Чудище поганое

От обилия солнечного света слезились глаза, но надевать солнечные очки казалось преступлением; белоснежные барашки волн, накатывающие на берег и щекочущие ступни влагой, разбивались о песок. Тело горело от ультрафиолета и соли — после пробежки окунуться в соленую морскую воду и смыть пот стало уже ритуалом, таким же, как чистка зубов по утрам. Дома нанес толстый слой крема на обгоревшие плечи, умиротворенно оглядевшись: обживался он медленно, но подвижки определенно были. Из единственного окна открывался потрясающий вид на море — бирюзовое утром, в полдень оно было глубокого изумрудного цвета, к вечеру темнея и становясь чисто-голубым, как в рекламных буклетах. Он обожал море. Рвался к нему с самого детства, и вот она — мечта, воплотившаяся в реальность. Всего месяц прошел, а казалось, что не меньше года; время тут, на Карибах, текло совершенно иначе: медленно, неспешно и расслабленно. Куда не придешь — везде улыбчивые люди с темной кожей разных оттенков, от коричневого до черного, и каждый чем-то занят, но тоже — неспешно и расслабленно. Тут никто никуда не спешил, потому что — зачем? Жизнь дается всего раз, и тратить ее на какие-то глупости, когда прямо перед тобой — море и пальмы, и чтобы утолить голод, достаточно протянуть руку и сорвать сочный плод с многочисленного разнообразия плодовых деревьев — кощунство. Наскоро приняв душ, он вышел на патио, с удовольствием опустившись на удобный пластиковый стул — обязательный атрибут существования любого островитянина, — и взял в руки зеленый кокос, потянув через трубочку волшебное по вкусу молоко, смешанное с ромом — купил, возвращаясь с пробежки. Грех не наслаждаться классическими островными напитками, пока впечатления еще сильны и окружающее не стало привычным и обыденным. Никаких забот. Кисаме вытянул ноги, закинув их на перила патио, и задрал голову, разглядывая через пальмовые листья бесконечно-голубое небо. Не жизнь, а сказка. В той, другой жизни, осталось многое. Расстроенный наниматель поверил, что причина его ухода с работы — смена места жительства, пожелал удачи и уверил, что если вдруг Кисаме решит вернуться, то двери для него всегда открыты, и с работой вопроса не встанет. Конечно, знай он истинную причину, такого теплого отношения к нему можно было бы не ждать, но Шион ничего никому не рассказала, и с того дня они ни разу больше не виделись. Потому что он, по сути, сбежал. Сколько бы он себя не убеждал, у него не получалось признать случившееся ошибкой. А тут, среди райских видов и атмосферы бесконечного счастья, такие понятия, как «профессиональная этика» и «неуставные отношения» вообще теряли смысл, становясь не больше, чем просто звуками. Он скучал по ней. Из всего, что было в той, другой жизни, по-настоящему он скучал только по ней. По засранцу-Хидану тоски не было, как и по Итачи — лучший друг, провожая его на самолет, честно предупредил, что будет пользоваться возможностью пожить у него, если они с Изуми поедут в отпуск; Кисаме против не был. Было смешно иногда представлять, как Шион кривилась бы от соленых брызг, или выговаривала бы бармену, неправильно смешавшему для нее Пина-коладу, или требовала бы намазать ее солнцезащитным кремом, потому что ее белой коже столько ультрафиолета не полезно. Комбинированной. С расширенными порами в Т-зоне. Но прошлое нужно было отпустить, а она теперь стала его частью — у них бы никогда не получилось ничего, за что можно было бы бороться. В конце концов, где он, а где она? В той, другой жизни, это казалось очень важным, а теперь… А теперь у него есть настоящее. И в этом настоящем его слух ласкал шум волн, накатывающих на белый песок, шелест пальмовых листьев над головой, и глаза наслаждались умиротворяющей картинкой пустынного пляжа, темной полосой водорослей отделяемый от спуска к морю. Впрочем, не такого и пустынного; вдали угадывалась одинокая фигурка гуляющего по пляжу человека, постепенно приближавшегося. Когда расстояние стало меньше, Кисаме едва не подавился коктейлем, раскусив трубочку и вскочив, потому что всего на мгновение, на одну короткую секунду ему показалось, что… Не показалось.  — Эй! — визглявый окрик прошил вдоль позвоночника невозможностью происходящего. — А еще дальше ты забраться не мог?! Я еле нашла лодку, чтобы меня сюда привезли! Еще и бабки дерут, скоты, как… Кокос с глухим стуком рухнул на деревянный настил патио, а ноги против воли понесли его навстречу верещащей девице в цветастом парео, развевающемся поверх лаконичного черного бикини, пока она, не сбавляя громкости, орала ему:  — Надеюсь, у тебя есть крем от загара, потому что мой кончился еще на полпути из аэропорта до автобуса! Вообще-то моей коже вредно столько солнца… Невыносимая. Боже. Сумасшедшая, взбалмошная, абсолютно чеканутая…  — Если в этой хибаре нет электричества, сразу говорю, что ноги моей тут не будет, и… Дальнейшие слова потонули в коротком взвизге, затерявшись где-то у него во рту — он подхватил ее на руки, прижав к себе, сравняв рост, и целовал, целовал, целовал, пока оба не начали задыхаться.  — Как ты… Что ты… — пытаясь оформить мысли в связную речь, он не мог перестать разглядывать ее лицо, белое от количество солнцезащитного крема.  — Было свинством сваливать, не попрощавшись, — рявкнула она, ощутимо пихнув его в грудь; он не мог отстраниться, потому что казалось, если отпустит ее сейчас — она растворится, как мираж, а он обнаружит себя на берегу, вырубившимся от солнечного удара. — Когда пришел этот придурок вместо тебя, новый охранник, я попросила объяснить, куда делся ты. Попросила? Скорее, устроила истерику, из-за которой у дома начал рушиться фундамент, но если в ее понимании это просьба, то пусть так.  — А ты, блять, на остров съебался! Абориген чертов! Акулья морда! — она еще раз пихнула его в грудь, переводя дыхание. Он дышать вообще, кажется, не мог больше. — Ну и… короче, поссорились мы. И он лишил меня наследства, а я сказала, что пусть засунут себе в зад это наследство.  — Как грубо.  — А потому что нечего лезть мне в трусы и указывать, с кем мне можно спать, а с кем нет! — фыркнула она, сложив руки на груди и надув губы.  — Но… Шион, из-за меня с отцом ругаться…  — Да забей. Месяц-два — и он сам будет звонить и просить прощения, и ему будет уже глубоко фиолетово, с тобой я, без тебя, с казуаром. Он же меня любит. Ему просто нужно время остыть. Слишком разумные слова от Шион. Кисаме настороженно нахмурился:  — А деньги? Ты не знаешь жизни без них.  — Заработать долго, что ли? — она наклонилась, поднимая с песка одну из брошенных ею сумок. — Я ноут взяла с собой. Ты знал, что за аналитику платят хорошие деньги? Я тут прогуглила… Смех, зародившийся где-то в грудине, быстро захватил все его тело; он затрясся, разразившись таким хохотом, что на глаза навернулись слезы. Шион, чтоб ее. Как у нее все просто. Хохотал, как в последний раз, до боли в легких, пока Шион, сложив руки на груди, наблюдала за этим истерическим припадком, старательно делая вид, что ей не смешно — губы предательски дрожали, норовя сложиться в улыбку.  — И что теперь? — смахнув слезы, спросил он, стараясь отделаться от ощущения, что тупые романтические фильмы сейчас просто отсасывают у реальности.  — Теперь… — она приложила палец к губам, делая вид, что задумалась, — ты берешь мои сумки, потому что я заебалась их тащить. Несешь их в дом. Ну, логично. Так и надо поступить в первую очередь.  — Мажешь меня кремом, а то я прям чувствую, что уже сгорела вообще везде. Учитывая поля ее шляпы, вряд ли, но тоже пусть будет.  — Возможно, займемся сексом, я еще не решила. Даже так. Значит, решение примет, пока у него в руках будет крем, что резко увеличивает вероятность подобного события.  — А потом — ты покажешь мне места, где делают лучшую Пина-коладу на этом острове. И возразить ей было нечего.  — Звучит, как отличный план, — утвердил он, потянувшись губами к ее все-таки прорвавшейся на лицо улыбке. Да и не хотелось, если честно.