Верховный правитель.

Ночь влилась в комнату Гермионы густым, непроглядным чернильным пятном. Она не спала. Прижавшись спиной к холодной стене, она вслушивалась в каждый скрип старого дома, каждое шуршание за дверью. После вчерашней встречи с дочерью каждый звук казался ей, потенциальная угроза, каждое движение за дверью — предвестником расплаты за несколько украденных минут счастья. И она не ошиблась. Дверь отворилась без предупреждения. Не с щелчка ключа — он, видимо, уже не запер ее снова после своего последнего визита, демонстрируя свое полное право входить когда угодно. Она просто распахнулась, впустив в темноту длинную, мрачную тень. Он стоял на пороге, тяжело дыша. От него волной несло дорогим, крепким виски и чем-то диким, животным. Он был без мантии, в расстегнутой на несколько пуговиц рубашке, и его безупречная укладка была растрепана. — Не спишь? — его голос был хриплым, низким, пьяным. — Хорошо. Я не для снов пришел. Гермиона вжалась в стену сильнее, сердце заколотилось, готовое вырваться из груди. Она молчала. Любое слово могло стать спусковым крючком. Он шагнул внутрь, и дверь захлопнулась за ним. В темноте он был похож на большого хищника, пришедшего в свой загон к добыче. — Встань, — скомандовал он коротко. Она не двинулась с места, парализованная страхом. Он резко шагнул к кровати, его рука впилась в ее руку с такой силой, что она вскрикнула от боли, и он рывком поднял ее на ноги. — Я сказал, встань. Или тебе помочь? — его дыхание обжигало ее лицо запахом алкоголя. Он толкнул ее на кровать. Не на постель, а на край, так что она едва удержала равновесие. — Всю жизнь строила из себя святую, — он начал, и его слова были полны ядовитой, пьяной ненависти. — Умнее всех. Чище всех. А на деле… на деле ты просто дырка, которая кочует от одного к другому. Сначала Поттер, потом Уизли… Кто следующий, Грейнджер? Мой коготь? Может, садовника пригласишь? Она закрыла глаза, пытаясь отгородиться от его слов, но они впивались в нее, как раскаленные иглы. Каждое оскорбление было направлено точно в цель, в ее достоинство, в ее прошлое, в все, что она когда-то ценила в себе. — Молчишь? — он грубо схватил ее за подбородок, заставляя посмотреть на себя. Его глаза в полумраке блестели мутным, опасным блеском. — Знаешь, что я с тобой сделаю? Я сделаю то, для чего ты здесь и существуешь. Чтобы напоминать мне о моей победе. Чтобы я мог делать с тобой все, что захочу. И ты будешь благодарна, что я просто не вышвырнул тебя на улицу. Он говорил, и его слова сливались в один сплошной поток унижения. Он описывал ее как вещь, как объект, не имеющий ни воли, ни чувств. Он не просто хотел ее тела; он хотел растоптать последние остатки ее духа, используя для этого и физическую силу, и грубейшие, самые унизительные слова, которые только мог подобрать. Вдруг он остановился, словно вспомнив что-то. Его захват на ее подбородке ослаб, и на его лице появилась улыбка, от которой кровь стыла в жилах. — А знаешь, что будет самым забавным? — прошептал он, наклонившись так близко, что их лбы почти соприкоснулись. — Когда я закончу здесь… я пойду в детскую. Посмотреть на это… существо. На эту маленькую никчемность, что ты родила. И я подумаю… с какой радостью я могу все это прекратить. Одно неверное движение. Одно мое слово. И ее не станет. Просто исчезнет. Как будто ее и не было. Паника, дикая, всепоглощающая, затопила Гермиону с головой. Картина, которую он нарисовал, была настолько живой, настолько чудовищной, что ее разум отказался это принимать. Защитный механизм, все ее барьеры рухнули в одно мгновение. — НЕТ! — крик вырвался из ее горла, хриплый, раздирающий. Она забыла обо всем — о страхе перед ним, о последствиях. — Нет, пожалуйста, только не это! Она ни в чем не виновата! Она твоя! ТВОЯ! Последнее слово повисло в воздухе, громкое, звенящее, как удар гонга. Наступила мертвая тишина. Драко замер. Вся его пьяная агрессия, вся ярость разом испарились. Он медленно выпрямился, отпустил ее. Его лицо стало абсолютно пустым, каменным. Муть в глазах сменилась леденящей, хищной ясностью. Он смотрел на нее несколько секунд, и тишина была страшнее любых криков. — Что? — это было даже не слово, а выдох, полный смертельной опасности. Гермиона, осознав, что наделала, затряслась. Она отползла от него, прижимаясь к изголовью, ее глаза были полны ужаса. —Я… я не… — Повтори, — его голос был тихим, острым, как лезвие бритвы. — Что ты сказала? Она молчала, смотря на него, как кролик на удава. Он не стал ждать. Он резко наклонился, снова вцепился ей в плечи, и его пальцы впились в ее кожу как клещи. —Ты сказала «моя»? — он шипел ей в лицо. — Ты посмела солгать мне, пытаясь манипулировать? Прикрыть свою дочь моим именем? Думаешь, я поверю в эту гнусную ложь? — Это правда! — завопила она в истерике, слезы хлынули из ее глаз. — Клянусь всем святым! Проверь, если не веришь! Она твоя кровь! Он отшатнулся от нее, будто ее прикосновение могло его осквернить. Он смотрел на нее с таким нескрываемым, таким леденящим душу отвращением, что ей стало физически плохо. — Если это правда, — произнес он медленно, отчеканивая каждое слово, — то это лишь делает ее еще более уродливой и ненужной. Плодом слабости. Ошибки. Он прошелся по комнате, затем резко обернулся. —Но если ты лжешь… — он сделал паузу, и в этой паузе был весь ужас мира, — …то за свою наглую, отвратительную ложь ты заплатишь так, что будешь молить о смерти. Но умрёшь не ты. Я отведу тебя в сад. Приведу ее. И заставлю тебя смотреть. Смотреть, как то, что ты назвала моим именем, перестает существовать. Понятно? Он не ждал ответа. Он посмотрел на нее в последний раз — взглядом, полным ненависти, отвращения и чего-то еще, какого-то темного, невыразимого ужаса перед открывшейся перед ним возможностью. — Мы это проверим. И тогда… тогда мы решим, что с этим делать. Он вышел. На этот раз он не хлопнул дверью. Он закрыл ее тихо, аккуратно, и этот тихий щелчок прозвучал громче любого крика. Гермиона осталась сидеть на кровати, вся дрожа, обливаясь слезами. Она сказала. Она выложила свою последнюю карту. И теперь ставкой в этой игре была жизнь ее дочери. Игра, в которой нельзя было отыграть назад. *** Рассвет не принес света в кабинет Драко Малфоя. Тяжелые шторы были наглухо задернуты, и комнату освещала лишь одна-единственная магическая лампа на его столе, отбрасывающая длинные, искаженные тени. Воздух был спертым, пропитанным запахом дорогого виски, который не смог заглушить более горький запах — бессонной ночи и ярости, превратившейся в ледяное, безмолвное бешенство. Он сидел в своем кресле, не двигаясь, уставившись в пустоту перед собой. На столе перед ним стоял недопитый бокал, а его пальцы медленно, с нажимом водили по резной деревянной опоре для руки, будто стирая в пыль невидимого врага. В ушах все еще стоял ее истеричный крик: «Она твоя!». И его собственные слова, его чудовищная угроза, которую он теперь, в холодном свете утра, не мог ни отозвать, ни забыть. Стук в дверь был тихим, почти подобострастным. —Войдите, — его голос прозвучал хрипло, он прочистил горло. Дверь открылась, пропустив внутрь Вирджинию Забини. Она была безупречна, как всегда, в своих белых мантиях, но на ее лице не было привычной профессиональной уверенности. Оно было напряженным, почти испуганным. В руках она сжимала уже знакомую ему толстую папку. — Милорд, вы требовали меня, — она склонила голову, но не села, ожидая разрешения. — Ну? — односложно бросил он, не отрывая взгляда от какой-то точки на столе. — Что скажешь? Вирджиния сделала шаг вперед и положила папку на край стола, будто боялась осквернить его рабочее пространство. —Я провела все возможные и невозможные тесты, милорд. Самые древние, самые точные. — Она глубоко вздохнула. — Ребенок… Девочка… Она ваша. Ваша плоть. Ваша кровь. В этом нет никаких сомнений. Воздух в кабинете сгустился, стал тяжелым, как свинец. Драко не пошевелился, не дрогнул и ресницей. Казалось, он даже перестал дышать. Он просто продолжал смотреть перед собой, но его взгляд стал остекленевшим, ушедшим вглубь себя. Тишина затягивалась, становясь невыносимой. Вирджиния нервно переступила с ноги на ногу. — Это… объясняет многие вещи, — осторожно добавила она. — Внешность… некоторые черты… — Значит, Грейнджер была права, — наконец произнес он. Его голос был плоским, безжизненным, лишенным всякой интонации. Он медленно поднял на нее взгляд. В его бледных глазах не было ни радости, ни удивления, ни отцовской нежности. Там была лишь бездонная, ледяная пустота. — Значит, не нужно было ее рожать. Вирджиния вздрогнула, будто он плюнул ей в лицо. Ее профессиональное спокойствие дало трещину. —Милорд… это ваш наследник… ваша плоть и кровь… — Плоть и кровь? — он резко встал, и его тень огромной, темной птицей накрыла ее. — Какая плоть? Чья кровь? Ее? И моя? Смешанная в одном, уродливом, ненужном теле? Это не наследник. Это — напоминание. Напоминание о слабости. Ошибке. Он отвернулся и подошел к камину, в котором, несмотря на тепло, тлели угли. —Она ничего не унаследует. Ни имени, ни состояния, ни власти. Она — никто. Как и ее мать. Вирджиния закусила губу. Страх боролся в ней с долгом целительницы. —Милорд… есть еще кое-что, — ее голос дрогнул. — То, что я не могла объяснить раньше. Теперь… теперь это обретает смысл. Он обернулся, на его лице читалось лишь раздражение. —Что еще? — Ее магия… — Вирджиния сделала паузу, подбирая слова. — Она… заблокирована. Не болезнью. Не проклятием. Это… врожденное. Как будто сама природа ее силы… противоречит себе. Он медленно повернулся к ней всем телом. В его глазах впервые промелькнул интерес, холодный и хищный. —Объясни. — Обычно магическое ядро ребенка… оно пластично, оно открыто миру, — начала она, глядя куда-то в пространство, избегая его взгляда. — Оно учится, растет, дышит. У нее… у нее оно зажато в тиски. Невидимые, но невероятно прочные. Как будто… — она рискнула посмотреть на него, — …как будто две мощнейшие, но абсолютно чуждые друг другу силы сошлись в ней в борьбе и… заблокировали друг друга. Одна сила… ваша, милорд. Древняя, чистая, но… — она запнулась. — Но что? — его голос прозвучал как щелкнувший капкан. — Но несущая в себе… колоссальное внутреннее напряжение. Жесткий, беспощадный контроль. А другая… — она сглотнула, — …другая — это ее сила. Грязная, дикая, необузданная, но невероятно жизнеспособная. Они не слились. Они противостоят друг другу. И эта борьба… она душит ее магию в зародыше. Она — пленница в собственном теле. Драко слушал, не двигаясь. Его лицо было каменной маской. И вдруг на его губах появилась улыбка. Не добрая, не отеческая. Страшная, холодная, почти что торжествующая улыбка человека, увидевшего подтверждение своей самой мрачной теории. — Прекрасно, — прошептал он. — Идеально. Вирджиния смотрела на него с недоумением и ужасом. —Милорд? Это… это трагедия. Она может никогда не проявить себя, не научиться контролировать… — Она и не должна, — перебил он ее, и его голос снова обрел привычную твердость. — Эта… блокировка… это не недостаток. Это знак. Знак того, что она не должна существовать. Что природа сама отвергает это… соединение. Она — живое доказательство провала. И ее участь — быть никем. Тихим, безмолвным призраком в стенах этого дома. Напоминанием ей о том, на что она обрекла свое же дитя своим неповиновением. Он подошел к столу и налил себе еще виски. Его рука не дрожала. —Твое заключение, Вирджиния, — произнес он, отхлебнув напиток, — лишь подтвердило то, что я и так знал. Никаких изменений в ее содержании не будет. Никаких учителей. Никаких надежд. Пусть живет в тишине и забвении. Это больше, чем она заслуживает. Он повернулся к ней спиной, ясно давая понять, что разговор окончен. Вирджиния стояла несколько секунд, парализованная услышанным. Она смотрела на его спину, на этого человека, который видел в собственном ребенке лишь уродливую ошибку, живой символ провала. В ее глазах стояли слезы — слезы не только за девочку, но и за него, за его абсолютную, леденящую душу пустоту. Не сказав больше ни слова, она развернулась и вышла, оставив его одного в полумраке кабинета — с его виски, его властью и его страшным, бесчеловечным решением. Драко остался один. Он подошел к окну и резким движением отдернул штору. Свет утреннего солнца, резкий и беспощадный, ворвался в комнату, но не смог прогнать из нее мрак. Он смотрел на свои владения, но не видел их. Он видел лишь девочку с заблокированной магией. Не свою дочь. Не наследницу. А живой приговор. И его собственное отражение в стекле — холодное, пустое и абсолютно безупречное в своей жестокости. Астория стояла за тяжелой портьерой в смежном с кабинетом будуаре, прижав ладонь ко рту, чтобы заглушить собственное дыхание. Она пришла сюда в надежде застать Драко, чтобы поговорить о вчерашнем… инциденте. Услышав голос Вирджинии, она замерла, решив переждать. И услышала все. Каждое леденящее душу слово. Слова о «ненужном теле». О «ошибке». О «напоминании о слабости». И самое страшное — о заблокированной магии. Каждое слово падало на ее сердце тяжелым, отполированным камнем, пока оно не начало трещать по швам. Когда Вирджиния вышла, бледная как полотно, Астория не двинулась с места. Она смотрела сквозь щель в портьере на спину своего мужа, на его безупречную, холодную позу у окна. И в ее душе что-то перевернулось. Страх, годами вбитый в нее, уступил место чему-то более древнему, более яростному. Она не помнила, как вышла из-за занавеса. Она просто оказалась посреди его кабинета, и солнце, которое он впустил в комнату, било ей прямо в глаза, но не грело. — Значит, это правда, — ее голос прозвучал хрипло, не ее собственный. Драко медленно обернулся. На его лице не было ни удивления, ни смущения. Лишь легкое раздражение, будто его отвлекли от важного занятия. —Ты подслушивала. Как невоспитанная служанка. — Она твоя дочь, — прошептала Астория, не слыша его упрека. Ее взгляд блуждал по его лицу, ища хоть каплю чего-то человеческого. — Твоя плоть. И ты… ты говоришь о ней, как о мусоре. Потому что ее магия не идеальна? — Она не «неидеальна», — его голос был спокоен, но в нем зазвенела сталь. — Она — ошибка. А ошибки не имеют права на существование. Особенно с моим именем. — Ошибка… — Астория повторила это слово, и оно словно обожгло ей язык. И вдруг все кусочки мозаики, все годы молчания, боли и пустоты сложились в одну ужасающую картину. Ее глаза расширились, наполняясь таким ужасом, что даже Драко на мгновение нахмурился. —Значит… значит, из-за этого? — ее голос сорвался на высокую, истеричную ноту. — Из-за этого ты убил нашего сына? Воздух в комнате вымер. Даже пылинки, плясавшие в солнечном луче, застыли на месте. Лицо Драко исказилось. Это было не ожидание разоблачения, а яростное, мгновенное отрицание. —Замолчи, — его шепот был полон смертельной угрозы. Но плотину прорвало. Годы отчаяния, горя и молчаливого подозрения вырвались наружу. —Скорпиус! — имя их мертвого сына прозвучало в кабинете, как выстрел. Астория задыхалась, слезы текли по ее лицу, но она не замечала их. — Он тоже… он тоже был слаб после рождения. Целитель говорил, что его магическое ядро… оно едва теплилось. Оно было заблокировано! Как у этой девочки! И ты… ты даже не дал ему шанса! Ты приказал не помогать! Ты смотрел, как он угасает, и делал НИЧЕГО! Она бросилась к нему, сжимая кулаки, ее тело тряслось от рыданий и ярости. —Ты убил его! Собственного сына! Потому что он не соответствовал твоим идеалам чистоты? Потому что он мог быть… ошибкой? Драко не отступил. Напротив, он выпрямился во весь рост, и его лицо превратилось в ледяную, беспощадную маску. —Он не был моим сыном, — прошипел он. Каждое слово было как плевок. — Он был существом, которое не должно было жить. Он не дышал, как должен дышать Малфой. Он не смотрел, как должен смотреть Малфой. Он был слабым. Нежизнеспособным. И я избавил его от страданий. Я избавил наш род от позора. Астория отшатнулась, будто он ударил ее ножом. Ее рука непроизвольно поднялась к горлу. —Нет… — это был стон раненого зверя. — Нет, он был нашим ребенком! Он был твоей кровью! — Моя кровь не должна быть слабой! — его терпение лопнуло. Он кричал теперь, его голос гремел под сводами кабинета, сбивая с нее последнее душевное равновесие. — Малфои — сильные! Малфои — могущественные! Мы не плодим уродов и калек! Мы не несем в мир слабость! Скорпиус, который только родился, не должен был жить! Он не Малфой! Он был… оно было недоразумением! Как и эта девчонка! Они — брак. Ошибка природы. И их следует устранять, пока они не опозорили великое имя, которое носят! Он говорил с фанатичной, леденящей душу убежденностью. В его глазах не было ни капли сожаления, ни тени горя. Лишь холодная, безжалостная уверенность в своей правоте. Астория смотрела на него, и ее любовь, ее преданность, весь ее мир — все рассыпалось в прах в тот же миг. Перед ней стоял не муж. Не отец ее умершего ребенка. Перед ней стоял монстр. Фанатик, помешанный на чистоте и силе, готовый уничтожить все, что не соответствовало его больному идеалу. — Ты… ты сумасшедший, — выдохнула она, и в ее голосе не было ничего, кроме леденящего ужаса и омерзения. — Ты безумен. Ты убил нашего ребенка… из-за своих больных идей… Он сделал шаг к ней, и его лицо исказила гримаса pure ненависти. —Я сохранил чистоту нашей крови! Я сделал то, что должен был сделать! А ты… ты, как и та грязнакровка, плодите слабость. Вы — угроза. Угроза всему, что я строю. Он посмотрел на нее так, будто видел впервые. Смотрел на нее, как на ошибку. Как на брак. — Выйди из моего кабинета, — произнес он ледяным тоном, полным окончательного, бесповоротного презрения. — И помолись, чтобы твое недержание языка не имело последствий для тебя самой. Астория не помнила, как вышла. Она шла по солнечным, залитым светом коридорам, но мир вокруг нее был черным. Она не видела ничего, кроме его глаз, полных безумной, фанатичной убежденности. Не слышала ничего, кроме его слов, признавшихся в убийстве их сына. Она дошла до своих покоев, закрылась на ключ и медленно сползла на пол у двери. Тело сотрясали беззвучные, надрывные рыдания. Она плакала не только по Скорпиусу. Она плакала по себе. По тому мужу, которого она думала, что знала. По тому будущему, которое было навсегда отравлено. И теперь она знала. Она знала, что находится в одном доме с убийцей собственного ребенка. И что следующей жертвой его больной идеи о «чистоте» может стать ни в чем не повинная девочка. Девочка, которая, как и ее Скорпиус, оказалась просто «ошибкой». Солнечный свет, пробивавшийся в комнату Гермионы, казался насмешкой. Он освещал пыль, тяжелые бархатные складки и ее собственную неподвижную фигуру на краю кровати. Она все еще пережевывала леденящие душу слова Драко, его угрозы, его признание в том, что он видит в их дочери лишь «ошибку». Мир сузился до размеров этой комнаты и до всепоглощающего страха за жизнь ребенка. Внезапно за дверью послышались неистовые, сбивчивые шаги, прерываемые всхлипами. Затем — отчаянный, нечленораздельный стук, больше похожий на царапанье. Гермиона вздрогнула, сердце уйдя в пятки. Он? Вернулся закончить то, что начал? Но голос, прорвавшийся сквозь дверь, был другим — высоким, истеричным, женским. —Открой… ради всего святого, открой! Гермиона неуверенно поднялась и подошла к двери. Она была незаперта. Медленно, с опаской, она приоткрыла ее. На пороге, обхватив себя за плечи, стояла Астория. Но это была не надменная аристократка, не холодная хозяйка поместья. Ее лицо было распухшим от слез, макияж размазан по щекам черными подтеками. Ее изящное платье было смято, а в глазах стояла такая бездонная боль и паника, что Гермионе стало физически плохо. — Он… он… — Астория не могла выговорить слова. Она просто вглядывалась в Гермиону дикими, ничего не видящими глазами. Инстинкт оказался сильнее ненависти, страха и всех прошлых обид. Гермиона отступила, пропуская ее внутрь. — Что случилось? Астория вплыла в комнату, словно ее несло ветром, и тут же, не в силах держаться на ногах, рухнула на колени посреди ковра. Ее тело сотрясали беззвучные, но яростные рыдания. Гермиона закрыла дверь и медленно опустилась рядом с ней, не решаясь прикоснуться. —Астория? Говори. Он сделал что-то с тобой? С… с Дженифер? — ее собственный голос задрожал от страха. — С Джентфер? — Астория подняла на нее заплаканное лицо, и в ее взгляде читалось что-то страшное и неизбывное. — Нет… не с ней. Пока… не с ней. Со… с моим. С моим сыном. Она снова закрыла лицо руками, ее плечи тряслись. —Я слышала… я слышала, как он говорит с целительницей… про твою дочь… про ее магию… и я… я все поняла… Она стала говорить. Сначала бессвязно, обрывочно, потом все быстрее, словно пытаясь выплюнуть из себя отраву, которая ее убивала. Она говорила о своем сыне. О Скорпиусе. О том, как он родился слабым. Как целители шептались о его магии — тусклой, едва теплящейся, возможно, заблокированной. И как Драко… ее муж… отец ребенка… холодно, без единой эмоции, отдал приказ «не мучить дитя» и «дать природе идти своим чередом». — Он просто… перестал дышать на моих руках, — выдохнула она, и в ее голосе стояла такая пустота, что Гермионе захотелось закричать. — А он… он даже не пришел проститься. Он сказал… сказал, что это к лучшему. Что сильный род не терпит слабости… Гермиона сидела, окаменев. Ее собственные проблемы, ее собственный страх вдруг померкли перед этой чудовищной, невообразимой правдой. Она смотрела на эту женщину, эту мать, пережившую самое страшное горе, и впервые увидела в ней не соперницу, не врага, а такую же, как она, изломанную жертву одного и того же монстра. — Боже мой… — прошептала она, и ее рука сама потянулась и легла на содрогающееся плечо Астории. — Астория… я… я не знала… — Он убил его! — вскрикнула Астория, вцепившись в руку Гермионы так, что та почувствовала боль. — Собственного сына! Из-за его больных идей о чистоте и силе! И теперь… теперь он говорит то же самое о твоей дочери! Обзывает ее ошибкой! Уродством! Он сказал… он сказал, что такие не должны жить! Ледяная волна страха прокатилась по спине Гермионы. Услышать это от него было одно дело. Услышать подтверждение его чудовищной философии из уст другой жертвы — совсем другое. Это делало угрозу абсолютно реальной. — Нет… — покачала головой Гермиона, больше из ужаса, чем из несогласия. — Нет, он не посмеет… — Он посмел со мной! — истерично выкрикнула Астория. — Почему с тобой должно быть иначе? Ты для него даже не жена! Ты — пленница! Вещь! Он убьет ее, Гермиона! Ради своего безумного идеала он убьет нашу дочь! Слово «нашу» повисло в воздухе. Две женщины, разделенные происхождением, статусом, ненавистью, в этот миг были объединены одним — материнством и смертельной угрозой своим детям. Гермиона сжала руку Астории в ответ, ища опоры не только для нее, но и для себя. —Я не позволю ему. Я умру, но не позволю. — Как? — в голосе Астории звучало отчаяние. — Он всемогущ в этих стенах! Мы — пыль под его ногами! Они сидели в тишине, раздавленные грузом безысходности. И вдруг Гермиона подняла голову. В ее глазах, еще полных слез, зажегся странный, отчаянный огонек. Огонек, который не гас даже в самые темные времена. — Зачем? — тихо произнесла она, больше сама для себя. —Что? — не поняла Астория. — Зачем тогда? — Гермиона посмотрела на нее, и ее взгляд стал острым, аналитическим, каким он был давным-давно, в другой жизни. — Зачем ему было заставлять меня рожать? Если он с самого начала ненавидел мысль о «неидеальном» наследнике? Он мог просто… избавиться от меня тогда. Или заставить избавиться от ребенка. Но нет. Он сохранил и меня, и ее. Держал все эти годы. А теперь… теперь, когда она родилась, когда она жива… он вдруг решил, что она «ошибка»? Астория смотрела на нее, пытаясь уловить ход ее мысли. —Он… он не знал, какой она родится. Он думал, что… — Нет, — перебила ее Гермиона. Ее ум, долгое время спавший, пробуждался, работая с лихорадочной скоростью. — Он что-то знал. Или… подозревал. Или… это часть чего-то большего. Она встала и начала медленно ходить по комнате, ломая руки. —Ритуал… узы соития… полная луна… Он говорил, что это нужно для зачатия наследника. Но что, если это было нужно не для зачатия? Что, если это было нужно для чего-то другого? Для чего-то, что должно было проявиться только после рождения? Она остановилась и посмотрела на Асторию. —Ты сказала, у Скорпиуса тоже была заблокирована магия? С самого рождения? Астория, все еще сидя на полу, кивнула, сглатывая комок в горле. —Да… такой же слабый, едва живой огонек… — А что со мной? — неожиданно спросила Гермиона. — Со мной что-то было? После… после тех дней? Я была в себе? Астория нахмурилась, пытаясь вспомнить. —Ты… ты была как пустая оболочка. Почти не двигалась. Не говорила. Но целитель говорил… что физически ты здорова. Просто… твоя магия была подавлена. Почти угасла. Как будто… ее выкачали. Гермиона замерла. В голове у нее щелкнуло. —Выкачали… или… переправили? — она прошептала. Обе женщины смотрели друг на друга, и в воздухе витала одна и та же жуткая, невероятная догадка. — Он использовал меня, — тихо сказала Гермиона, и ее голос был полон не ужаса, а странного, леденящего спокойствия. — Использовал нас обеих. Как инкубаторы. Для чего-то своего. Для какого-то своего плана. А теперь… теперь, когда результат его не устроил… он хочет избавиться от улик. От доказательств своей неудачи. Она снова опустилась перед Асторией на колени и взяла ее за руки. —Он не просто тиран. Он — безумец, одержимой какой-то своей идеей. И наши дети… они не ошибки природы. Они — неудавшиеся эксперименты. И он хочет их ликвидировать. В глазах Астории читался ужас, но теперь к нему примешивалось понимание. Страшное, но дающее хоть какую-то опору. —Что нам делать? — прошептала она. — Мы не можем позволить ему… — Мы должны защитить их, — твердо сказала Гермиона. В ее голосе впервые за долгие годы зазвучала не просьба, не мольба, а решимость. Решимость, выкованная в горниле общего горя. — Мы должны объединиться. Ты — здесь, внутри. Я — здесь, в заточении. Мы — единственные, кто знает правду. Единственные, кто стоит между ним и нашими детьми. Она посмотрела Астории прямо в глаза. —Ты готова? Готова перестать бояться и начать бороться? Не за себя. За них. Астория медленно выпрямилась. Слезы на ее щеках высыхали. В ее взгляде, еще недавно полном отчаяния, теперь тлела ответная искра — яростная, материнская, готовная на все. Она кивнула. —Да. Ради Скорпиуса. Ради твоей девочки. Я готова. В солнечной комнате, пропитанной страхом и болью, две женщины, бывшие враги, заключили молчаливый союз. Союз против общего врага. Союз матерей, готовых на все, чтобы защитить своих детей. И этот союз был страшнее любой магии Драко Малфоя. Потому что ему не было дела до чистоты крови. Ему было дело до жизни. *** Комната Вирджинии Забини погрузилась в предрассветную тишину. Воздух, обычно пропитанный ароматами целебных трав и антисептиков, сейчас был тяжелым и неподвижным. На туалетном столе перед огромным зеркалом в золоченой раме стояли пустые склянки — свидетельство только что завершившегося сложного и опасного ритуала. Вирджиния стояла неподвижно, уставившись на свое отражение. Но черты лица начинали плыть, расплываться, как будто кто-то провел мокрой рукой по портрету. Контуры щек, подбородка, губ становились нечеткими. Исчезала идеальная, холодная маска целительницы Темного Лорда. Из-под нее проступало другое лицо. Более живое, с веснушками, с упрямым подбородком и глазами, в которых плескалась буря эмоций — страх, тоска, ярость и непоколебимая решимость. Зелье обратного действия теряло свою силу. Перед зеркалом уже стояла не Вирджиния Забини. Стояла Джинни Уизли. Она провела дрожащей рукой по своему настоящему лицу, по рыжим волосам, которые начинали пробиваться из-под темной магии окрашивающего заклятья. Годы притворства, годы жизни в самом логове зла, годы страха и постоянного риска — все это на мгновение навалилось на нее такой тяжелой волной, что она едва не задохнулась. Она схватилась за край стола, чтобы не упасть. И тогда память, больше не сдерживаемая магией зелья, хлынула на нее водопадом болезненных, ярких образов. Темница. Холодный, сырой камень, пахнущий кровью, страхом и смертью. Она, уже в образе Вирджинии, склонилась над изуродованным телом. Не его. Не Гарри. Другого. Рыжие волосы, слипшиеся от крови. Лицо, избитое до неузнаваемости. Ее брат. Рон. Он стонал в полузабытьи, и его пальцы судорожно впивались в ее руку, когда она тайком, под предлогом «сбора образцов для опытов», накладывала целебные мази и по капле вливала в его рот обезболивающий отвар. Рискуя всем с каждой секундой. Видя в его мучениях свою собственную боль. Она зажмурилась, пытаясь прогнать видение, но оно сменилось другим. Гарри. Их школьная спальня в Гриффиндоре. Он не смотрит на нее. Его взгляд прикован к Гермионе, которая яростно спорит с Роном о каком-то заклинании. В глазах Гарри — не просто дружеская привязанность. Там обожание, смешанное со страхом. Страхом подойти, сказать что-то не то, разрушить хрупкое равновесие их тройки. Джинни видела это. Видела, как его рука непроизвольно дергается, когда Гермиона смеется. Как он краснеет, когда их пальцы случайно соприкасаются над общей книгой. Она, тогда еще девочка, безнадежно влюбленная в самого Гермиону Грейнджер. Она видела его страх и ненавидела его, потому что он был таким же, как ее собственный. Слезы покатились по ее щекам, оставляя чистые дорожки на коже, все еще местами сохранявшей бледность Вирджинии. Она ненавидела себя за эту ревность. Теперь, когда Гермиона была здесь, в заточении, сломленная, а Гарри… о Гарри она боялась думать. И снова воспоминание, самое страшное. Сама Гермиона. Но не здесь и не сейчас. А тогда, на последнем собрании Ордена. Отчаянная, прекрасная в своей ярости. Она представляла план по внедрению. Кто-то должен был остаться. Кто-то должен был сыграть роль предателя, перебежчика, чтобы работать изнутри, когда все рухнет. Все отказывались. Все считали это самоубийством. И тогда встала она, Джинни. Не потому что была храбрее всех. А потому что не могла вынести мысли, что Гермиона посмотрит на нее с разочарованием. Она вызвалась. И видела в глазах Гермионы не гордость, а ужас и… бесконечную благодарность. Тот взгляд она пронесла через все эти годы, как талисман. Джинни (Вирджиния) сжала виски пальцами. Голова раскалывалась от боли и переизбытка воспоминаний. Она была на грани. Еще немного — и она сорвется, побежит к Гермионе, раскроет все, обнимет ее, потребует принять ее настоящую… Внезапно за ее спиной раздался шорох. Она резко обернулась, инстинктивно пытаясь снова натянуть на себя маску Вирджинии, но было уже поздно. В дверях стоял Блейз Забини. Его темные глаза, обычно полные легкой насмешки, сейчас были серьезными и внимательными. Он видел ее заплаканное лицо, ее дрожь, ее незавершенное превращение. — Вирджиния? — произнес он тихо, но в его голосе не было вопроса. Был… покой. Он медленно вошел в комнату и закрыл дверь. Он подошел к ней, его взгляд скользнул по пустым склянкам, и на его лице мелькнуло понимание. — Снова плохие сны? — спросил он мягко. Он все знал. С самого начала. Он не ждал ответа. Он просто взял ее лицо в свои теплые, удивительно нежные для мужчины его сложения ладони и большими пальцами стер ее слезы. — Все хорошо, — прошептал он. — Ты в безопасности. Я здесь. И тогда что-то в ней надломилось. Она не была Джинни Уизли, отважной героиней. Не была Вирджинией Забини, холодной целительницей. Она была просто женщиной, уставшей до смерти нести на себе непосильную ношу. Она обхватила его шею руками и прижалась к его груди, беззвучно рыдая, позволяя себе эту минутку слабости. Блейз не спрашивал ни о чем. Он просто держал ее, гладил по спине, по волосам, которые все больше приобретали рыжий оттенок, и шептал ей на ухо какие-то бессмысленные, утешительные слова. — Я не могу… — выдохнула она, наконец, в ткань его рубашки. — Я больше не могу это выносить, Блейз. Она здесь… а я… — Я знаю, — прервал он ее. — Я все знаю. Он отстранился и посмотрел ей в глаза. В его взгляде не было осуждения. Была лишь глубокая, неизбывная печаль и… любовь. Настоящая, тихая, прошедшая через годы обмана и опасности. — Ты сделала достаточно. Больше, чем кто-либо мог бы. Теперь… теперь пора заканчивать эту игру. Он наклонился и поцеловал ее. Это был не страстный поцелуй. Это был поцелуй-обещание. Поцелуй-прощение. Поцелуй человека, который любил не ее маску, а ее — изломанную, запуганную, но не сломленную душу, прятавшуюся под ней. Когда они разъединились, в глазах Джинни (Вирджинии) уже не было паники. Была решимость. Решимость, подаренная его поддержкой. — Он убьет их, Блейз, — прошептала она. — Рона… Гермиону… девочку… Он убьет их всех. — Не пока я жив, — тихо, но твердо ответил он. — Мы закончим это. Вместе. И впервые за долгие годы она позволила себе поверить, что это может быть правдой. Что у нее есть союзник. Что она не одна. И это чувство было страшнее и любого зелья. Поцелуй еще не успел остыть на ее губах, а объятия Блейза — стать просто воспоминанием, когда в дверях будуара, ведущих из кабинета Вирджинии, послышался тихий, но отчетливый кашель. Оба вздрогнули и резко разъединились, как школьники, застигнутые врасплох. Блейз инстинктивно шагнул вперед, заслоняя собой Джинни, чей облик все еще был странной, тревожащей смесью Вирджинии Забини и нее самой. В проеме двери, залитый мягким светом утра, стоял Теодор Нотт. Он был безупречно одет, как всегда, но в его обычно отрешенных глазах горел странный, живой огонек. Его взгляд скользнул по Блейзу, по заплаканному лицу Джинни, по пустым склянкам на столе, и на его тонких губах появилась едва заметная, понимающая улыбка. — Надеюсь, я не прервал трогательный момент воссоединения, — произнес он своим ровным, тихим голосом. Он сделал паузу и добавил, глядя прямо на Джинни: — Мисс Уизли. Воздух вырвался из ее легких со свистом. Сердце на мгновение замерло, а затем заколотилось с бешеной силой. Она почувствовала, как ноги подкашиваются. Блейз снова напрягся, его рука непроизвольно потянулась к тому месту, где обычно находилась волшебная палочка. — Тео… — начал он, и в его голосе прозвучала угроза. Но Нотт поднял руку в умиротворяющем жесте. —Успокойся, Блейз. Если бы я хотел выдать вашу маленькую тайну, я сделал бы это годы назад. — Его взгляд снова вернулся к Джинни, изучающий, но без тени враждебности. — Я догадался почти сразу. Вернее… заподозрил. Вирджиния Забини была блестящей целительницей, но ее магия… ее магия пахла лугами и дождем, а не старыми библиотеками и зельями, как у всех нас. И ее сострадание было слишком… человеческим. Для этого места. Он сделал несколько шагов вглубь комнаты, его движения были плавными и бесшумными. —Я наблюдал. И восхищался. Играть роль все эти годы… это требует колоссальной силы воли. Силы, которой, как мне казалось, у гриффиндорцев не водится. Я ошибался. Джинни молчала, все еще не в силах вымолвить ни слова. Годы паранойи, лет тренировок кричали ей об опасности. Но что-то в его спокойной, почти апатичной манере говорить заставляло ее прислушаться. Блейз, чувствуя ее напряжение, не шевелился, готовый в любой момент атаковать. — Зачем? — наконец выдохнула она, и ее голос все еще звучал хрипло от слез. — Почему ты не выдал меня? Теодор пожал плечами, подойдя к столу и взяв одну из пустых склянок. —Потому что это было бы неинтересно. Потому что режим Малфоя… он предсказуем в своей жестокости. Скучен. А ты… ты была дикой переменной. Непредсказуемым элементом. И, как оказалось, — он посмотрел на нее, — не единственной. Его взгляд скользнул на Блейза, и в нем читалось уважение. —Любовь, способная пережить такую ложь… это гораздо более мощная магия, чем любая темное проклятие. Он отложил склянку и повернулся к ним лицом. Его выражение стало серьезным, деловым. —Но я пришел не для того, чтобы восхищаться вашим актерским мастерством или преданностью. Я пришел, потому что нашел кое-что. То, что может перевернуть все. Он вытащил из внутреннего кармана мантии не пергамент, а небольшой, плоский, черный камень с высеченными на нем серебряными рунами. Он казался древним и инертным. — Это Камень Истины, — пояснил Теодор, видя их недоуменные взгляды. — Бесполезная безделушка для большинства. Но для меня… ключ. Ключ к тому, чтобы найти нечто большее. Он положил камень на ладонь. —Он подтвердил кровное родство. И это навело меня на мысль. Если магия может признавать родство, значит, существует некий… фундаментальный закон, на котором она строится. Закон, который не обмануть. И я нашел место, где этот закон проявляется в чистом виде. Он сделал паузу, чтобы его слова возымели эффект. —Я нашел Пещеру Истязания Духа. Древнее место. Оно… лишает вошедшего мага всей его магии. Полностью. Оставляет лишь голую человеческую сущность. А затем… сама пещера выносит вердикт. Она либо милует, возвращая силу в удвоенном объеме, либо… поглощает ее навсегда, оставляя пустую оболочку. Блейз выругался себе под нос. Джинни почувствовала, как по коже пробежали мурашки. — Это безумие, — прошептал Блейз. — Самоубийство. — Возможно, — согласился Теодор. — Но это единственный шанс. Потому что эта пещера не подвержена влиянию темной магии, интриг или власти. Она видит только истинную суть человека. Его намерения. Его волю. — Он посмотрел на Джинни. — Там сила Драко, вся его построенная на страхе империя — ничего не значит. Там он будет просто человеком. Таким же, как мы. И там его можно будет сокрушить. Он перевел взгляд на Блейза. —Ты говорил — «пробить свет в этом мрачном мире». Это и есть тот самый пробойник. Не грубая сила. Не очередной заговор. А обращение к самой основе магии. К самой природе. Либо мы пройдем испытание и получим силу, чтобы свергнуть его… либо мы умрем. Но это будет смерть в борьбе, а не медленное гниение в его золотых клетках. В комнате повисла тишина. Джинни смотрела на черный камень, потом на решительное лицо Теодора, потом на Блейза, который смотрел на нее с тревогой и вопросом в глазах. Она думала о Роне в темнице. О Гермионе, запертой в своей комнате. О маленькой девочке, которую объявили «ошибкой». О Гарри… И затем она подняла голову. В ее глазах не осталось и следа от слез или неуверенности. Горела та самая, знакомая всем, кто знал Джинни Уизли, яростная решимость. — Когда мы идем? — спросила она просто. Теодор улыбнулся — по-настоящему, впервые за многие годы. —Как только будете готовы. У нас куча времени на раздумья. 28 марта, ночью. При полной луне. Ее сила усилит древнюю магию пещеры. Блейз тяжело вздохнул и положил руку на плечо Джинни. —Тогда мы идем вместе. Трое людей — бывшая гриффиндорка, скептичный слизеринец и его верный друг — стояли в солнечной комнате, заключая молчаливый договор. Не договор о предательстве или власти. А договор о надежде. О последней, отчаянной попытке вернуть свет в мир, который слишком долго тонул во мраке. И древний камень в руке Теодора Нотта казался не артефактом прошлого, а ключом к будущему. *** Спальня девочки была непохожа на остальные покои в маноре. Здесь не было давящей роскоши, холодного мрамора и золоченых рам. Комната была… живой. Забитой до отказа, но не беспорядком, а творческим хаосом. Полки, предназначенные для изысканных безделушек, были завалены стопками книг — не древними фолиантами о темной магии, а потрепанными томиками по астрономии, механике, сборниками легенд о маггловских изобретениях. На столе, рядом с изящной серебряной чернильницей, валялись разобранные часы, пучки проволоки, странные деревянные конструкции, напоминавшие то ли арбалет, то ли летательный аппарат. На стенах вместо портретов предков висели собственноручно нарисованные, немного кривоватые схемы созвездий и чертежи. В центре этой вселенной, скрестив ноги по-турецки на ковре, сидела она. Дженифер. Ее каштановые волосы были собраны в неаккуратный пучок, с которого выбивались пряди. Она что-то яростно чертила углем на большом листе пергамента, ее язык был зажат между зубов в напряжении, а на кончик носа перебралась небольшая угольная мушка. Драко Малфой стоял на пороге, наблюдая за этой сценой. Он вошел бесшумно, но она была так поглощена своим занятием, что не заметила его. Он окинул взглядом комнату, и его острый, привыкший подмечать детали взгляд зафиксировал главное: здесь не было ни одной куклы. Ни одного наряда. Ничего, что говорило бы о типичных девичьих увлечениях. Это был кабинет юного изобретателя. Узника, создавшего себе мир из книг и шестеренок. Его взгляд скользнул по ее лицу, ищущe знакомые черты. Да, в форме подбородка, в разрезе глаз было что-то от него. Но это было слабо, приглушенно. Гораздо сильнее в ее лице читалось другое… что-то давно забытое. И вдруг он осознал. Не он. Даже не Гермиона с ее упрямым умом. Она была поразительно похожа на тетку Андромеду. На старшую сестру его покойной матери, которую его семья предала анафеме за предательство чистоты крови. Ту самую, что сбежала с магглом и была стерта со всех фамильных портретов. Та же гордая посадка головы, тот же прямой, чуть надменный взгляд, та же сила, читавшаяся в чертах, невзирая на юный возраст. В его груди что-то кольнуло — странная смесь ностальгии по тому, что он едва помнил, и жгучей обиды за изгнанную родственницу. Этот ребенок, его плоть и кровь, была живым напоминанием не о его силе, а о самом громком провале его рода. Он сделал шаг внутрь. Скрип пола под его ботинком наконец заставил ее вздрогнуть и поднять голову. Уголь выпал из ее пальцев, оставив на пергаменте жирную кляксу. Его глаза встретились с ее глазами. В них не было страха, как он ожидал. Не было и любопытства. Был лишь настороженный, холодный, оценивающий интерес. Как инженер, изучающий новую, сложную машину. Он не сказал ни слова. Он медленно подошел и присел на корточки перед ней, чтобы быть на одном уровне. Его черный мундир резко контрастировал с ее простым платьицем, запачканным углем и краской. Он смотрел на нее, а она смотрела на него. Тишина затягивалась, густая и неловкая. И вдруг его рука сама потянулась вперед. Длинные, изящные пальцы, привыкшие сжимать рукоять палочки или подписывать смертные приговоры, потянулись к ее голове, чтобы… погладить ее. Совершить тот самый жест отца, который он видел когда-то давно, в другой жизни, у других людей. Но за сантиметр до ее шелковистых, волос его рука замерла. Пальцы непроизвольно сжались в кулак, и он резко опустил руку, спрятав ее за спину, будто обжегшись. Он не мог. Этот жест был не для них. Он был для нормальных отцов и дочерей. Для любви, а не для расчета. Для принятия, а не для оценки. А он мог ей предложить только последнее. Она следила за его движением с тем же бесстрастным, аналитическим интересом. Не испугалась несостоявшегося прикосновения. Не обрадовалась ему. Просто зафиксировала факт. — Что это? — его голос прозвучал хрипло, непривычно тихо для этих стен. Он кивнул на ее чертеж. Она посмотрела на пергамент, потом на него. —Маяк, — ответила она просто. Ее голос был чистым, без тени робости. —Маяк? — он нахмурился. —Чтобы корабли не терялись в темноте, — пояснила она, как что-то само собой разумеющееся. — Чтобы нашли дорогу домой. Он замер. Эти слова, сказанные таким тихим, уверенным голосом, пронзили его глубже любого заклинания. Чтобы нашли дорогу домой. В этом была такая горькая ирония, что он едва не усмехнулся. Он посмотрел на нее — на это живое воплощение его ошибки, его слабости, его проклятого рода — и вдруг увидел не объект, не проблему. Он увидел человека. Маленького, одинокого, но не сломленного. Строящего в своей комнате маяки, пока весь остальной мир погружался во тьму. Он хотел что-то сказать. Спросить еще что-то. Приказать убрать этот хлам. Что-то. Но вместо этого он просто молча встал, развернулся и вышел, не оглядываясь. Дверь закрылась за ним с тихим щелчком. Он прислонился к холодной стене коридора, сжимая виски пальцами. В ушах стучала ее фраза: «Чтобы нашли дорогу домой». И впервые за долгие годы Верховный правитель Драко Малфой почувствовал не ярость, не презрение, не холодную расчетливость. Он почувствовал стыд.