Кыш

      Хосок нетерпеливо стучит костяшками пальцев по ажурному деревянному окошку:       — Отец! Вы слушаете?       Отец Джин свайпает из вредности пару сторис незнакомцев в инстаграм, ставит лайк на последнее обновление аккаунта Лиги Легенд и плавно переключается на одноименную игру.       — Я слушаю тебя, — равнодушно отзывается он — старается сохранять спокойствие, но нервозность лица, пришедшего на исповедь каким-то образом передается воздушно-капельным путем и ему самому.       Хосок вновь заводит свою шарманку.       Джин тихонько чертыхается про себя — сеть в будке плохо ловит и вайфая в церкви нет; дослушав монолог Хосока, он монотонно, с понимающей интонацией, повторяет его слова, надеясь, что тот найдет в этих понимающих интонациях утешение. С другими прихожанами обычно срабатывает.       — Я услышал тебя, сын мой, черные тени в ночи принуждают тебя к прелюбодеянию…       — К мужеложству, — поправляет Хосок.       — К мужеложству, — кивает Джин. — Тени нашептывают тебе во сне греховные мысли и склоняют к безумию, когда ты встречаешься со своей невестой…       — Именно так.       — Сын мой, тебе к врачу, не к священнику. Голоса в голове — не мой профиль, но я отпускаю тебе все грехи, раз уж ты пришел.       Воцаряется восхитительная тишина, Джин позволяет себе устало зевнуть и потянуться в надежде, что его прихожанин ушел.       — Вы отпускаете мне грехи каждый день, отец! — спустя некоторое время вежливо возмущается Хосок, напоминая о своем присутствии, довольно настойчивый человек.       — Возможно, тогда тебе не стоит приходить ко мне исповедоваться каждый день? — немедленно отзывается Джин, отрывая свои уставшие глаза от телефона, впервые за долгое время: — В любом случае, не поддавайся соблазну, верь всевышнему, будь стойким, не теряй надежду. И запишись на прием к врачу.       Сквозь частое переплетение деревянной обрешетки Джин видит, как Хосок прислоняет к острому подбородку ладонь и, задумчиво повторив за ним:       — Надежда…       Выходит прочь из церкви, вежливо распрощавшись со священником.       За высокими витражными окнами чернеет вечер, последний прихожанин наконец убрался домой, оставив Джина в тишине. Признаться, обычно он не позволяет себе подобным образом общаться с паствой, но Хосок за второй месяц его ссылки в провинцию слишком зачастил. Постоянный клиент. С его бесконечным кризисом ориентации молодой священник ощущает себя оператором колл-центра для оказания срочной психологической помощи.       Джин завершает день, наводит порядок в маленькой часовне, подготавливает зал к чтению воскресной проповеди и выходит на улицу, желая спокойной ночи монахиням, что неспешным бесшумным шагом идут позади него. Красный неоновый крест, установленный на коньке остроконечной крыши церкви зловеще возвышается над их головами среди темных осенних туч и красит непросохшие лужи под ногами кровавыми бликами. На молодого священника этот крест наводит скорее больше жути, чем божьей благодати. Он торопливо шагает в свои покои, к небольшому кирпичному дому на территории скромной католической церкви, подсвечивая свой путь фонариком на телефоне. Городское освещение по какой-то причине отказывается распространяться на этот участок, сколько бы он не вызывал муниципальные службы — фонари ломаются ровно через день, какая-то проблема с напряжением.       Джин ненавидит это место: промозглый ветер, навевающий с моря — неизменный, перманентный, громоздкие серые тучи и безрадостный промышленный городок целиком. Люди здесь работящие, но угрюмые, на взгляд столичного парня — излишне суровые, половина занята аграрным производством и работает на плантациях, другая занимается рыбной ловлей. Население в своем большинстве — люди за сорок и старики, молодежь бежит прочь в столицу, если хватает мозгов. Перспектив никаких — либо работать не разгибая спины в поле, либо плыть в море и горбатиться там, до руководящих чинов добраться могут самые настойчивые и дерзкие. Чон Хосок один из немногих молодых предпринимателей, которых он знает.       В тусклом лунном свете узкие, плотно застроенные улочки похожи на барахолку: все кажется неряшливым, изломанным, нагроможденным друг на друга. В городе, растворяющемся в стылых объятьях ночного моря, хозяйничает утробно воющий по безлюдным закоулкам ветер, а беспрерывный серый дождь призрачной завесой окутывает дома-муравейники работяг. Отбой в десять, подъем в шесть, а то и в пять утра. Наверняка немногие засиживаются здесь за сериалами до глубокой ночи или страдают от бессонницы, как жители мегаполисов. Город работает хорошо отлаженным механизмом, каждый человек в нем — маленький незаменимый винтик. Джин застывает перед окном, неприязненно всматриваясь вдаль, в черное непроглядное море и бледный лунный диск, а потом резко задергивает хлипкие жалюзи.       Церковь построена на самой высокой точке ландшафта, красный крест пронзает ночную мглу намного эффективней старого маяка на другом конце прибрежного района. А Джину с высоты его «владений» как на ладони виден весь городок.       Здесь он совсем один.       Порой ему страшно сбегать даже до унитаза. Он глядит на распятие над изголовьем своей кровати и бормочет перед сном молитву, чувствуя, как ползет по полу пробравшийся с улицы холодок. Ветер скулит и свистит под потолком, просачивается сквозь оконные рамы. Слышно, как дребезжит старая кровля и хлопает вдалеке неисправными ставнями сарай для хозяйственной утвари. Сквозняк щипает Джина за голые пятки, ползет за край рубашки по пояснице вверх, заставляя кожу вздыбливаться мурашками. Челюсть уже привычно начинает дрожать от ощущения взгляда за спиной, до жути страшно обернуться назад, глянуть на скромно обставленную комнату, которая никогда не кажется пустой. У Джина сердце заходится в испуганном, заячьем ритме, он начинает тараторить молитву, как Эминем в «Rap God» и, наспех закончив, заскакивает в свою сырую односпальную кровать так, будто кто-то собирается сцапать его за пятки. Он зарывается с головой в одеяло. Телефон. Главное что с ним есть телефон. Его портал в другой мир.       Каждый вечер происходит одно и то же: Джин трясется от липкого, необъяснимого страха и клянется перед богом, что будет безупречно исполнять свои обязанности, клянется, что будет непременно добр к Хосоку, если он решит наведаться к нему опять. Клятвы не работают, каждую ночь он проваливается в душные объятия кошмаров, напоминающих тяжелую одурь после наркоза. На него смотрят в упор, за ним наблюдают и ждут, он чувствует чужое хриплое дыхание на своей коже, чувствует прикосновения к лицу, шее — осторожные, исследующие. Кто-то водит по нему острыми когтями, пока он спит. Джин не может открыть глаза от накрывающей его сознание жути, он абсолютно беззащитен перед тем, кто сторожит его чуткий больной сон. Ему снится смерть, покойные родственники, сидящие у изголовья кровати, вкус гнилой еды, утробно завывающие кошки, много копошащихся под ногами кошек, его выпавшие зубы, которые он распихивает по карманам и черные вороны, что стучатся в окна. Он убегает от бешеной своры собак, такой нерасторопный и неуклюжий, они настигают его и раздирают в клочья, щелкая пенящимися слюной пастями. Джин визжит от ужаса и понимает, что визжит наяву, ему что-то не дает проснуться окончательно, вжимает в мокрую от пота кровать и наслаждается. Он слышит смех, низкий и утробный. Кто-то душит его, взобравшись с ногами на грудь. Джин задыхается, паникует, с усилием выдергивает себя из тяжелых объятий Морфея и вскакивает с кровати, явственно ощущая удушье. Он падает на пол как подкошенный, тело все еще спит. Воздух, ему нужен свежий воздух и люди, хоть кто-нибудь живой.       — Па-памаги-ите-е-е, — хрипит еле продравший глаза Джин, боясь оглянуться назад, на свою кровать.       Потому что оно все еще там.       В пижаме, с повязкой для сна, задравшейся на лоб, абсолютно дезориентированный и белый как мел, Джин бросается на улицу прочь из этого проклятого места, он причитает себе под нос слова, недостойные священника, громко испуганно охая. Он бежит, не разбирая дороги, наплевав на то, что абсолютно босой, что его могут увидеть монахини, что-то подсказывает ему: необходимо срочно драть когти. Инстинкт самосохранения. Джин целиком и полностью вверяет себя этому чувству, а потом, едва вылетев за пределы территории церкви, впечатывается во что-то твердое и падает на землю.       Он врезается в мужчину среднего роста и даже толком его не разглядев, одышливо выпаливает:       — Уходите, там опасно! Там… — он заполошно оборачивается и не видит позади ничего, кроме своего скромного кирпичного домика и потерянных на разном расстоянии белоснежных пушистых тапочек. — Оно…       Когда он все-таки успел напялить тапочки?       Молодой человек, непоколебимой скалой возвышающийся над ним, незаинтересованно уставляется в том же направлении. Его лицо молодо и не тронуто морщинами, а волосы, даже брови, полностью седые — это первое, что бросается в глаза.       — Оно там, — подтверждает он серьезной ровной интонацией.       — Эгхм, возможно, мне приснился кошмар, — неловко мнется окончательно проснувшийся Джин. Постепенно разум накрывает понимание того, насколько далеко в этот раз его загнало буйное воображение. Первое место в топе пробуждений. Выстрелил из койки как заяц в охотничий сезон.       — А может и кошмар, — соглашается седой незнакомец, какой-то он слишком согласный со всем. — Вы новый священник?       — Да. Ким Сокджин, — Джин встает на ноги, отряхивая ладони и грязь со своей пижамы: — Вы интересно одеты, — замечает он, мимоходом оглядывая незнакомца.       Он одет в широкое белое хаори, длинные темные хакама в складку и деревянные гэта на босу ногу, неужто японец? Талия перетянута широким поясом, но при этом подо всем его традиционным разнообразием под хаори виднеется обычная черная футболка и фаллообразная нефритовая подвеска на толстом кожаном шнурке.       — Я шаман. Мое имя Мин Юнги, — сухо отвечает незнакомец, с равным интересом наблюдая за тем, как Джин чистит свою фланелевую пижаму с черепашками-ниндзя.       — Как неожиданно. Приятно познакомиться.       Мин Юнги в ответ драматично молчит, впечатление такое, что ему не приятно познакомиться.       — И давно это с вами происходит? — спрашивает шаман, открыто разглядывая сонную физиономию напротив, Джин в свою очередь близоруко щурится, чтобы хоть как-то рассмотреть его по-кошачьи мягкие черты лица.       — С первого дня, — уверенно отвечает он, не совсем уверенный, на что именно отвечает.       — Кыш… — раздраженно бросает Юнги в сторону и недовольно оборачивается за спину.       — Э?       — Я не вам.       — А кому?       — Неважно.       Мин Юнги таращится на домик Джина за его спиной, как немигающая кошка в пустой угол. У него неприятный цепкий взгляд, по-звериному хищный, он с равной периодичностью дергает кистью своей руки так, будто ему что-то лезет в лицо, при этом сохраняя вид абсолютно грозный, стоически невозмутимый. Джина до костей пробирает нелепость данной ситуации, его ступни начинают стыть в тонких тапочках на сырой земле, но отчего-то не хочется прощаться с Мин Юнги. Слишком уж самоуверенно он выглядит. Так, будто что-то знает.       — Дайте мне свой номер, — говорит Юнги, все также таращась ему за спину. — Я вам напишу в катоке. Мой контакт вам пригодится.       И это действительно так.       Джин измучен некачественным сном и ошеломляющим пробуждением, он проводит воскресную проповедь, его беспокойный и отрешенный взгляд бродит призраком где-то в пространстве. Нельзя раскисать и поддаваться слабостям, он отвечает за заботу, наставление и духовное учение всех прихожан вверенной ему церкви. Но вместо этого слишком много думает о себе, забывая о том, что в первую очередь он священник. Джин венчает молодоженов, а после занимается другими важными делами его паствы. Он знает, что кошмары его — следствие смены обстановки, перемены привычного уклада жизни, в этом сером городе в целом все неблаготворно влияет на его ментальное состояние, поэтому он договаривается с собой каждое утро, когда залпом глотает безвкусный быстрорастворимый кофе. Джин слишком впечатлительный и пугливый. Он простой сеульский мальчик, искушенный благами цивилизации. Возможно, ему следует отвлечься на ремонт, хотя бы отладить хлопающие по ночам ставни. Следует начать вливаться в данность.       Он смотрит на себя мимоходом в зеркало: его красивое лицо осунулось, выразительные карие глаза глядят устало и затравлено. Проводит пятерней по отросшим густым волосам и утыкается лбом в свое отражение — слишком, слишком много у него появилось новых седых волос, даже на височной части головы. Кошмарное открытие.       В конце дня Джин вежливо прощается с тремя пожилыми монахинями, не без тоски провожает их ярко-белые в темноте головные покрывала. В компании, пускай и совсем немногословной, он не чувствует себя брошенным на произвол судьбы. Монахини мерно идут в одну сторону, плавно, совсем невесомо, будто парят над землей, он дергано шагает в другую. Напрямую к пустому дому, растворяющемуся во мраке ночи. Джин сверлит его неприязненным взглядом и нервозно перебирает в кармане истертые четки кривыми пальцами. Ночью кошмары и удушье повторяются вновь. И во все последующие дни тоже.       Джин не может больше сомкнуть глаз. Ему страшно спать, он знает, что непременно его одолеет тяжелое сновидение, полное скверных ощущений и ужасов. Непонятная тревога, волнение заставляет его вскакивать с постели, бросаться к окну, жадно глотая прохладный ночной воздух, пытаясь остыть, расслабить натянутые нервы. Он ворочается без сна в четвертом часу ночи, голову его распирает изнутри, а сухие глаза просят отдыха. Обессиленный, выжатый как лимон, он садится на кровать, в который раз за ночь, она внезапно с громким треском, таким, что сердце в пятки, рухает под ним, будто кто-то подпилил ножки. Джину приходится встать и включить свет — разобраться со старой рухлядью. По крайне мере, теперь есть, чем заняться. Очередная бессонная ночь в копилку. Его физическое состояние в данный промежуток времени крайне изнуренное, однако с недавних пор после сна он ощущает себя еще хуже. У Джина ломается телефон, он обнаруживает это, когда ему удается разобраться с кроватью. Плюс один гадкий сюрприз: его портал в другой мир лежит, подключенный к розетке с опасно вздувшимся аккумулятором.       Именно после этой ночи, последовательно и постепенно у Джина начинает ломаться сразу все: плита, холодильник, микроволновка, тостер, останавливаются часы, протекает унитаз, отказывается работать смеситель в душе, прорывает трубы.       Молодого священника будто одолел какой-то демон разрушений.       Ему нельзя жаловаться. Некому и незачем. Пускай он и делится переживаниями с монахинями ежедневно, но это в любом случае равноценно разговору со стенами: они всегда с интересом внимают каждому его слову, но в ответ не смеют и рта раскрыть. Довольно своеобразные женщины, но к ним он успел привыкнуть, Джин всегда с благодарностью принимает безмолвную помощь безропотных монашек, плюс ко всему каждый день они угощают его ланчем и ужином. Это помогает отвлечься и функционировать в качестве священника так, как он должен. Пожилые монахини не знают устали, вот и он должен также. А проблемы со сном и с испорченной техникой… Это все мирское, для существования служителю церкви необходим самый минимум. Бог испытывает его.       Однако древний унитаз приходится менять, а телефон покупать заново.       Спустя несколько недель, одолеваемый чувством безысходности (и скукой), Джин набирает номер Мин Юнги. Джин католик, но к другим конфессиям и религиям относится с глубоким уважением. Ко всем, за исключением сектантов, он искренне надеется, что Мин Юнги не руководит здесь культом имени себя. Сам отец Джин, к слову, далек от святости, но он всего лишь человек, он работает над собой изо всех сил (когда как). Хороших людей не существует. Не бывает непорочных, добрых и альтруистичных до мозга костей. Есть те, кто знает, как прятать ото всех свою горькую сердцевину, уродливое человеческое естество, маскировать его под жирным слоем крем-брюле. Крем-брюле у отца Джина отличное. У него прекрасный лик и харизматичная личность, он привык быть на хорошем счету у всех за просто так, хотя порой он несдержан и язвителен, в некой мере самовлюблён, высокомерен, любит принимать на грудь, лениться в кровати, играть в онлайн-игры… Как священник он должен нести своей пастве не только слово божье, но и сострадание, любовь, отеческую помощь. Действовать сердцем, наполненным любовью к человеку, пускай он совсем молод, но должен быть наполнен знанием… Ему было легко следовать светлому пути тогда, когда он находился дома, в Сеуле. В глухом городке, в котором он вынужденно кукует и вдобавок мерещится всякое, образцовым служителем бога быть как-то не особо получается. Но это не страшно. Все грешки отца Джина успешно творятся в тайне, так как он прекрасный лицедей и мастер конспирации.       Поэтому он с уверенностью набирает номер знакомого незнакомца.       — Экстрасенс Мин Юнги?       — Шаман, не экстрасенс.       — Это отец Джин. Новый священник Ким Сокджин. Кхм… когда-то вы сказали, что ваш номер мне пригодится. Что вы имели ввиду?       — А по какому вопросу вы ко мне обращаетесь сейчас?       Из Мин Юнги лишнего слова не вытянешь, Джину приходится отбросить гордость и предрассудки, впервые озвучивая вслух то, что давно поселилось в его голове:       — Творится какая-то чертовщина. Ломаются вещи в моем доме, каждую ночь мне снятся кошмары… Я… будто предчувствую что-то плохое.       Мин Юнги посещает его дом на следующий день, руки в карманах широких штанов, голова расслабленно склонена вниз, у него плохая осанка, но ему это, как ни странно, к лицу. Добавляет какой-то первобытной мужественности. Юнги осматривает дом священника без интереса, вертит в руках кружку с дораэмоном за кухонным столом, вразвалочку проходит в спальню, уставшим безразличным взглядом рассматривая каждый угол. Джин не смеет и пикнуть, Мин Юнги тоже помалкивает, жужжат под потолком только назойливые мухи, неистребимые, гадкие создания, которые изводят священника в дневное время. От шамана пахнет табаком и благовониями, на запястье его намотаны деревянные четки, они трещат когда он берет что-то в руки, чтобы рассмотреть или беспардонно понюхать. Никаких шапочек из фольги, кинжалов, спиц и прочих спецэффектов. Какие-то ролевые игры в риэлтора и арендатора: предложенный в данный момент вариант жилища Мин Юнги крайне не по душе.       — Не думал, что священники играют в видеоигры. Разве вы не должны жить скромно?       — Эта приставка и есть само определение скромной жизни, знаете сколько ей лет?       Юнги отрешенно кивает, на отвали соглашаясь с ответом, с некой толикой удивления разглядывает коллекцию фигурок фанко поп на книжной полке.       — Ему нравятся ваши игрушки. И приставка. К ним он не притрагивается, заметили?       — Он?       — Да, ваш демон. Призрак, полтергейст, сущность — называйте, как угодно.       Джин скромно ютится на стуле у кровати, нервозно перебирая край своей черной рясы, в руке его крепко сжата пластиковая мухобойка. Он хмурится возмущенно — ему явно хотелось услышать что-то другое, более приемлемое для здравомыслящего человека.       — Я ждал от шамана подобных слов, но, извините, в паранормальные силы не верю. Может вы сможете дать мне какое-то научное объяснение?       — Священник просит шамана дать научное обоснование его очевидной проблемы с демоном? Забавно. В бога тоже не верите?       Джин слегка медлит, прежде чем в сердцах оскорбиться:       — Конечно же верю!       — Прекрасно. Если ваша вера сильна, она вам поможет. Могу сказать только то, что ваш сосед опасен. Имейте ввиду, что он питается вашим страхом и любыми негативными эмоциями. Он не может добраться до вас в физическом мире, но…       — Но?       — КЫШ! — неожиданно рявкает Мин Юнги, яростно оборачиваясь за спину, откашливается, и, как ни в чем не бывало, сипит своим прокуренным голосом дальше:       — Ваше эмоциональное состояние, мысли, сны — на них он может влиять напрямую. Старайтесь контролировать свои эмоции, не поддавайтесь необоснованному страху.       — То есть ваш совет — просто не бояться «демона»?       — Именно так, — Юнги резко проводит ладонью возле своего бледного лица, будто отмахивается от незримого прикосновения. — Распятия и молитвы ему не страшны, иначе бы он не смог находиться на территории церкви. Я дам вам оберег, храните его под подушкой ночью и носите с собой днем.       Мухи жужжат в тишине, бьются об окна, лезут в лицо. Никакая отрава этих тварей не берет. Джин раздраженно фыркает, воинственно отмахиваясь от наглых насекомых своей мухобойкой и берет в свободную руку шаманский амулет — красивый, плотно сложенный конверт из красной атласной ткани со сложным плетением из шнурков. Да, он действительно собирается использовать этот языческий элемент по назначению. Никто не узнает. Это только между ним, богом и Мин Юнги.       — И знаете, далеко не каждый может чувствовать их присутствие. Он ощущает обратную связь и поэтому дает о себе знать. Возможно, вы даже сможете его увидеть.       — Не хочу я никого видеть, — Джину хватает трех секунд, чтобы разнервничаться. — У меня суперспособности? Я тоже экстрасенс, вы это хотите сказать?       — Я не экстрасенс, я шаман. Амулет стоит восемьдесят тысяч вон, за вызов еще сто.       Вот это обдиралово.       Мин Юнги на своих серьезных кошачьих щщах искусно втюхивает священнику свой хэнд-мэйд и неторопливо плетется восвояси, увязая деревянными гэта в сырой почве. Джин издалека слышит, как он шипит себе под нос:       — Кыш-ш-ш… Кыш!       Странный он парень, конечно.       Джин провожает упрямым взглядом его седовласую макушку. Стоит рядом со своим домом так долго, что монахини выходят на крыльцо церкви напротив и дружно уставляются туда же, куда и молодой священник. Дует прохладный осенний ветер, не слышно ни птиц, ни звуков города, только шум тяжелых крон деревьев и вой. Заунывный вой ветра. Шаман ездит на белом хендэ тусоне, комфортный семейный автомобиль. Он курит рядом со своей машиной присев на корты и критично разглядывает шины. Садится и уезжает, оставив священника наедине с демоном и монахинями. Даже после его ухода Джину мерещится, как этот бледнолицый угрюмый шаман басовито ругается в пустоту, экспрессивно всплескивая руками:       — Кыш-кыш…       Отчего-то хочется, чтобы он остался.       Джин не уверен, то ли это самоубеждение работает, то ли амулет за восемьдесят тысяч вон действительно обладает магическими свойствами, но ночью ему не снится ничего. Он ворочается как обычно до четырех утра, а потом проваливается в сон и, какое счастье, по-настоящему отдыхает.       — Госпожа Ли умерла этой ночью… — обращается к нему ее невестка, завтра Джину предстоит провести погребальную службу, с утра мысли его заняты смертью жены местного политика, сгоревшей от рака. Он растворяется в запахе ладана, впервые за долгое время спокойный и умиротворенный, сосредоточенный на своих делах. Амулет, сокрытый под его католической рясой словно источает мерное, уютное тепло. Вечером ему приходится спуститься вниз, к городку, чтобы поесть, монахини, занятые подготовкой церкви к похоронам не подходили к нему в этот день ни на шаг, что означало никакого ланча и ужина. Джин прекрасно справляется с готовкой и сам, но к хорошему быстро привыкаешь.       Возвращается он поздно, позволяет себе засидеться перед телевизором в тихом семейном ресторанчике с блюдами из морепродуктов, разговорившись со старым рыбаком. Седлает дряхлый мопед и едет обратно в свою безрадостную обитель. Честно, он до сих пор удивляется, что этот громкий казенный драндулет все еще на ходу. Джин заезжает на территорию церкви: красный неоновый крест и всепоглощающая темнота. Проклятые неисправные фонари. Щербатый лик луны украдкой выглядывает из-за облаков, скалится в издевательской ухмылке. Джин забегает в дом сверкая пятками, ему страшно бродить одному по безлюдной территории храма под громким шумом ветра в деревьях. Он умывается и чистит зубы, избегая своего отражения в зеркале. В тускло освещенной ванной комнате он боится всего, совсем как маленький ребенок, впервые посмотревший ужасы. Вчера, после визита Мин Юнги он ощущал себя намного увереннее и смелее. Все будет хорошо. Как прошлой ночью. Самоубеждение, не очень смелое, но действенное, в некой мере срабатывает. Он укладывается спать, уповая на то, что все вернется на круги своя. Аккуратно запихивает теплый амулет под подушку и постепенно проваливается в сон, стараясь думать о хорошем, о будущем. Неплохо было бы съездить в отпуск заграницу, заказать новую приставку, навести порядок на территории церкви, организовать для паствы полезное благотворительное мероприятие…       — Выброси, — грозно рявкает ему некто в самое ухо и Джин подскакивает в кровати, тут же просыпаясь. Совершенно один в черноте ночи.       Проверяет часы — он задремал максимум минут на десять. Сердце болезненно колотится в груди, неприятное, склизкое чувство жути охватывает его полностью.       Сквозняк пронизывающим холодком тянет к нему свои тонкие цепкие руки.       Джин слишком явственно чувствует как он торжествует во мраке. Все мысли разом исчезают из головы, будто его вздернули за ноги и окунули в емкость с формалином — никаких звуков окружающего пространства, а смотрит он на комнату как сквозь толщу воды. Как кукла. Ни чувств, ни эмоций, одна усталость. Он нашаривает будто не своей рукой амулет под подушкой, встает с кровати, как марионетка, шагает в ванную и смывает его в унитаз, глядя равнодушным безжизненным взглядом как красный конверт всасывает канализационная система. Джин медленно уставляется в зеркало и не узнает себя.       — Ты был бы моим спутником ночь за ночью, пока не истлел как старуха Ли… — слышит он шепот в самое ухо и не может сделать вдох.       Он зол и хочет проучить       Джину внезапно не страшно, ему все равно. Он спал и проснулся. Но ощущает себя так, будто все еще спит. Тело и сознание его находятся в трансе.       Извилистая дорога, ведущая от церкви к морю лихо закручивается — крутой подъем к отвесным скалам. Вдалеке виднеется серая муть взволнованного океана. Соленый запах и вечерняя прохлада щипают ноздри. Побагровевшую луну едва видно за черной завесой серых туч у самой кромки темной воды.       Вглядываясь в буйные шипящие волны далеко внизу, Джину кажется, что он глядит в саму бездну. Погода портится, холодный ветер с моря дует прямо в лицо, принося с океана ледяные капли. Джин, не обращая внимания ни на что, бредет к самому пику скалистого утеса, останавливаясь у края. Хлопковая пижама на худом теле шуршит от встречного ветра. Ему нужно сделать всего один шаг, чтобы разорвать тонкую вуаль, отделяющую от запретной грани. Он не знает зачем — эта потребность возникла случайно, как сходить в туалет ночью — ты никуда не денешься от желания справить нужду. Тебе придется что-то с этим сделать. В данный момент единственное, что необходимо сделать Джину — сделать шаг в пустоту. Спрыгнуть вниз со скалы.       — Давай, — нетерпеливо шепчет ему на ухо кто-то незримый для этого мира. — Чего медлишь, святоша?       Джин бросает последний взгляд вверх — облака словно в панике несутся вдаль, прочь от хищного ночного неба. Он глядит на самого себя со стороны и недоумевает: какого черта? Слишком поздно одурманенный дьяволом рассудок осознает, что творит его погруженное в транс тело.       — Это сон… — мычит он занемевшим ртом, отчаянно мотая головой.       — Отнюдь нет, — воздух колышется совсем рядом, низкий мужской голос с надменной хрипотцой ласково касается слуха. — Ты не спишь. Совсем скоро я встречу тебя дома.       — Дома… — повторяет за ним Джин, внутри становится так понятно и спокойно, что он просто шагает вперед.       — Эй?! Падре!       Мин Юнги резко дергает его за ворот пижамы и Джин больно падает назад, ободрав спину о скальную породу. Из него вышибает дух и одновременно начинают привычно функционировать все органы чувств. Гвалт бушующего моря и ветра заставляет съежиться, дезориентированная голова идет кругом. Где он? Запрятанное вглубь сознания чувство страха касается ледяными пальцами затылка, растекается по спине, превращаясь в жалящие мурашки. Паника пенящейся волной поднимается в груди, без труда сметая хлипкую плотину самообладания, подточенного хронической бессонницей. Джин заходится истошным криком, не осознавая, как добрался до этого места, и каким образом его настиг Мин Юнги.       — Тихо… Все в порядке, ты просто лунатил… — Юнги тянет его вверх и заставляет встать на ноги, толкает в обратную сторону от скалы, не позволяя смотреть вниз.       Джин не просто лунатил. Его сюда привели. Голос в его голове — не выдумка, он слышал его наяву.       — Мой дом находится неподалеку, — говорит Мин Юнги и добавляет между делом вяло и уставше: — Кыш.       Эту ровную не окрашенную никакими эмоциями интонацию можно назвать успокаивающей, Джина начинает колотить ознобом, зубы стучат, он и не замечает, в какой момент намертво вцепился в руку шамана как в спасательный круг. Мин Юнги ощутимо ниже, поэтому приходится неудобно завалиться набок. Постепенно Джин начинает чувствовать, что у него невообразимо дико болят ступни — босые и замерзшие насквозь. Ободранные камнями, сухими ветками и редким мусором. По пути он замечает свой бесхозно брошенный мопед в кустах и просит Юнги захватить его с собой. Еще не хватало, чтобы с него потом спросили за этот кусок металлолома. Джин приходит в себя. Когда он попадает в салон комфортного и просторного автомобиля, это нагретое кондиционером место кажется райским уголком. Несмотря на то, что за окном все также царит непроглядная ночь, наглый красный месяц кровожадно скалится в небосклоне, а яростное море настойчиво бьется о скалы. У Мин Юнги в салоне авто пахнет лимонным ароматизатором и прокуренными креслами — это единственное, на что сейчас хочется обращать внимание.       — Как ты нашел меня? — интересуется Джин с заднего сидения, отбрасывая вежливые обращения и расшаркивания.       Мин Юнги сосредоточенно выруливает со стихийной стоянки, под шинами шуршит гравий, он неспешно закуривает, приоткрывая окно и впуская в салон ночную прохладу.       — Они сказали мне, что ты здесь.       — Они?       — Духи моих предков.       Джин удовлетворенно кивает. Духи предков — это хорошо. Очень понятно и ясно как день.       Мин Юнги живет один и дом его действительно находится неподалеку от скалистого утеса. Должно быть рядом с обрывом и морем жить еще страшнее, чем в глуши Джина. Хотя вряд ли Юнги станет бояться хоть чего-нибудь. Он ждет, пока его гость грузно выберется из машины — довольно неудобно бродить по улицам раздетым и босым посреди осени. Джин с любопытством озирается по сторонам — Юнги живет в ханоке, традиционном корейском доме, расположенном буквой П, участок вокруг густо засажен кедром, так внутренний двор его надежно защищен от дыхания моря. Тихо и умиротворенно, мягкая подсветка в виде наземных светильников вдоль красиво выложенных садовых дорожек и подвесных фонарей заставляет вдохнуть полной грудью. Джин скукоживает озябшие пальцы на ногах, пока ступает по твердому камню, разглядывает вездесущие грозные статуи, высеченные из камня. Обитель Юнги похожа на буддийский храм в миниатюре.       Он не говорит ему ни слова, деловито выдает одежду для сна, аптечку, обработать царапины, показывает ванную комнату. Дом внутри выглядит намного современней, чем снаружи, пускай основной элемент интерьера — дерево. Обставлен довольно просто, минимум мебели, максимум свободного пространства. Мин Юнги неплохо промышляет самодельными амулетами и вызовами на дом.       — Эта… Тварь пыталась меня убить? — спрашивает Джин, когда кратко пересказывает свои смазанные мороком воспоминания. Юнги разжигает сладкие благовония и отстраненно глядит на пламя свечи, стоящей на кухонном столе, его повсюду окружает огонь и свет.       — Думаю, его разгневала моя помощь и твоя попытка сопротивляться.       И только поэтому он решил его загубить.       Как старую надоевшую игрушку.       Джин настолько возмущен этим фактом, что засыпает почти сразу же, как только только его тело укладывается на жесткий футон. Во владениях Юнги его не пугают ни ветер, ни звуки шагов в пустом доме, ни хлопающие ставни. Но каков же этот демон все-таки ублюдок. Джина! Беззащитного, безвредного! Убить! Да за что? Вздор. Он сердито ворочается из стороны в сторону, да так и засыпает под вибрации своей бессильной злости. Достало.       Просыпается он живым и выспавшимся. Спешит на мопеде в церковь со свежей головой, позитивно настроенный хоронить безвременно почившую госпожу Ли. Кошмары всегда случаются с ним ночью, поэтому он абсолютно бесстрашно и нахально заявляется на территорию храма: ну-ка глянь, я жив! Я не боюсь! А вечером, наперегонки с сумерками, весь в поту сбрасывает первые попавшиеся под руку вещи и решительно тарахтит на мопеде обратно к Мин Юнги.       Молчаливый шаман его не приглашал к себе жить, не предлагал помощи с демоном, не заикался о том, что Джин может у него остаться дольше, чем на ночь, а с утра даже не попрощался. Чесал заторможенно свои сонные глаза, пока чиркал зажигалкой возле лица, сигарета его интересовала намного больше изобильно сыпавшего благодарностями гостя. Джин льстил и подмасливал хозяина дома так, как только он умел, потому что знал, что не будет защищен в мотеле или в любом другом месте. Еще утром можно было понять, что гость обязательно вернется. Отец Джин изволит жить в вашем прекрасном доме, вам выпала огромная честь позаботиться о его безопасности.       Кедровый шаманский лес безмятежный и сонный, его встречает редкий стрекот незнакомых птиц и освежающий хвойный запах. Никакого воя, гула в верхушках деревьев и карканья воронов. Джин видит Юнги на деревянной террасе, возле входных дверей, к его большому удивлению, шаман обнаруживается не один, в незнакомой компании. Он умиротворенно и сосредоточенно плетет что-то замысловатое из плотной красной веревки, поджав под себя ноги в позе лотоса, а по обе стороны от него сидят два юных парня. Они хихикают и тихо щебечут каждый что-то свое, в правое и левое ухо Юнги. Как прилипшие к своему папе-кормильцу птенчики. Очень мило, Джин не знал, что у угрюмого шамана есть родственники, возможно младшие братья.       — Добрый вечер, — скромно и неуверенно здоровается он сразу со всеми, сконфуженный присутствием незнакомцев, наглости у него значительно поубавилось — вдруг ему не найдется места в чужом доме, полном гостей?       Парни, прилипшие к Юнги одновременно затихают и с любопытством выпучиваются на Джина в ответ.       — А ну кыш, — шикает Юнги, когда тот, что поменьше наваливается на него всем своим корпусом и залихватски закидывает руку на шею.       Мелкий жмется к шаману кокетливо, озорно поглядывая на священника, застенчиво улыбается в отворот ханбока Юнги и Джин невольно замирает, хотя лучше бы отвел взгляд. Мелкий уставляет на него свой восторженный немигающий взор. Глаза его — непроглядная тьма. У мелкого засранца глаза как две маслины. Черные, без радужки, без белков.       Сумка с вещами плюхается на каменную дорожку бесхозной кучей.       Склеры. Это должно быть черные склеры или линзы. Джин любит косплей, он знает все эти хитроумные приблуды. Абсолютно черным глазам можно найти объяснение. Как и рогам.       — Они среди нас. Дьявол среди нас, — говорит спокойно Юнги, когда замечает замешательство на его лице.       Тот, что покрупнее вопросительно вертит головой и блестит черными глазами в сторону Джина. Мертвые погасшие глаза, зияющие пустотой и широкая улыбка от уха до уха. Во рту его — ряд острых клыков, насаженных друг на друга, как у акул. Он завороженно пялится на Джина, как голодный школьник на жареные сосиски и ни с того ни с сего начинает гулко утробно хихикать. Улыбка его расползается шире и шире, демонические глаза будто тянут душу прочь из тела, отвратительное, ужасающее зрелище, от которого неимоверно сложно отвести взгляд.       Джин разворачивается в обратную сторону и бежит к мопеду, позабыв о своих брошенных на произвол судьбы вещах. В его сумке пижама, пара трусов и зубная щетка — плевать. Джин уверовал именно в этот день. И сейчас ему жизненно важно припасть к алтарю с молитвой господу. Зло живет бок о бок с ним. Дышит в затылок, терпеливо ждет. Он смотрит в темноту, темнота смотрит в ответ.       Джин решительно седлает груду ржавого железа и застывает на месте — он не может вернуться в церковь. Там хуже. Растерянный и весь мокрый от ужаса, он сидит в тишине сгущающихся сумерек, вцепившись намертво в руль и пускает скупую слезинку от жалости к самому себе. За что ему все это? За какие грехи? Неужели в жизни также, как и в американских триллерах, первыми погибают главные красавцы? Он глубоко дышит свежим воздухом, утирая свои горькие мужские слезы и, когда становится совсем темно, плетется понуро обратно к дому Юнги. Из двух зол он выбирает то, что пока что не пыталось его убить. В этом городке он лишился множества психологических барьеров, что воздвиг самостоятельно и которые безжалостно ограничивали свободу его мысли. Например, теперь он очень открыто воспринимает демонов и прочих дьявольских отродий.       — Маленького я нарек Чимином. Тот, что крупный — Чонгук, — представляет своих демонов все также невозмутимо плетущий амулеты Юнги.       Этот «маленький» на Джина производит впечатлением самого говнистого существа на белом свете, он пучится на священника не мигая, чему-то гаденько ухмыляясь себе под аккуратный нос, в то время как «тот, что крупный», неотрывно глядит на него, на этого Чимина, и что-то многообещающе бубнит на незнакомом и жутком клокочущем наречии.       — Ты дал им имена? — нервно сглатывает Джин, поправляя душный ворот рясы.       — Ну да, много чести звать их так, как они сами этого желают. Раз уж они грешат на корейской земле, пускай носят соответствующие имена.       — Так значит, ты призываешь демонов?       — Нет, — говорит Юнги, глядя прямо в глаза. — Они сами находят нас. Чимин ко мне прицепился еще в школе, а потом притащил откуда-то Чонгука. Ему стало скучно одному.       Мин Юнги удивительно разговорчивый в этот вечер.       Джин обращает внимание на рога, венчающие высокий лоб Чимина, они крупные, саблеобразно изогнутые, черные у основания и бордово-красные на концах, с многочисленными толстыми поперечными утолщениями в виде валиков. У Чонгука не рога, а рожки, едва прорезавшиеся на лбу, как у козленка. Он делает вывод, что Чимин намного старше. Их всех.       — То есть демон из моей спальни может пригласить в гости друзей?       — Не исключено, но далеко не каждый демон будет готов делиться своим кормом.       — О господи…       Возможно эти безумные события происходят с Джином потому что его вера не особо сильна и священник из него так себе… Может быть, бог направил на него жалобу в департамент ада и теперь его на каждом углу поджидают черти, которым не терпится заварить крепкий бульон из нерадивого служителя господа. Неужели каждому грешнику действительно сполна воздастся за все деяния после смерти и заранее уготовано место в царстве, где господствует абсолютное зло? И, поскольку демоны существуют, предстоит ли ему стерпеть несметное количество мучений и страданий в наказание за одну короткую грешную жизнь на земле? Бесы будут терзать его душу и тело, а он тонуть в потоках кипящих грешников, наглотавшись едкой ядовитой падали… Глухой, немой, слепой, способный ощущать лишь боль…       Чонгук поднимается на ноги, вытягиваясь во весь свой немалый рост. Наглый, резкий, убийственный, тяжело спрыгивает с террасы на выложенную декоративным камнем дорожку, нарочито медленно цокает крупными черными копытами к Джину, подмахивая себе гибким ворсистым хвостом, останавливается напротив, свысока бросает уничижительный взгляд, предупреждающе выпячивая широкую мускулистую грудь.       — Почему твои демоны одеты как модели с показов Рика Оуэнса?       — Они любят моду, делают что хотят и блуждают там, где им приспичит. Понятия не имею, откуда они берут эти вещи: воруют, телепортируют, придумывают из воздуха — возможно все сразу.       Чимин возмущенно куксится и резко цепляется острыми когтями за традиционный ханбок Юнги, будто ему не нравится, что о нем говорят в третьем лице в его присутствии. Джин замечает, что шамана вокруг туловища крепко обвивает хвост: хвост Чимина длинный и остроконечный, черный и кожаный — у Чонгука хвост волосистый, с пушистым густым кончиком, как у выдуманного единорога. Кончик хвоста Чимина напоминает острый металлический наконечник копья. Юнги отмахивается от него, такого юркого и вездесущего, как от назойливого живого хлыстика, теперь уже понятным и объяснимым взмахом руки.       — Могу я пожить у… вас?       Чонгук шумно дышит большим носом прямо в затылок, его дыхание горячее, обжигающее, он вполне осязаем, и от него, вроде как, пахнет сладким шампунем для волос. Демон чутко обнюхивает священника как пес-сапер. Джин чувствует, как у него трясутся колени: что, если это существо его укусит или свернет шею? Для Чонгука, его внушительной комплекции это тоже самое, что прихлопнуть бестолковую курицу в курятнике.       — Да, можешь. Это пойдет тебе на пользу, твоя духовная сила довольно быстро растет…       — Ты будешь меня тренировать в бамбуковом лесу, учитель? Я буду закалять тело под ледяным водопадом, а ты колотить меня лысого деревянной палкой, хе-хе…       Все трое пропускают его шутку мимо ушей и дружно, один за другим заходят в дом.       Джин ужинает в компании тех, кто невидимой тенью скитается среди людей, оскверняя и искушая человеческие души. С демонами, что творят зло более жуткое, чем самые отъявленные мерзавцы в мире живых… Что ж… Чимин и Чонгук не дергают священника за нервы, заставляя бояться, тревожиться, не находить себе места, как тот ужас, что сидит в его каморке возле церкви. Демоны Юнги очень одомашнены. Они топчутся возле холодильника, копытами по керамической плитке и, набрав в охапку снэков и газировки, взвиваются к потолку галдящей хихикающей сворой. Испаряются в воздухе черной дымчатой воронкой, на пол уныло шмякается выпавшая из чьих-то лап упаковка с мармеладом. Шаман и священник молча заканчивают принимать пищу и убирают со стола. Юнги уходит в сад, оставляя дом в полном распоряжении гостя. Джин наблюдает за ним сквозь большое окно в гостиной: он разводит костер в специально отведенной для огня площадке и усаживается напротив яркого пламени, его губы быстро двигаются, словно он зачитывает молитву, взгляд кажется отрешенным, как в трансе. Его бледное лицо и седые волосы красит то в красный, то в оранжевый цвет. Страшно упускать шамана из виду, особенно когда в соседней комнате визжат и хихикают козлоногие демоны.       Джин готовится ко сну в уже привычной для себя комнате, несмело берет в руки истертый временем томик Библии и погружается в неторопливое чтение, наслаждаясь тишиной. Мысли его уносятся в лучшие места, а зрение сосредотачивается на мелких буквах, он вздрагивает когда краем глаза замечает, что на него из-за приоткрытой двери таращится маленькое лицо со сверкающими в темноте глазами. Сколько он там сидит? Чимин злорадно улыбается Джину, не моргает и не двигается, просто сидит и подглядывает, с каким-то невероятным предвкушением. Его лицо белеет в полумраке, черные провалы глаз тянут в себя. Ладно. Джин вновь опускает взгляд в Библию и дергается от неожиданности — Чимин неслышно подполз ближе, когда он отвлекся. Теперь наглый рогатый демон сидит в его ногах. И смотрит так, что душа в пятки, изливая зловещую черноту в его глаза, ясные и карие. Сердце колотится испуганной птицей. В чертах лица демона проскальзывает насмешка, ядовитая издевка. У Джина учащается дыхание, а рот немеет от страха, демон затеял что-то нечистое, не просто так ведь он к нему заявился?       Джину хочется его пнуть.       Чимин, тихонько хихикая, пристраивается к его футону еще ближе, к самой голове, склоняется сверху и показывает длинный язык, который выползает из его маленького пухлого рта, также, как кобра поднимается из горшка под звуки флейты заклинателя змей. Десять, тридцать сантиметров, пятьдесят… Обмершего от страха Джина захлестывает азартный интерес — сколько еще? Насколько длинный этот проклятый язык? Он поправляет оправу очков элегантным взмахом кисти, внимательно таращась в зубастый рот демона, приподнимается на локоть, с него соскальзывает легкое одеяло. Демонстрация ужасов не срабатывает и Чимин яростно хмурится, но в этот же момент в раздвижных дверях драматично образовывается Чонгук. В мгновение ока он материализуется рядом с Чимином и, бросая на Джина коронный уничижительный взгляд сверху вниз, со стоном лижет выпавший розовый язык дружка, сплетая с ним свой, такой же длинный и влажный. Джин тут же отводит взгляд, будто ему плеснули в лицо водой. Чимин гадливо и тоненько хихикает, нетерпеливо седлает верхом увлеченного Чонгука, не сводя при этом глаз с человека:       — Ки-ки-ки-ки-ки-ки…       — Гы-гы-гы-гы-гы-гы… — гулко вторит ему довольный произведенным эффектом Чонгук.       Джин зажмуривается и отворачивается к стене, зарываясь с головой в одеяло. Он слышит хлюпающее чавканье и обрывистые животные стоны. Мерзкое шипение и хрюканье. Настораживается, когда до него доносятся быстрые мокрые шлепки и думает: да нет, не может такого быть! А потом, изнемогая от истинно человеческого любопытства, поворачивает свою голову и видит то, что не должен видеть. Проклятые адские отродья! Он задыхается от возмущения. Потусторонние гады кувыркаются бок о бок с ним, как безмозглые животные в сезон размножения, позабыв обо всем на свете… Джин вылетает из комнаты, захватив одеяло, подушку и Библию, за ним не следует никто — слишком уж эти двое увлечены телами друг друга.       Он готов поклясться, что слышит, как их паскудные смешки и стоны отскакивают сразу от всех стен в доме. Неужели Юнги вынужден слышать это ежечасно?       — Они несносные и неуправляемые, не обращай на них внимания, — сочувственно произносит он, замечая растерянного Джина в гостиной. Звуки из спальни доносятся весьма однозначные. — Без зрителя им быстро надоедает устраивать шоу. Обычно они просто смотрят телевизор.       — Демоны смотрят телевизор?       — Как загипнотизированные суслики. Насмотрятся всякого, потом показывают мне…       — Завидую твоему спокойствию.       — Я вижу незримые этому миру сущности с детства, у меня было достаточно времени, чтобы привыкнуть.       В доме Юнги можно найти много старых фотографий в рамках, в основном старых, пожелтевших от времени, черно-белых. Заметно, что он чтит память о своих предках. Цветных не так уж и много, особенное внимание привлекает полароидный снимок из девяностых, на которых маленькому, полностью седому мальчику помогает держать рыбацкую удочку старик с зажатой меж зубов сигаретой.       Джин засыпает в гостиной, а утром встает задолго до рассвета — у него все еще есть обязанности и служба. В доме тихо. Неужели у демонов Юнги в ночное время сон-час?       Довольно странно приезжать в церковь с другого конца города, бредущие к храму монахини глядят на него издалека и ему чудится осуждение в их лицах. Он с удовольствием подготавливается к воскресной мессе, поправляет песенники и молитвенники у главного входа, приветствует ранних пташек, прихожан, что подтягиваются в зал задолго до начала службы. Они преклоняют колени и делают поклоны в сторону алтаря и тихо рассаживаются на деревянных скамьях. Постепенно собирается вся паства и Джин приступает к чтению абзацев из Библии. Он видит пред собой умиротворенные светлые лица и полностью погружается в священный текст. Его мягкий певучий голос наполняет пространство и дает петуха, когда на самых дальних скамейках священник замечает их. Чимин и Чонгук заходятся дружным глумливым хохотом, когда на них наконец-то обращают внимание.       — Давайте примиримся друг с другом во имя Господа, — говорит отец Джин, пытаясь сохранять самообладание.       Прихожане поднимаются с мест, чтобы пожать друг другу руки со словами: мира вам. Джин видит, как сплетаются в воздухе гладкие черные хвосты, как две кобры в брачный период, видит, как Чимин залезает на Чонгука, оголяя свой торс и сливается с ним в жадном поцелуе, пока тот жалобно и громко хнычет в его рот.       — Хватит. Перестаньте! — резко выкрикивает Джин, вызывая тем самым всеобщее замешательство.       Ответом ему служит издевательское демоническое хихиканье и тихое перешептывание паствы. Демоны заваливаются на скамейку, Чимин нетерпеливо касается себя между ног, Чонгук задирает вверх свои копытца.       — А ну-ка брысь отсюда! Совсем уже распоясались, КЫШ! — рыкает священник в полной тишине.       Джина подводит терпение и нервы, он взрывается, громко стукая кулаком по кафедре, постояльцы любопытно озираются назад, к входным дверям, туда, куда неотрывно смотрит он. Они не видят Чимина и Чонгука. Абсолютно нагих и уже успевших слиться воедино. Демоны синхронно поворачивают к нему свои смазливые греховные физиономии и немигающими глазками-маслинами предвкушающе следят за его дальнейшими действиями.       — Ох, беда… У прошлого отца также все и начиналось… — слышит Джин особенно громкий шепоток.       — Что?       Пожилая женщина, очевидно застигнутая врасплох его вопросом, честно отвечает:       — Шизофрения. Из церкви в дурдом, там он и повесился. Такой молодой был…       Джин нервно сглатывает. А что если… Если он и правда болен? Отдаленно он давно подозревает, что у него прилично так покосился чердак.       — Дети. Там были дети в дверях, — говорит он, прочищая горло. — Хулиганы.       Чимин и Чонгук, очевидно насытившиеся его гневом и стыдом, испаряются смеющейся черной дымкой.       В конце регулярно посещающие службы прихожане готовятся причащаться, большинство желает поздороваться со священником после мессы, несмотря на его небольшой срыв. Джин как и всегда максимально вежлив и дружелюбен, с радостью общается с прихожанами, искренне заботясь о том, чтобы все они чувствовали себя желанными гостями церкви.       Он не находит в поле зрения монахинь до самого конца дня и, озадаченный их пропажей, возвращается к Юнги. Должно быть у них какие-то дела в городе, они часто отлучаются, чтобы сходить до рынка. Это странно, но когда Джин думает о монахинях, то не может вспомнить их лица, голоса, сколько им лет. Имена… Ему следует быть более внимательным к окружающим его людям. Ночь Джин проводит в гугл-самодиагностике, что нагоняет на него куда больший ужас, чем измывающиеся над ним исчадия ада, пристроившиеся к футону. Ему даже удается их отругать как шкодливых детей:       — Я понимаю, что вы пытаетесь мне во всех красках продемонстрировать свою греховную связь. Похоть, страсть, любовь — мне все равно. Не вмешивайте в это. Меня.       На них это действует. Ровно две секунды. После которых они принимаются решительно и озорно сбрасывать с себя дизайнерские шмотки. Задница Чимина уже настолько примелькалась, что ее обнаженный вид ни капли не смущает Джина. Раскачанные спортивные ягодицы демона масляно блестят как елочные игрушки, а горящий похотью взор Чонгука облизывает все его тело.       Плевать.       Джин уже не уверен ни в чем. Может ли он всецело доверять своему сознанию? Столько он бессонных ночей провел за жестокими бесчеловечными играми — это его психике явно не пошло на пользу. Ему даже до Чимина с Чонгуком дела нет — что, если они всего лишь плод его воображения? А задумчиво раскуривающий трубку Мин Юнги? Вдруг и он тоже на самом деле не существует? А Джин уже давно сидит в мягкой белой комнате в психбольнице?       Он отрешен и сосредоточен на своих мыслях даже утром — это бесит Чимина и Чонгука. Они действительно не могут до него добраться, когда он не придает особого значения их действиям. Как там говорил Юнги? Если твоя вера сильна, то тебе нечего бояться? Один момент: Джин сам не знает, во что он верит. Перед утренней службой он осторожно отводит под локоток уважаемую госпожу Пак, что каждый день посещает церковь:       — Вам знаком Мин Юнги?       — Конечно знаком, на моих глазах вырос, негодник.       И Джин наконец-то облегченно выдыхает. По крайней мере, Мин Юнги не плод его воображения, если только он не выдумал госпожу Пак вдобавок ко всему актерскому составу. Хотя его фантазии вряд ли бы хватило на ее фантасмагоричное ярко-зеленое пальто с апельсинами… А это значит, что когда он видит мокро сосущихся Чонгука и Чимина на утренней службе — это происходит наяву. Он заставляет себя абстрагироваться от пагубного влияния демонов. В этот раз они решили усесться на первой скамейке в опасной близости от почтенного господина Чхве. Не замечать пушистую задницу Чонгука крайне трудно: этим днем они решили вырядиться в кожаные брюки и портупеи. Отблески разноцветного солнечного света, искаженного витражными стеклами играют на рельефе мышц Чимина, неприлично обтянутой заднице, литых спине и плечах. Брюки Чонгука покоятся на плешивой голове хозяина рыбного ресторана Хенсока, который всегда молится так яро, что пар идет из ушей.       Джин слышит хлюпающие звуки слюнявых поцелуев, грязные шепотки и стоны, Чимин расстегивает ширинку и, нетерпеливо цокая копытами и подвиливая хвостом, пристраивается к голове Чонгука. Джин невозмутимо продолжает читать наизусть строчки из Библии, выходит из-за кафедры, чтобы зачерпнуть кувшином святую воду. Всем сердцем он верит в ее очищающие свойства, когда наполняет глиняный сосуд и, как ни в чем не бывало, подходит к адским отродьям, громко проговаривая заученный текст. С превеликим удовольствием он окатывает их святой водой. То, как они корчатся в агонии, визжат, а кожа их шипит — все это в совокупности заставляет Джина озариться небесным светом, он даже не обращает внимания на гул, который вновь воцаряется в церкви. Молодой священник опять творит какую-то дичь. Демоны испаряются черной дымкой и тут же образуются в высоких дверях, оскорбленно наблюдая за ним издалека. У Джина, честно говоря, сердце сразу в пятки. Они будут ему мстить. Точно будут.       Когда проходит служба, к нему подходит госпожа Им Ен и угощает рыбным пирогом.       — Кстати, вы не видели наших монахинь этим утром? — спрашивает у нее между делом Джин. — Никак не могу до них добраться.       Этот вопрос заставляет замереть на месте не только госпожу Им Ен, но и господина Чхве и хозяина ресторана Хенсока:       — Монахини? Какие монахини? После того, как десять лет назад здесь дотла сгорел монастырь, никто…       Да ну их к черту.       Джин рассеяно кланяется сразу всем и, на ходу набирая номер Юнги, гаркает в трубку:       — Юнги-щи! Занят? Можешь подъехать к церкви? Очень. Очень срочно.       Все вещи его благополучно умещаются в один чемодан. В день, когда его вера наконец обрела силу, он решает уволиться. Безответственно бросает на произвол судьбы проклятый храм и с легким сердцем выкатывает трещащий пластиковый чемодан с ненавистной ему территории прочь.       — Отвезешь меня сразу на вокзал, пожалуйста? — просит Джин, забираясь в машину Юнги и в этот же момент на заднем сидении черным дымком образуются Чимин и Чонгук.       В авто Чонгук занимает куда меньше пространства, чем обычно. Он перестраивает свои пропорции с легкостью, будто кубики в лего. Либо он похож на Халка, либо на обычного человека — слава богу, других вариаций Джину не довелось увидеть.       — На вокзал? — удивленно переспрашивает Юнги, беспокойно оглядывая решительное лицо Джина. — Ты уверен?       — А что тут думать?       — Ну да… Да, неожиданно, — растерянно жмет плечами он, совсем на него не похоже.       — Ос-с-става-а-а-айс-с-ся, — доносится сладкое шипение с заднего сидения, кто-то кротко царапает его рясу острым коготком.       — Кыш, надоели, — отмахивается Джин от лезущего в лицо хвоста Чимина.       Юнги глядит на дорогу так, будто она в чем-то перед ним виновата. Когда машина спускается с холма, на котором построен храм, они быстро проезжают бредущего вверх Чон Хосока. Давно его было не видать. Наверняка он намеревается обратиться за помощью к отцу Джину. Черт.       Приходится попросить Юнги притормозить, шаман чиркает у лица зажигалкой, не выбираясь из авто и расслабленно затягивается ментоловой сигаретой. Джин хлопает дверцей пассажирского сидения с усталым вздохом:       — Чон Хосок! Хосок-щи!       Тот оборачивается испуганно, но растерянное лицо вмиг озаряет искренняя улыбка, прыгучей энергичной походкой он настигает Джина:       — Отец! Ну как вы? Как ваши дела?       — Сойдет. Давно не виделись?       — Да, да… Я был в лечебнице некоторое время… По вашему настоянию, отец.       — О… Точно. Тебе… Помогли?       У Хосока дергается угол рта, но улыбка держится на лице, как приклеенная:       — Я не уверен, отец…       — Думаю, мы с падре сможем вам помочь, — приковыливает к ним Юнги на своих неизменных деревянных гэта и кивает Джину за спину.       Он оборачивается и первое что видит — как Чимин и Чонгук густым черным клубком путаются с каким-то кудрявым и рогатым увальнем. Чонгук грозно раздувается на глазах, а Чимин вьется как любопытная мушка вкруговую подле незнакомца. Они напоминают встретившихся в парке собак, которым разрешили побегать без поводка.       Джин морщится брезгливо и думает: м-да, жизнь порой — штука интересная, но как-то не очень ему хочется играть в изгоняющего дьявола.       С этим городком совершенно точно что-то не так.       — Будем ждать тебя, падре, — сипит Юнги, лениво почесывая мочку уха. Тянет свою загадочную кошачью ухмылку и хлопает Джина по плечу.       Они стоят на остановочной платформе, в Сеул поезда отбывают каждый час.       — Хватит называть меня падре, — ворчит Джин, потому что это звучит как издевка, издевкой это и является. Такой, дружеской.       До отправления остается пять минут, он неотрывно смотрит, как Чонгук прицепляет к волосам Чимина маленькую заколку в форме цветка, грошовую безделушку, которую отобрал у маленькой трехлетней девочки, что безутешно рыдает в паре метров от них. Чонгук рассматривает своего польщенного вниманием рогатого спутника словно сладости на витрине и утягивает его пухлые губы во влажный развратный поцелуй.       Джин вернется. Уладит дела в столице и обязательно вернется. Он обещал Хосоку, которого одолела знакомая ему напасть. Возможно, в этом есть его предназначение.       Поочередно на дорожку Джина пытаются поцеловать взасос и Чимин и Чонгук, это заставляет его спотыкаясь заскочить в вагон, аккуратно придерживая подол длинной рясы, чтобы не упасть впопыхах. Юнги не остается на платформе тоскливо махать ему вслед рукой и уходит сразу. Они встретятся через несколько дней. А если не встретятся, то прокуренный шаман сам найдет улизнувшего от него падре, где угодно — Чимин и Чонгук весьма полезны в таких делах.       От них не сбежишь.       В общем, вернуться Джину придется не за предназначением, а потому, что Юнги завуалированными угрозами убедил его задержаться на неопределенное время в проклятом городе, прокачать свой третий глаз и помочь Хосоку. Предназначение Мин Юнги — забота о незримых людям существах, а также о тех, кто может заглядывать в мир духов. Заботу свою он проявляет крайне убедительно и агрессивно.       Джин забрасывает свой чемодан на верхнюю полку и усаживается в комфортное кресло, скидывая обувь и разваливаясь в ленивой позе — благо пока у него нет соседа, регулирует колесико кондиционера над головой и тоскливо смотрит в окно, поезд двигается с места и набирает скорость.       «Главное, что твари из церкви не последуют следом за мной», — облегченно думает он, погружаясь в легкую дремоту.       Липкое ощущение пристального взгляда колкими мурашками прокатывается по коже, тревожно скребется в черепной коробке. Джина обдает дуновением ветра, тихо, едва слышно, на соседнее кресло к нему подсаживается опоздавший пассажир. Он разлепляет глаза и оборачивается к нему навстречу, чтобы не обнаружить рядом с собой никого.       — Главное, что теперь мы всегда будем вместе, — низко рокочет в самое ухо тот, кого Джин успел благополучно забыть.