Илона

Её зовут Илона. Или звали? Впрочем, если начать так, весь этот текст станет похож на эпитафию. Дурацкую такую, сочиненную на коленке, безвкусным шрифтом выгравиравонную на гранитном памятнике. Поэтому, да, её зовут Илона. Имя тягучее, карамельное, как начинка её любимого шоколада, где от шоколада-то одно название — сплошь эта карамель. Она разламывает молочную плитку, и содержимое вытекает, пачкает пальцы с бордовыми нарощенными ногтями. Илона облизывает их, розовый язычок скользит по солоноватой коже. И я сглатываю, когда она делает так. А ещё Илоне семнадцать лет. И это приговор. Она, кажется, наполовину татарка, на четверть цыганка — это выдаёт разрез её темных глаз. Но не из-за цвета. Тёмные они по определению, я их такими вижу. А вообще, сама Илона говорит, что глаза у неё болотные. Я думаю, что они скорее лесные, но не переубеждаю её. Спорить с Илоной бесполезно. Цвет же её имени — красный, уходящий в рыжину. Как её крашеные вьющиеся волосы, всегда огненные, только одна прядь длинной челки осветленная, белая. Она говорит — акцент. Ей виднее. Илона всегда носит яркие, порою вовсе безумные вещи, которыми закупается в секонд-хендах или на рынке. Стиль на грани городской сумасшедшей. Илона не признает моду. Я на фоне Илоны всегда серая. Бледная, блёклая, будто нарисованная простым карандашом, когда она — густой масляной краской. И имя у меня тоже бесцветное, никакое — Лера. Само по себе неплохое, но на фоне Илоны совсем теряется. Как и я, впрочем. Но Илона называет меня Валери, с ударением на первый слог. Мне тридцать два. И это приговор. Илона врывается в мою жизнь в своём стиле — в манере пестрого урагана, алого торнадо, сносящего на своём пути все. Но тогда я об этом ещё не знаю. Её появление застает врасплох. Помню, терзаю себя этим воспоминанием, то благодаря вселенную за Илону, то проклиная вселенную за Илону. Вот — злой холодный январь, я еду в маршрутке. За окнами плывёт в свете фонарей моя родная грустная Россия, но её концентрат здесь, в зелено-рыжем салоне с заплатками на полу. Я сижу, прижатая к окну, справа от меня грузная женщина в клепаном розовом пальто (Илона скажет — безвкусица), на коленях у неё сидит мальчишка лет четырёх, весь укутанный, как воробушек. От них пахнет тоской и старостью. Лица серые, взгляды потухшие, даже у ребёнка глаза уставшего от жизни старика. Присматриваюсь и понимаю, что в маршрутке все такие. Сидят, прижатые друг к другу, трясутся, как селёдки в бочке, наклоняются на поворотах по инерции в одну сторону, в другую. Глубокие морщины, которыми изрыты лица, январская бледность, вязаные шарфы, шапки с помпонами, перчатки и варежки — все они как одно многоголовое чудовище, олицетворение безнадёжности. И я такая же. Я знаю. Я не исключение. И вот маршрутка, везущая в себе угрюмое серое желе из людей, притормаживает на очередной остановке. Входит она, соскальзывая со ступенек, матерясь, кажется, себе под нос. И вскрывает бесцветную сонную атмосферу своей живостью. На ней шуба, видно, что старая, но, конечно, красная. Кудри, лежащие на плечах, сливаются своим цветом с плотным материалом. На чёрных высоких ботинках развязались шнурки, я почему-то начинаю странно беспокоиться за незнакомку — наступит кто, она ведь и упасть может. Девушка отплевывается от шерсти своего шарфа (красного, естественно), протягивая кондуктору горстку мелочи. А потом поворачивает голову — и впивается взглядом раскосых глаз в меня. Улыбается, будто встретила старую знакомую, я даже на секунду задумываюсь — может, правда знаю её откуда-то? Но быстро понимаю, что это бред. В моем окружении все такие же, как я сама — бесцветные. Когда я вываливаюсь из душащей толпы в холод улицы, красное пятнышко выходит следом за мной. Меня обдает морозом, надеваю капюшон, закрывая свои пепельно-русые волосы от снега. Хлопаю по карману пальто (старушечье оно какое-то, так скажет Илона), достаю пачку LM. — Можно? Оборачиваюсь. Это она. Улыбается, растягивает покрытые красной помадой губы, обнажает ряд белых зубов, точно в рекламе пасты или ополаскивателя. Я молча протягиваю ей сигарету. И прикуриваю из своих рук. Огонёк отражается в темных глазах, весело пляшет в глубине зрачков. — Ну и дубак, пиздец! — восклицает вдруг девушка, а потом протягивает мне ладонь, — Илона. — Валерия. Почему-то смеётся. — Имя у тебя кошачье. Я тоже смеюсь. От Илоны пахнет пивом — вот и весь секрет ее невероятной общительности. Словом, если вы ожидали удивительную историю знакомства — здесь её не будет. Да, она банально напилась и стрельнула у меня сигарету. Я не стану рассказывать как так вышло, что мы не разошлись после этой встречи в разные стороны. Оставлю себе. Но одно скажу — почти сразу возникло ощущение, что Илона была всегда. Как, знаете, страничка в журнале, которую нужно потереть, чтобы ощутить аромат духов. Я изначально подозреваю, что у Илоны беда с головой, но меня это даже забавляет. Она заявляется ко мне в квартиру, как к себе домой, запрыгивает на диван в большой комнате, вопрошает: — У тебя есть выпить? Я не пью, и Илона сразу же клеймит меня скучной. Уходит. Возвращается спустя десять минут с бутылкой игристого. Вырубается за просмотром второсортных российских комедий. Илона живёт со сварливой матушкой, годящейся ей скорее в бабушки — поздний ребёнок. Не любит бывать дома. Не любит газированную воду. Не любит сахар в чае, не любит гречневую кашу, не любит жару, не любит холод, не любит инди-рок, не любит долгие поездки в трамвае, вообще трамваи не любит. Не любит жареное, кислое, острое, не любит цветные татуировки и одежду с высоким воротом. Квартиру мою тоже не любит (мол, слишком чисто и пусто, будто никто тут не живет). Но приходит с завидной регулярностью. — Что ты вообще любишь? — спрашиваю, убирая кастрюлю гречки в холодильник. — Тебя. Смеётся. Я сглатываю, скользя взглядом по силуэту в красном клетчатом платье. Стреляет тёмными глазками. Думаю, что нужно вызвать ей такси — время позднее. Понимаю, что не хочу. Вот тут я и путаюсь. А она подходит, утягивает меня в объятия. Жаркие. Тесные. Неприлично тесные для двух женщин. Для женщины и семнадцатилетней девушки. Я всю жизнь стараюсь жить правильно. Так, словом, как все остальные. Я не стремилась выделиться даже в период подросткового бунтарства, я люблю быть серой, любила всегда. Быть незаметной. В общем-то, это единственный вариант. Мне не на кого было равняться в детстве, мы с братом рано осиротели, поэтому я и следую за тем, что вижу. А вижу я плоских картонных людей, тёмные русские фигуры за пеленой бесконечного снегопада. Но среди всех этих одномерных теней Илона выбирает меня. Я работаю уборщицей в ресторане японской кухни. Заканчиваю поздно. Илона неизменно ждёт у входа. Сегодня почему-то пошатывается. — Я напилась. Как тварь. Честно. — Вижу. — Я целовалась. А ей, оказывается, четырнадцать. Вот я дура. Целовалась. В ушах короткий свист — и удар в грудь. Так ощущается ревность? — Да. Дура. Илона матерится громко и много, с чувством. Бесконечно болтает, скачет с темы на тему — где пили, с кем пили, какая хорошенькая та четырнадцатилетняя девчонка, какая она яркая. Меня бесит её непрекращающийся трёп. Бесит то, что она медленно идёт. Бесит то, что ей семнадцать. Бесит, что мое нижнее белье намокает, когда она тычется носом мне в шею. Бесят её красные волосы, пахнущие миндалём. Илона конючит, сидя на полу возле дивана: — Валери, ты правда уйдёшь? Закрываю дверь зала. Резко выдыхаю. Всю ночь ворочаюсь на раскладушке на кухне. Слышу, как Илона плачет за стенкой. Я хочу успокоить её, взять на руки, как дитя. И это бесит сильнее всего. Утром Илона уходит, не дожидаясь, пока я проснусь. Звонит ближе к полудню, как по щелчку успокаивает жрущее меня чувство тревоги. — Ты разочарована во мне? — в карамельном голосе стыдливое раскаяние. Мнусь. Нет. Я разочарована в себе. Отвечаю с напускным холодом: — Неприятно удивлена. — Ясно. Мы миримся вечером. Илона остаётся ночевать. Обнимает меня за живот, лежа рядом. Мурлычет, как котёнок, а я силюсь угомонить дрожь во всем теле от её касаний. Всегда таких резких, оттого кажущихся уверенными, будто мне на кожу брызгают краской. Ощущение, что в тех местах, где меня трогают её руки, останутся красные метки. — Я нравлюсь тебе? — сонно бормочет она. Я холодею. Снова. — Спи. — Значит, я тебе нравлюсь. Раскрываю рот, но не нахожу что ответить. И опять сон не идёт ко мне, словно обижается точно так же, как я вчера обиделась на Илону. И тоже сидит там, на кухне, слушает, как я плачу за стеной. Хихикает злобно. Потом Илона ссорится с матерью в пух и прах. Приходит в слезах, с грязной дорожной сумкой, что наверняка пару лет валялась забытая на балконе. Я прошу её ехать домой. Я говорю, что не хочу проблем с полицией — ей ведь семнадцать лет. Илона предлагает мне деньги. Потом предлагает свое тело. Я злюсь, ругаю её последними словами, глядя в зареванное лицо, вымазанное растёкшейся тушью, устраиваю сцену похлеще, чем в какой-нибудь мелодраме с первого канала. Даже пощёчину хочу залепить ей, но сдерживаюсь. Я не такая, я жду трамвая, за кого ты принимаешь меня, я что, монстр, Илона? Она морщится, но жует гречку, признавая поражение. Запивает собственными слезами. Извиняется. Просит так не смотреть. Говорит, что ей страшно видеть в моих глазах это. Когда я спрашиваю что она имеет ввиду, Илона замолкает, сдерживая рвотные позывы. Я раздраженно забираю из-под её носа почти полную тарелку и в час ночи иду варить ей суп с вермишелью, но Илона, вымотанная переживаниями, засыпает раньше, чем я заканчиваю резать овощи. Через неделю Илона уезжает домой. Я ловлю себя на том, что без её болтовни и несмешных шуток в квартире пусто. И правда, слишком чисто, будто никто не живёт. Я успеваю привыкнуть к тому, что она встаёт раньше и варит мне кофе, приносит прямо в постель. Так никто раньше не делал. Илона говорит, что все мои мужики были ни о чем, если совсем не ухаживали за мной. Отвечаю, что не все упирается в кофе. Илона сокрушается по поводу того, что «родилась без члена». Едва не вырывается фраза о том, что это не проблема. Если вы хотите увидеть здесь чувственную сцену первой близости — её не будет. Как и описания того нашего поцелуя на балконе. Илона опять пришла пьяная, а я не смогла сопротивляться, когда её пальцы с длинными ногтями залезли мне под футболку. Илона подмяла меня под себя, уселась сверху, стянула через голову свое платье. Не красное, правда, а леопардовое. Ещё, кроме моды, Илона не признавала бюстгальтеры. И я буквально отдалась ей. Я хотела умереть от стыда. Она смеялась и говорила, что я очень мило смущаюсь, а утром решила, что мы теперь вместе. Именно в том самом смысле. Но ей семнадцать. Мне тридцать два. Она алая, а во мне красок нет. Она живая. Я картонная. Она роза. Я камелия. Я цветок без запаха. — Это не должно повториться. — Почему? — искренне недоумевает она, опуская кружку на стол. — Потому что… Молчу слишком долго. Но придумывать не приходится. — Ладно, — пожимает плечами Илона, — Мне достаточно один раз отказать, Валери. Я не тупая. Но это происходит ещё раз. И ещё. И ещё. Илона издевается надо мной, заставляя смотреть вместе с ней «Лолиту». В шутку называет старой извращенкой. А мне не смешно. А мне хочется заткнуть эти яркие губы, несущие чушь, поцелуем. А мне хочется… Скоро апрель. Солнечные лучи ласкают её смуглую кожу, вытягивают из тени густые чёрные брови, крупные блёстки на веках, бликуют в волосах, то делая их совсем красными, то вдруг зажигают рыжее пламя. Мы едем в сером автобусе с серым человеческим желе, и только Илону, как всегда, автор этого комикса не забыл раскрасить. Может, в этом задумка? Может, все это просто шоу Трумана, где все, кроме Илоны, массовка, а меня забыли предупредить? Но Илона достаёт наушники и суёт один мне. Общается со мной песнями Арбениной, загадочно улыбается. Я вижу, как на неё смотрят окружающие. Наверное, мы выглядим странно — блёклая я и она в безумном красном пальто из натуральной кожи. Сегодня Илона превзошла себя в плане странностей в наряде. И из этого ничего не следует, кстати. Она исчезла так же внезапно, как появилась. Алое торнадо оставило мой дом в покое. И унесло с собой все, что, я думала, мне принадлежит. Илона забрала с собой смысл. Единственное, чего не смогу простить. И красивого финала здесь тоже не будет. Наверное, я разочаровала вас, ничего толком и не рассказав. Но если увидите Илону (у неё на затылке, кстати, татуировка с буквой «В»), скажите ей, что я все ещё жду. И что я не уйду спать на кухню. И целует пусть кого угодно, и пьёт с кем хочет. Только пусть приходит домой.