Не стоило шутить над Чун Юнем

Когда Чун Юнь вернулся к своему блюду, невольно облизываясь, Син Цю подозрительно хихикнул, тут же успокаиваясь, и Чун с подозрением взглянул на него. Ему был известен этот самодовольный смех, и Юнь невольно сжал руку в кулак, садясь на деревянный столик, все ещё смотря то на друга, то на лапшу. Чун Юнь аккуратно поводил палочками по дну тарелки, не нащупав ничего особенного, зыркая на Син Цю, который теперь уже был полностью поглощен своей острой курочкой. Может быть, Чуню показалось, и Син Цю, как настоящий друг, не притрагивался к его еде? Юнь глубоко вздохнул, пробуя на вкус молочный бульон, с огромным наслаждением цепляя маринованный гриб мацутакэ на палочку, окончательно успокаиваясь. Кусок чистого, но чертовски острого куриного филе прекрасно скрылся среди белой пшеничной лапши. Чун Юнь взвыл, когда прочувствовал напичканную специями куру в соусе из адски горячего заоблачного перчика, слыша пронзительный смех Син Цю. И друг опять его предал. Знал о проблеме Чуня с острой едой, и все равно пошутил. Только вот Юню давно уже не смешно. Чун Юнь поднялся со стула, хватая Син Цю за руку, и пока Сян Лин не было на кухне, быстро проходя с ним в кладовую (на самом деле он пошел в первую попавшуюся дверь), не взирая на его неожиданный вскрик, заставивший посетителей нахмуриться в удивлении. Син Цю действительно вывел Юня из себя, и эта выходка стала последней каплей. — Чун Юнь, друг мой, у-успокойся, хорошо? — Син Цю заикнулся, чуть ли не прикусив себе язык, когда Чунь впечатал его в стенку между бочек с рыбой. — Извини-извини! Давай забудем это глупое недоразумение? Юнь ничего не ответил, занося колено и грубо ударяя Синя в пах, заставив последнего закашлять и задрыгаться от боли, но железная хватка Чуня не позволила ему даже двинуться в сторону. Он ударил своего друга в челюсть, ослабляя хватку, когда увидел слезы Цю. — Узнаешь теперь, как мне было больно, когда ты не давал мне спокойно поесть… — начал тираду Чунь Юнь, одной рукой хватая Син Цю за воротник. — Я терпел, потому что ты был моим верным другом и даже больше, Цю… Но я больше не могу. Ты предал меня, и получишь по заслугам. — П-прости… Чун… — слезы тонкой струйкой текли по трясущемуся подбородку Син Цю, но Чун Юнь нанес свободной рукой ему ещё несколько ударов, выбивая зуб. Он совсем озверел, чувствовал внутри себя пустоту, и очень сильно желал заполнить её расправой над бывшим другом и возлюбленным. Син Цю, к слову, тоже пуст внутри. Не идеальный ли это момент совершить то, о чем Чун Юнь грезил по ночам, мечтая о своем находчивом и коварном возлюбленном лучшим другом? Экзорцист как будто находится под влиянием чего-то сверхъестественного, и времени не теряет: Спускает с себя кое-как штаны, снова ударяет кулаком Синя в лицо для профилактики и оглядывается. Бирюзовая баночка с мятным желе прямиком из Мондштанда дает о себе знать благодаря длинной зеленой фенечке на крышке, и Чун, недолго думая, решает использовать его в качестве смазки. Открывает стеклянную банку, зачерпывает побольше, уже находясь в предвкушении, снимая трусы и размазывая все по вставшему члену. Цю ещё с трудом держится, и проклинает себя за то, что вообще начал так подставлять Чуня. Он мямлит: — Что ты собираешься делать…? — и остается без ответа, только лишь видя ухмылку на лице друга. Руки трясутся, и он сам знает что сейчас произойдет, но покоряться не собирается. Чун Юнь сейчас сильнее, и обмякшего Синя поставить раком к стенке не составляет труда. Он пытается противится, бить ногами, но пара ударов по заднице до красноты, а через каких-то десять минут до развившихся гематом все решают. Чуню как никогда хорошо с такой смазкой, холодок очень приятный: как он любит. Значит, и любимому должно понравиться. Он входит резко, и Синь Цю кричит от боли что есть мочи, но Чун закрывает ему рот, жестко начиная трахать своего друга. Юнь особенный и ему чертовски хорошо и комфортно, только вот ментоловое желе, которое будет похлеще любой мятной жвачки разжигает слизистые стенки прямой кишки Цю так сильно, что он не может перестать дрыгаться, желая слезть с члена, скуля себе под нос, но садистскую натуру Чуня это лишь больше заводит. Он долбит любовника так рьяно, что при выходе начинает показываться кровь порванного внутри Синя, и это удовлетворяет экзорциста как ничто другое. Чун Юнь меняет позу, усаживая Цю с больной задницей себе на колени, обхватывая его талию и заставляя обмякшее от усталости и боли тело прыгать на своем члене, пока он не кончит. У самого Син Цю даже не стоит — он абсолютно и точно страдает, но Юню дела до этого нет: он прямо сейчас на пике и вот вот кончит прямо в лучшего друга. Ещё пара болезненных толчков, и Чун смешивает кровь, сперму и мятное желе внутри Син Цю, и даже выход для последнего не является облегчением: воздух попадает внутрь и только больше щиплет раздраженные стенки ануса, и Цю плачет навзрыд. — Т-тебе холодно, Цю? — с заиканием произносит Чун, но только потому что отходит от волшебного оргазма. — Давай я согрею тебя… — он похлопывает по плечу лежащему на боку Синя, с деревянной полки хватая острейший соус из заоблачного перчика с тонким горлышком, как будто специально созданным для этой ситуации. Чун переворачивает Цю на себя, хватаясь за его головку члена и заливая соус прямо в уретру, и член мгновенно краснеет, как и Син Цю, срывающий голос в неистовом крике, потому что ему стало ещё больнее. Организм предпринимает все, чтобы избавиться от инородной субстанции внутри. — Ты что, обоссался? Грязная крыса, Цю. — с отвращением говорит Чун, ударяя его по челюсти и отходя в сторону, чтобы вялая струя не коснулась его. — Знаешь, я наигрался с тобой. Юнь берет широкий, стальной кухонный нож, наклоняясь к голове заплаканного и напуганного Синя. Но ему не жалко. Он глубоко проводит по шее, и кровь брызгает во все стороны, пока Цю бьется в предсмертной судороге. — Не хватает последнего штриха, Син… — Чун Юнь не отводит свой завороженный взгляд с теплого трупа друга, нащупывая луковицу и засовывая её в рот Цю, словно запеченному поросёнку. Дверь открывает Сян Лин.