Дороже золота

      Паршута со льда не выходит — вылетает пулей, что Марк еле успевает её догнать, знатно попетляв за партнёршей по коридорам ледового дворца.       — Юля! — раздаётся за спиной оклик, который в любой другой ситуации вынудил бы её остановиться, но сегодня тормозить и поворачиваться с закономерным «что-то хотел?» не было никакого желания. — Юль, да не гони ты так! — Марк хватает её за предплечье, всё-таки вынуждая девушку остановиться и недовольно зашипеть в ответ. — Прости, — он чуть ослабляет хватку       — Чего тебе от меня надо? — грубо отзывается Юля, прожигая его грозным взглядом, и ему на мгновение кажется, что из них двоих старше скорее она, чем он.       — Мне? Да ничего особенного, — пожимает плечами парень, из всех сил стараясь придать виду как можно больше непринуждённости. — Поговорить хотел, извиниться там, не знаю.       — Говори, — безэмоционально кивает Паршута, скрещивая руки на груди, — извиняйся, в чем проблема-то? — несмотря на все попытки придать голосу оттенки безразличия, в нём всё равно сквозит обида. Глаза выдают ничуть не меньше: в их уголках собираются солёные капли, так и рвущиеся прокатиться по гладкой коже щёк, точно дети зимой с ледяной горки.       — Юль, да чего ты так взвилась? — непонимающе уточняет он, эмоционально всплескивая руками.       — Я чего? — брови мгновенно взмывают вверх, отчего и без того широкие Юлины глаза становятся ещё больше. — Действительно… Тебе в голову не приходило, что я волновалась за близкого мне человека, за лучшего друга? — Паршута продолжает возмущаться, но парень не слышит больше ни слова. В голове эхом отдаётся одно лишь слово. Друга… Он просто друг…       — Юль, — хрипло выдавливает Марк. Лицо, на удивление, выглядит спокойным, хотя в душе бушует тысяча и одна эмоция. — Прости меня, пожалуйста, что заставил тебя так волноваться. Я, правда, не специально.       — Ага, — продолжает язвить Юля, в глубине души не понимая, почему её продолжает нести в дебри и зачем она усугубляет ситуацию ещё сильнее. — Конечно. Не помнишь случаем, кого я просила не засиживаться допоздна и ложиться пораньше? Не тебя случаем?       — Да что ты заладила с этим? Да, проспал. Да, ты предупреждала! — взвивается в ответ Тишман, понимая, что скопившиеся за это утро эмоции так и рвутся выплеснуться наружу. Даже его терпению рано или поздно может прийти конец, и он с сожалением осознаёт, что это как раз тот случай. — Я уже сотню раз извинился, но ты продолжаешь выставлять меня виноватым едва ли не во всех смертных грехах.       — Прекрасно! — буквально выплевывает ему в лицо Паршута. — А выставлять меня сейчас извергом, обвиняющим тебя во всём чём можно и нельзя, — это норма, да? Сам с девочками по полночи гуляешь, а потом спишь до обеда, заставляя меня краснеть перед тренерами. Ещё и…       — С какими девочками? — перебивает её ничего не понимающий Тишман.       Где-то на подкорке сознания всплывают картинки вчерашнего вечера, когда он и правда остановился переброситься парой слов с Настей — одной из проводящих с ними летние сборы одиночниц, с которой знаком едва ли не с «яселек» спорта: они начинали у одного тренера, на одном льду, с разницей лишь в том, что Марк встал на коньки буквально на год раньше. Через пару минут к ним подключились Настины подруги, периодически напоминая девушке о том, что обещанный ею «разговор на две минуты» затянулся, а драгоценное время сна с каждым новым предложением в беседе уменьшается.       — Тебе лучше знать, с какими, — обиженно бросает девушка, воинственно скрещивая руки на груди. Внутри бушует ураган эмоций, вызванный не то переживаниями за утреннюю ситуацию, когда она места себе не находила, не видя хотя бы значка «прочитано» рядом с собственным сообщением, не то жгучим чувством неприязни к тем девочкам, с которыми после ужина заболтался парень.       — Истеричка, — обессиленно бросает ей вдобавок ко всему сказанному Марк, тут же прикусывая язык и мысленно костеря себя: «Идиота кусок, зачем ты всё усугубляешь?»       — Да пошёл ты! — Юля реагирует, на удивление, почти без эмоций, слишком устало, шмыгает носом и, развернувшись, уходит восвояси, что ему только гадать остаётся куда и зачем.       На утреннюю ледовую тренировку в итоге не возвращается ни один из них: Паршута, сидя в углу женской раздевалки за шкафчиками, молча утирает бегущие по щекам слёзы, периодически подавляя рвущиеся наружу всхлипы, Тишман, включив музыку в наушниках практически на максимальной громкости, вымещает бушующие эмоции на танцевальных связках в хореографическом зале. На вечернюю, заметив, что ситуация за день никак не изменилась, их не пускает Юрий Николаевич, одарив подопечных взглядом, в котором так и читалось: «Хрен вам, а не лёд, пока не решите свои проблемы!»       — Юль! — окликает её Марк, когда девушка, лихо крутанувшись на пятках, пулей вылетает с ледовой арены. — Паршута! — не помогает ничего — Юля продолжает упорно его игнорировать и переживать всё внутри себя, не раскрывая толком ни одну из проблем, запрятанных в самые потаённые уголки души. Она точно и вовсе не желает с ним делиться ничем, кроме этого ершистого, прожигающего, испепеляющего — эпитеты к нему он мог подбирать до бесконечности, но всё равно в полной мере не описал бы всех плещущихся в нём эмоций — взгляда.       — Либо ты слишком сильно накосячил, либо эта мадемуазель додумала себе то, чего в реальности не было, — мудро замечает Стоянов. Голос раздаётся над ухом глубоко задумавшегося Марка слишком неожиданно, что он непроизвольно подскакивает на месте. — В обоих случаях это указывает на один и тот же факт.       — А можно без этих загадок, пожалуйста? — жалобно просит Тишман, шумно втягивая носом воздух и пряча в ладонях замученное эмоциональными встрясками лицо.       — Можно, — кивает тренер, — но не сейчас, у меня тренировка.       — Так бы сразу и сказали: «Думай сам, Марк».       — А я разве не так сказал? — хитро улыбается Юрий Николаевич, исподлобья поглядывая на подопечного, словно задумываясь, добавить к своим словам ещё что-то важное или не стоит. — Юлька, она такая девчонка, что называется, с характером. Не совсем научилась им управлять, вот и вспылила. Подожди немного, пока она не остынет чуток. Помиритесь ещё.       — Надеюсь, — бурчит в ответ спортсмен, скрещивая руки на груди, и, глубоко задумавшись, бросает взгляд в сторону заходящих на поддержку Ксюшу и Артёма. Вот где полные гармония, взаимопонимание и умение сглаживать углы и оставлять проблемы за пределами льда, до которых, думается Марку, им с Юлей ещё расти и расти.       — Надейся, — кивает Стоянов не то в знак одобрения, не то с лёгким укором. — А теперь кыш отсюда, не мозоль мне глаза, танцевальное ты моё недоразумение, — с теплотой и усмешкой в голосе бурчит он, изображая тональностью дряхлого старика.       — И я Вас тоже обожаю! — смеётся Марк, скрываясь за дверью ледовой арены, несколькими минутами ранее скрывшей убегающую отсюда Юлю.

***

      По совету умудрённого опытом — об этом говорили, как минимум, возраст и поистине правильные для каждой ситуации советы — тренера Юлю парень оставляет в покое, прекратив на время поиски партнёрши, занимает любимый всеми парнями в их группе подоконник в мужской раздевалке — скрытое за двумя рядами шкафчиков, обращёнными другу задними стенками, место возле окна кажется особо удобным, чтобы сосредоточиться на собственных размышлениях или корпении над учебниками (что было актуально в период конца четверти, триместра, семестра — нужное, как говорится, подчеркнуть) — и, открыв найденные на дне тренировочный сумки учебник и потрёпанную жизнью и коньками на пару с формой тетрадь, на несколько часов погружается в учёбу — лето летом, а отвлечься на что-то всё равно нужно, к тому же к счастью или к сожалению, но университет сам себя не закончит.       — Чем страдаем? — раздаётся над ухом часа через полтора.       — Решил за ум взяться, пока не поздно, — шутит Тишман, оборачиваясь на одногруппника. Артём улыбается, оценив шутку, и мнётся, переступая с ноги на ногу. — Что-то случилось? — тактично уточняет Марк.       — Не знаю, сильно важно или нет, — подавляя все сомнения, начинает Тёма, — но там твоя мадемуазель на лёд собиралась, когда мы с Ксеней треню заканчивали. Ну, коньки точно шнуровала, а дальше не знаю.       — Важно, очень важно! Спасибо! — точно китайский болванчик, кивает головой Марк и, наскоро пожав руку Голубеву в знак благодарности, срывается с места, бросая раскрытые тетрадь и учебник на подоконнике.       На ледовую арену он буквально влетает, замечая в полумраке хрупкую фигурку с пучком светлых волос на затылке. Она упрямо наматывает круги по арене, зачем-то пытаясь прыгнуть злосчастный лутц — двойной, но не суть — благодаря которому они сошлись для творений в танцах на льду.       Марк помнит, как Юля оставалась каждый раз после тренировки отрабатывать этот несчастный лутц, как падала с него на каждой попытки, а в итоге забивалась в угол катка и сидя на холодном льду рыдала в голос.       — Стоять! — надрывая связки, кричит он, когда ось на прыжке заваливается — падения в таком случае миновать крайне тяжело. Учитывая Юлино эмоциональное состояние, в котором она сюда пришла, — тем более. Ему до одури хочется сейчас ошибаться, но предположения, основанные на многолетнем опыте в «фигурке», сбываются — Паршута падает на лёд. Дежавю. Падение ровно такое же, как в день, когда состоялся их шуточный разговор о переходе в танцы.       На лёд к девушке он подлетает в мгновение ока, совершенно забыв об абсолютно неподходящей для этого покрытия обуви.       — Тебя жизнь чему-нибудь учит вообще, нет? — на эмоциях повышает голос Марк, подхватывая партнёршу на руки и унося её прочь со льда, на скамейку, где она вряд ли сможет что-то повредить (хотя с неё станется), чего не скажешь о скользкой поверхности и чёртовых прыжках, от которых они так старательно бежали. Его знаменитое в кругах не только их группы, но и как минимум половины фигурнокатательной тусовки терпение сейчас со звонким свистом летит в тартарары, помахав на прощание ручкой, и совершенно не собирается возвращаться обратно. Второй раз за день он на неё срывается.       — Какого чёрта ты на меня орёшь? — огрызается Юля, с вызовом глядя ему в глаза.       — Это я хочу спросить, какого чёрта ты прыгать пошла, дура? — сжав зубы до скрипа, рычит он на Паршуту, с каждой секундой сжимающейся в комок всё сильнее и сильнее. — Тебе мало травм после твоих трёклятых лутцев? На кой ляд ты себя на них опять убиваешь до последнего? Хочешь прямо сейчас завершить карьеру полностью переломанной? Тогда вперёд, чего ты ждёшь! — мысленно он закатывает глаза на собственные выражения и делает жест «рука-лицо» с характерным воем: «Идиота кусок, что ты творишь?», но в реальности его несёт не по-детски непонятно куда, словно машину, несущуюся на полной скорости по покрытой ледяной коркой трассе. Полное понимание ситуации и трезвое мышление возвращаются лишь в тот момент, когда щёку обжигает прилетевшей по ней девичьей ладонью.       — Ненавижу! — яростно шёпчет Юля, сжимая ладони в кулаки. В глазах застывают слёзы жгучей обиды и несправедливости. — Ненав… — срывается с губ истерический крик, разносящийся на всю арену, но закончить мысль Паршута на успевает: Марк резко тянет её на себя, затыкая рот грубоватым, обжигающим не меньше, чем прилетевшая от девушки пощечина, поцелуем.