1.
14 марта 2022 г., 21:52
А вдруг — мы и вправду ещё увидимся?
У меня не было чувства последнего раза.
Облака настолько плотно затянули небо, что их тяжесть, пусть и на высоте десяти тысяч метров над землёй, но отчётливо ощущается на себе. Кажется, с минуты на минуту сверху польёт самый сильный дождь за всю историю планеты. Улица окутана туманом, тянущимся с берега моря, и сыростью от мокрой земли. Руки в карманах (одна из них крутит телефон уже по сотому кругу), взгляд устремлён под ноги (те постоянно цепляются друг за друга, будто напрочь отказываются нести тело), а мысли где-то далеко, не с тобой. Где-то рядом. С тем, кто отказывается покидать опустошённую голову. Люди, проходящие мимо, никогда не узнают, что у тебя в голове. Не залезут в душу, чтобы вычистить всё, что заросло сорняками, покрылось паутиной и пеплом. Не отчистят её от грызущего отвращения к себе. Не уберут всю грязь, которую ты сам туда принёс, не заменят сломанное, испорченное, подбитое на новое, целое, живое. А ты и не попросишь. Не заслужил очиститься. Не достоин прощения, пусть иногда и воешь по ночам от того, что разрывает сердце, испятнанное чужой кровью. И кто бы мог подумать, что сейчас будет так хреново, да? Что будет так хреново именно тебе. Разве не этого ты хотел? Не этого ты добивался? Тебе было страшно, я помню. Ты мысленно (а иногда и не мысленно) кривился в отвращении от чужихflashback
Чонгук сидит на столе, внимательно смотря за каждым твоим движением. Он любит смотреть, как ты куришь. Как медленно затягиваешься, как выдыхаешь дым через нос, потому что младший всегда слишком близко, и как дрожат твои ресницы и руки. Он наблюдает, а ты упорно делаешь вид, что не замечаешь этого. Не замечаешь, как он иногда поднимает руку со стола в попытке прикоснуться к твоей щеке, как едва заметно закусывает губу, как та тут же краснеет (они у него чувствительные, помнишь?). Конечно ты всё помнишь. А забыть хочется? Ты пытался, знаю. Не вышло, попытки оказались безуспешными и ты бросил эту затею. Чонгук был слишком доверчив. Слишком наивен, добр, искренен и… влюблён. Или это ты был чёрствым придурком? Может, всё и сразу. А итог вышел один — ты по глупости его лишился. Помнишь, что ты тогда ему сказал? Помнишь, сколько вынашивал эту идею? А нужно было сразу. Лучше было бы вообще это не начинать, но тебе ведь было одиноко. А потом наоборот, захотелось свободы — Чонгук ведь такой приставучий, постоянно рядом, а когда просишь остаться наедине, такие глаза делает, как брошенный крольчонок. Ты так его и называл, помнишь? Крольчонок. Вспоминай, что ты сказал. Вспоминай, пусть мысли снова поглотят тебя, пока ветер беспощадно треплет спутанные волосы. Заставят задыхаться и мысленно кричать, бить себя в грудь, впиваясь ногтями в ладони. Вспоминай. Ты был жестоким. — Помнишь, мы спорили, кто сильнее любит? — ты делаешь очередную затяжку, избегая его взгляда. А он смотрит. Доверчиво и влюблённо. — Ты выиграл. Помнишь звук треснувшего стекла? Помнишь тот вой, который так и не слетел с его губ? Помнишь тот взгляд, которым он в последний раз посмотрел на тебя? Помнишь треск ткани? Это ты так сильно натянул рукав на своей рубашке, когда он молча вышел из комнаты. Он не вернулся — это ты тоже отчётливо помнишь. Не стал ничего выяснять, не стал устраивать истерик с просьбой объясниться или доказать, что это была глупая шутка. Он просто ушёл. Из комнаты, но не из сердца. Забавно вышло, да? Чтобы понять, что Чонгук есть в твоём сердце, пришлось выгнать его из своей жизни. Захотел свободы, испугался привязанности и того, что зарождалось. Скажи, ты пожалел тут же? Потушил сразу же сигарету, развернулся к окну и смотрел ему вслед. Тогда шёл адски сильный ливень. Чонгук вышел из подъезда, снял капюшон со своей кофты, поднял голову к небу, вскинул руки и… закричал. Сквозь шум ливня, раскаты грома и звук тяжёлых капель по стеклу ты очень чётко услышал этот крик. Запомнил и теперь он снится. Нет, даже наяву ты слышишь его. Крик отчаяния, боли и разочарования. Он ведь догадывался, знаешь? Чонгук не глупый. Он даже не наивный и всё прекрасно замечал: все полураздражённые вздохи, когда он лез с объятиями; все закатывания глаз, когда просил поцеловать первым; каждый секс, когда ты получал удовольствие, не думая о том, получил ли его он. Чонгук не глупый. Влюблённый, да, но не глупый. Он закрывал глаза, потому что боялся потерять, в отличии от тебя. Ты ничего не боялся. Тебе на всё было плевать. А сейчас?the end of flashback
Сейчас тоже всё равно? Сейчас, когда от него остался только рабочий номер. Рабочий, ты проверял, только трубку никто не взял. (А на что ты, собственно, надеялся?) Сейчас, когда по ночам ты давишься кислородом, будто отвык дышать без него. Сейчас, когда руки дрожат не от невроза, а от безудержной дрожи из-за тоски. (И кто бы мог подумать, что такое бывает?) Сейчас, когда хочется лезть на стену, исцарапывая руки в кровь. (И мы никому не расскажем, что иногда ты так и делаешь.) Сейчас, сейчас, сейчас. Минуту назад, час, день, неделю, месяц. Шесть. Дни считаешь в уме с того момента, и никто не узнает об этом. Ровно шесть месяцев. Сегодня. Именно поэтому ты идёшь на берег моря, не боясь того, что должен хлынуть дождь. Пусть смоет тебя с этой планеты, как тебе хочется. Думаешь, что слишком слаб, чтобы умереть? Враньё. Признай, наконец, что просто надеешься его увидеть. Когда-то, где-то, надеешься, что не с кем-то, но увидеть. Мельком, счастливого, улыбающегося. Не ценил улыбки, тебе было плевать, а сейчас это единственное из всех воспоминаний, которые остались настолько чёткими. Его улыбка даже сквозь все шесть месяцев ярко освещает тебе дорогу. Шепчешь по ночам «прости», как в бреду. Не успел сказать, а теперь давишься. Так уверен, что эти извинения ему нужны, будто они что-то исправят, что аж смешно. А тебе? Ну же, посмейся. Говорить «ты выиграл» разве было не весело? Морской бриз ударяет в лицо солёными каплями и ты прикрываешь глаза, глубоко вдыхая аромат моря. Он всегда пах морем, помнишь? Раньше было всё равно, а сейчас… Сколько уже было этих «сейчас»? Ты не устал? Знаю, что устал. От себя, своих непрошенных мыслей о нём, будто ничего больше не существует. От и до. До затруднённого дыхания в три часа ночи. До молчаливого вопля. До мурашек и дрожи по всему телу. До десяти выкуренных ночью сигарет. До бессонницы. Ты и не спишь вовсе. И не ешь. Увидел бы тебя сейчас Чонгук — и не узнал бы. Худой, бледный, с синяками под глазами, с рассыпанными на веках и кистях капиллярами. А знаешь, что убивает сильнее? Что всё чушь — конечно узнал бы. И плевать бы ему было на то, как ты выглядишь. Не плевать было бы, что ты чертовски болен. Чем?flashback
Недокуренная сигарета падает мимо ведра. Глаза цепляются за знакомую спину в чёрной плюшевой кофте, на голову накинут капюшон. Сердце падает в пятки, начиная биться в сто раз быстрее и громче — вот-вот проломает рёбра и выскочит наружу. Ты бежишь за ним, спотыкаясь от скользкой дороги, дождь застилает глаза. Казалось, будто дождь — лучший друг, им же по сей день и являющийся. Хватаешь его за плечо, разворачиваешь к себе лицом, надеясь увидеть те глаза. — Чонгук, — на выдохе. А в ответ тебе прилетает в челюсть. Ты нагибаешься, трогаешь скулу, видишь на пальцах кровь. Поднимаешь глаза, встречаясь с нахмуренным лицом незнакомца и опускаешь плечи. Не он.the end of flashback
Лучше бы тогда тебе врезал сам Чонгук. Ещё в тот злосчастный день, когда он ушёл. Когда ты прогнал его двумя словами. Гремит гром. Будто стоишь у подножья извергающегося вулкана, который норовит с минуты на минуту поглотить всё в радиусе нескольких километров. Метафоры у тебя все печальные, не находишь? В каждой из них тебя стирает с лица Земли. Так хочется потонуть безвозвратно? А кто будет звонить? Кто наберёт тот номер в… в какой уже раз? Тут ты и посреди ночи не ответишь. Смотришь на заученные цифры, нажимаешь кнопку вызова и, помедлив несколько секунд, прикладываешь телефон к уху, вслушиваясь в гудки. Когда ты звонил в последний раз? Неделю назад? Или это было вчера? Ты хоть что-нибудь, кроме него, ещё помнишь? Гудки сменяются один за другим, но ты никогда не звонишь дважды за раз. Только один. Названивать невежливо, говорят. Всматриваешься в даль горизонта — там, вдалеке, волн совсем нет, все они разбиваются тут, у твоих ног, пытаясь забрать остатки печали. Вместо неё приходит обычно что-то более страшное — например, пустота. Глаза по привычке щипает. То ли от ветра, то ли от холода, то ли… хотя кому ты врёшь. Ты каждый раз плачешь, сам того не замечая. Слёзы тихо бегут, пропадая где-то в вороте рубашки. Всё той же, к слову. От неё тошнит, но это память. Что-то физически ощущаемое. Чонгук любил класть подбородок тебе на плечо. Он постоянно хвалил эту рубашку, говоря, что её ткань очень мягкая и приятная на ощупь, как облако. Ты фыркал и улыбался — это звучало смешно. А сейчас посмеёшься? Гудки звучат ещё пару раз, а потом стихают. Чего и следовало ожидать. Ты убираешь телефон от уха, но замираешь — на звонок ответили. Сердце снова заходится в бешенном ритме, пробивая грудную клетку. Шум ветра заглушает беззвучный крик — твой собственный. Но ты молчишь. Мечтал об этом все шесть месяцев, а сейчас язык проглотил. Слушаешь его дыхание (или это просто волны?) и задыхаешься. — Чонгук… — звучишь так тихо, что он тебя вряд ли услышит. — Зачем ты звонишь мне? Голос. Его голос. Звучит тихо, как-то… по-чужому. Может, он ошибся? Отдал свой номер кому-то другому, а сам сменил. Бред, сам же знаешь. Ты узнаешь его голос из миллиарда. С закрытыми глазами, по одному выдоху возле уха. У тебя от таких вздохов каждый раз шли мурашки, а ты, глупый, думал, что в комнате просто слишком холодно. Какой же ты дурак. — Я… — голос срывается и сникает в шёпоте ветра. Море шумит так, что едва можно различить, что ты говоришь. — Я не знаю… Молчание давит. Вызывает тошноту и мурашки, покрывает пеплом язык, мешая дышать. Хочется безвозвратно задохнуться. Чего же ты ждёшь? — Ты сможешь… — голос дрожит. От слёз? О, нет — слёзы это так, ерунда. Пустяк — стёр со щёк и забыл. Тебя гложет что-то более нестерпимое. Рвущее душу и крошащее кости. — Ты сможешь когда-нибудь простить меня? В трубке тишина. Долгая, удушающая, кричащая. Ты даже отрываешь телефон от уха и смотришь в экран, чтобы убедиться — Чонгук ещё здесь. — Я сразу простил. Звучит искренне, оттого ещё более паршиво. Чонгук предательски спокоен. Или это ты предательски… просто предатель. Тошно не от собственного молчаливого вопля. Тошно от беззвучной истерики на том конце провода. Чонгук держится. Героически. Или по глупости. Или от боли? Когда долго терпишь боль, она становится твоей частью. Привычно тошнотворной. Но твоей. — Зачем? — твой шёпот сливается с шумом волн, разбиваясь о скалы безразличия. Так может показаться. — Что «зачем»? — Чонгук курит. Он никогда не курил, считая это вредным, и вполне объяснимо. А потом начал. Ты предпочитал закрывать на это глаза. И сейчас вот курит. Ты слышишь, как тот делает затяжку и невольно представляешь его лицо в этот момент: как тот прикрывает глаза; как дрожат его руки; как он смыкает губы в тонкую полоску; как втягивает скулы, затягиваясь во все лёгкие, будто хочет выжечь те за раз, одной сигаретой, одним вдохом, без выдоха. Ты всегда куришь медленно, наслаждаясь процессом. Чонгук курил так, будто мечтал задохнуться. Тебя прошибает дрожь. — Зачем ты простил меня? — Чтобы жилось легче, — выплёвывает Чонгук. Ты сглатываешь и садишься на камень, устремляя взгляд в горизонт. — Мне правда жаль, — шмыгая носом, шепчешь. — Мне тоже. Чонгук выдыхает дым и снова затягивается, пока ты пытаешься контролировать дыхание, прикрыв глаза. В трубке тишина, вперемешку с вдохами Чонгука. А на этой стороне звонка — шум волн, далёкие крики чаек и оборванная цепь внутри. Больно. Нет, не так. Тебе не больно — тебе смертельно, выжигающе, до дрожи, до безжалостного крика, до режущих щёки от ветра слёз, до вопля разочарования в себе. До необратимого, невыносимого, разрывающего на частицы чувства опустошения. Заполнить? Звучит смешно. Быстрее будет наполнить заново океан, если планета расколется на две части. Миллиарды лет, или что-то около того. Тут другое. Тут — вечность. Та самая, что друг другу обещали. Чонгук сдержал обещание. Ты… уже поздно. Страшное слово «поздно», верно? Оно означает не «опоздал». Оно значит «уже не надо». Как много можно сделать необратимого, когда боишься. Под влиянием страха ты готов отказаться от самого дорогого, самого важного. Готов врать себе, отнекиваться, внушать себе слова с частичкой «не», пока в этот момент тебе говорят слова без неё. Испугался. Да, ты всего лишь испугался. Страх — это нормально, и бояться — тоже. Но кто же знал, что будет ещё хуже. — Я больше не услышу твой голос? — ты замираешь и перестаёшь дышать, настолько страшно услышать… — Нет. Звонок не обрывается. Чонгук ждёт, а ты не знаешь, что сказать. Речь внезапно вылетела из головы. Или ты так её и не приготовил? Ты такой глупый. Что ещё спросить, чтобы побыть на связи подольше? За что ещё извиниться? — Тэхён, — Чонгук обращается к тебе впервые за весь звонок. Ты молчишь в ожидании. Слышишь очередную затяжку, очередной выдох, неразборчивый вздох — от усталости, боли, разочарования, тоски, грусти, безразличия, или всего сразу. Или ничего из этого? — Я поменяю номер. Если бы тебя спросили, как звучит голос палача, ты бы непременно дал послушать этот разговор. Точнее, всего одну фразу. Три слова. А раньше три слова были другими. Они вселяли надежду, дарили чувство полноценности, вживляли подкожно счастье и чувство того, что ты на своём месте. Или это дарил только Чонгук? — Не меняй, — шёпотом, на сорванном от не сошедшего с губ крика голосе. — Не могу, — Чонгук тоже шепчет. Будто с последней затяжкой и выдохом все силы разом покинули его тело. — Пожалуйста… я не буду звонить, обещаю. — Не могу, — Чонгук звучит ещё тише. Шум волн почти полностью перебивает его голос. — Почему? Снова тишина. Ты жмуришь глаза и мысленно мотаешь головой, совсем не мысленно сжимая руку в кулак до прорезей от ногтей на ладони. — Боюсь, что сам буду звонить. Глаза распахиваются, а по щекам бегут огненно-горячие слёзы. Ты часто дышишь, или не дышишь вовсе — задыхаешься. Не знаешь, как расценить такой ответ правильно. А стоит ли вообще? — Ты… — Нет, Тэхён. Пожалуйста, не проси, — Чонгук шмыгает носом, но его голос звучит убийственно ровно. — Прости меня, — вторишь, как зачарованный. — Прекрати. — Не могу. Я бы упал перед тобой на колени, если бы знал, где ты живёшь… — Перестань, Тэхён. — …ты ведь не говоришь, и номер не сменил. Чонгук, я… — Тэхён… — …я ведь искал тебя… — Тэ… Оба замолкают. Тэхён — от ласкового обращения, как раньше. Чонгук — от услышанного. — Ты… искал? Хочется залить себе в уши свинец, чтобы не слышать такого тона. Будто Чонгука убили не шесть месяцев назад, а только что. Он так искренне удивлён, так озадачен и так внезапно затих — кажется, будто звонок оборвался, но нет — ты проверил. — Зачем? — теперь черёд Чонгука. — Зачем ты искал? Что ответишь? Ты придумал ответ на множество возможных вопросов, но не на этот. Ты сам то знаешь? Ответь ему что-нибудь. Скажешь «не знаю»? Не боишься, что тебя посчитают навязчивым, чёрствым придурком? Скажи ему хоть что-то. — Я люблю тебя. Знаешь, что такое выстрел в упор? Знаешь, сам стрелял только что. Чувствуешь запах пороха? Он оседает на кончике языке, заполняет лёгкие и пачкает ресницы. Чувствуешь недоверчивость на том конце провода? Чонгук кричит — мысленно, глубоко в душе, воет раненным зверем, пытаясь заткнуть себе уши и выковырять из головы ложкой твои слова. Думаешь, не верит? О, если бы он просто не поверил. Всё гораздо хуже, глупый. Он верит. Догадаешься сам? Давай же, прочувствуй молчаливое дыхание с той стороны. Слушай. Слышишь? Он беззвучно плачет. Знаешь, почему? Люди плачут, когда смогли дождаться того, чего ждали невыносимо долго. Глупость, скажешь? А сам не плачешь? Посмотри вдаль. Не видно ничего — водой морской застелило взор, а это и есть — твои слёзы. — Чонгук, — обращаешься, не зная что сказать. Продумывая наперёд, иначе снова будешь в дураках. У тебя на плечах — груз твоих страхов и глупости. Не тяжело? Выкинь их уже наконец. Признай, стрелять было страшно, но у тебя получилось. Гордишься? Знаю, что нет. А стоило бы. — Помолчи, — шепчет, едва различимо. Ты жмуришь глаза, давая слезам капнуть с ресниц и скатиться по щекам до подбородка. Вытираешь тыльной стороной ладони и ждёшь не пойми чего. В голове шумит, в висках пульсирует кровь — это слышно очень чётко. Волны, ветер, чайки, дыхание Чонгука и собственное, рванное, через раз. Звуки сводят с ума. Закрой глаза. Дай ветру потрепать твои волосы, дай сердцу успокоиться. Пусть слёзы высохнут, дыхание выровняется, не торопись. Куда ты вечно торопишься? Всё, догнал, схватил — от тебя не бегут. Дай время. Себе, ему, Вселенной. Ты сделал, что смог, дай всем выполнить своё. Чонгук несколько раз вздыхает. Ты слышишь какой-то шум на том конце и, прикрыв глаза, вслушиваешься, пытаясь унять бешенное сердце. Волны врезаются в камни сильнее, капли отскакивают на лицо, охлаждая пылающие щёки. Дыши, вдыхай, чувствуй, слушай. Дай ему послушать шум моря. С неба срывается мелкий дождь. Скоро будет ливень, это чувствуется по липкому воздуху. Так и будешь тут сидеть? Правильно, сиди и слушай. Чонгук просил молчать. Ты не замечаешь, сколько проходит времени. Тебе нужно успокоиться, иначе беды не миновать. Успокой дыхание, дрожь и сердце. Над последним придётся попотеть и не обещаю, что выйдет, но ты старайся. Хотя бы сейчас. Сиди, вспоминай.flashback
— Чонгук, погоди, — младший снова ластиться. Он всегда такой тактильный. А ты — нет, ты другой. Ты сильный, независимый. Так тебе казалось. И только потом понял, что на деле — глыба льда, под которой скрывался такой же человек, как Чонгук. Поэтому тебя это раздражало. В других свои слабости видеть нестерпимо, верно? — Я хочу тебя, Тэхён, — младший шепчет в самые губы, трогает-трогает-трогает, вызывая табун непрошенных мурашек, а ты таешь, даже не замечая того. — Люби меня, Тэхён. И ты знаешь, что это означает. И ты будешь любить его. Так, как он просил — прямо на этом кухонном столе, не задумываясь о большем. А Чонгук плавится, растекаясь патокой от твоих рук на своих бёдрах, стонет и мычит в поцелуй, распаляя ещё сильнее. И так каждый раз. Чонгук просил любить, ты любил. Казалось бы — всё честно, считай, договор. Печати и подписи не хватает. Печати на лбу, красным — «я идиот», и подписи где-то рядом.the end of flashback
Сейчас что думаешь? Любил бы? Грубовато, на грани с болью, как нравится. Грань тонкая, ты молодец — ни разу не пересекал её. Кто знает, что было бы после. Не тошнит от этого слова? Сейчас-сейчас-сейчас. Живёшь моментом? Нет, глупый, ты живёшь сожалениями. И думаешь ты только о прошлом. О себе, о Чонгуке, о вас. Страшно подумать, что «вас» никогда и не существовало, да? Для Чонгука существовал ты, отражаясь в потонувших в омуте зрачках целым миром, собранной Вселенной. Для тебя существовал… кто? Поищи в памяти, наверняка найдёшь там что-то. Что чувствуешь? Отбрось сожаления, хватит. Устал, глупый, не изводи. И так на грани, еле дышишь. Давай же, поройся в закромах. Что там? В память ударяет волна воспоминаний. Не разберёшь, где начало, а где — конец. Путаются, стираются, будто это было несколько веков назад. Никак не месяцев. Ладно, оставь на потом. Как-нибудь разберёшься. Ты поднимаешь голову к небу — по щекам бегут капли дождя. Ты уже не плачешь. Открываешь глаза, и плевать, что льёт дождь, затекая в уши. Смотришь в небо, ожидая, что Чонгук скажет что-нибудь ещё. Хотя бы попрощается. Серое небо соединилось с бесконечным горизонтом моря, создавая одну сплошную пелену необъятного пейзажа — серый, промозглый, одинаковый и пустой, безликий, неокрашенный. Напоминает что-то, верно? Крики чаек стихли, слышно только волны и копошение на том конце. Не ясно, что Чонгук делает, но тебе велели молчать. И ты впервые такой покорный. Такой напуганный. Вслушиваешься в звуки и встаёшь с камня — ноги затекли. Встаёшь, делаешь пару шагов, а Чонгук часто дышит. Задыхается, плачет, злится — неизвестно. Боишься спросить. Непривычное чувство, правда? Боишься совершить ошибку. Назад дороги не будет. Сглатываешь комок, ставший поперёк горла, даже сердце чуть успокаивается. Чонгук почти рядом — дышит в трубку, а ты, хоть и беспокоишься, но почти восстановил дыхание. Смотришь в конец извилистого берега, который исчезает за поворотом, вслушиваешься в шум высокой травы позади себя и ловишь мельтешение боковым зрением. Не хотелось бы сейчас кого-то видеть — хочется побыть одному. Но у Вселенной другие планы. Она не глупая, знает, что делает, пусть ты не всегда это понимаешь. Точка вдалеке становится больше. Щуришь глаза, а усилившийся дождь мешает разглядеть. А точка всё больше и больше. Задыхаешься? Знаю, что да. Эту фигуру ты за версту узнаешь. Бежит, весь насквозь мокрый, держа трубку возле уха, прям как ты. Два обезумевших дурака. Десять метров. Пять, четыре, три. Ты так крепко держишь телефон, будто это галлюцинация, а он — единственное, что даёт тебе ухватиться за реальность. Два. Он тоже задыхается. Откуда бежал? Долго ли? Один. Стоит на расстоянии вытянутой руки — бери, прикасайся. А ты… боишься. Стоите, смотрите друг на друга, как впервые. А ты и правда смотришь, будто видишь первый раз. Сейчас чувствуется иначе, верно? Как в романах на триста сопливых страниц: ладошки потеют, сердце снова стучит, как ненормальное, дышать тяжелее, коленки подкашиваются, руки дрожат. А теперь усиль в стократ. Ты ведь не просто задыхаешься. Боишься, трясёшься, а дождь всё скрывает. И слёзы твои, и дрожь, и дыхание сбитое. Что скажешь ему? Придумай уже что-то. Молчать долго — плохая идея. Вдруг подумает что-то своё? Скажи, как есть, глупый. Всё, что копил в себе эти шесть месяцев. Ну же, говори. — Прости меня. Снова за старое. Другое с губ не слетает. А Чонгук только губы поджимает и кидается на тебя, обнимая за шею и утыкаясь в такое же мокрое от дождя плечо. Крупно вздрагивает, а ты в ответ обнимаешь, за плечи, так, чтобы крепче. — Прости меня, — шепчешь, как в бреду. — Прости, прости, прости… А Чонгук только дрожит и сжимает так крепко, что ты уже не чувствуешь своих лёгких, не дышишь. И знаешь, что простили, давно, сразу же, но не можешь сказать ничего другого. До последнего вздоха будет жаль. До последнего взмаха ресниц будешь просить прощение. И не потому, что сомневаешься, в нём — никогда. В себе — бесконечно. Чонгук дышит в шею, обжигая выдохами, а ты мурашками покрываешься и таешь. Только теперь не врёшь себе, правда таешь. — Я люблю тебя, — вновь шепчешь на повторе, бесчисленное множество раз. — Люблю-люблю-люблю. Чонгук сжимает крепче. — Веришь? — спрашиваешь, затаив дыхание. Отстраняешься, кладёшь ладони на мокрые от слёз щёки, стирая те большими пальцами, и в глаза заглядываешь. — Скажи, веришь мне? Чонгук нерешительно кивает. Кладёт ладони поверх твоих и прикрывает глаза, хмуря брови. А ты целуешь. Мягко, нерешительно, нежно. С любовью. Мир замирает, и вы — вместе с ним. Звук дождя стихает, ты слышишь только его рваное дыхание сквозь поцелуй. Чувствуешь теплоту его ладоней на собственных. Ощущаешь, как он всё ещё дрожит, как отвечает. И планомерно сходишь с ума, только совсем иначе. Не так, как час назад. Сознание вихрем кружится под веками, стреляя яркими бликами как конфетти, а ты уносишься из реальности, а назад возвращаешься от чонгуковых губ на своих. Дыхание, шёпот ветра, шум волн и крики чаек, жар тела — своего и его, буря эмоций и чувств. Чувства. Одного. Яркого и чёткого. На сей раз вполне осмысленного, ощущаемого, не отвергаемого. Желанного. И ты потом непременно поделишься с ним этой историей, а он поделится своей. Вы будете плакать, смеяться, обнимать друг друга в утешении, а потом целовать — тягуче-нежно, долго, до нехватки воздуха и онемения кончиков пальцев. До последнего вдоха. Бесконечно.
