ради тебя, хён

— Черт, — вымученно и хрипло. Парень опирается спиной на стену позади, запрокидывая голову назад, несильно ударяясь затылком. Он сидит на полу в собственной ванной, ноги согнуты в коленях и широко разведены, на них же сложены руки, свисая. Рукава серой толстовки в крови, потому что вытер ими рот. Это уже вошло в привычку, не приносит больше страха о приближающейся смерти, разве что каждый раз все больнее дерёт горло, а в лёгкие с каждым толчком впиваются шипы. Единственное, в чем заключается чужое сожаление – любимые цветы его безответной любви – розы. Белые розы с шипами. Возможно тот даже и не в курсе точно, не уверен в этом на сто процентов, зато вот Чонгук знает, на все сто десять из ста. Дисплей загорается и на экране появляется сообщение: «Малой, не хочешь устроить ночь фильмов, как раньше? Мы давно с тобой не собирались так» И Чонгук бы рад, только никак не сможет объяснить ему, почему его опять тошнит и почему закрывается от него в туалете, не позволяя помочь. Он знает, что ему остался месяц, знает, что все уже слишком плохо. Его мучают постоянные головные боли, про боль в лёгких и сердце говорить даже и не нужно, потому что там уже давно все цветёт, завладевая жизненно важными органами, а слабость… сейчас ему безумно сложно подняться с пола, потому что ноги трясутся. Сообщение набирается долго, поскольку просто невозможно сфокусировать взгляд на клавиатуре, пока добирается до кровати. «Хен, прости, у меня завал на учебе, я никак не могу. Давай как-нибудь потом, ладно?» И вот в очередной раз сообщение, пропитанное ложью, было прочитано. Чонгук забрал документы не так давно, ему не нужно никуда ходить, нет никаких завалов, да и работы тоже, о которой слишком часто говорят. Он живет на последние сбережения, которые были накоплены с денег родителей, стипендии и собственной зарплаты. Чонгук раньше думал, что у них с Тэхеном взаимно, стоит только признаться. Но так было до того, как полгода назад у старшего появился парень. Сначала у них все было не крепко, не навсегда, и думалось, что пройдёт, разойдутся, но время шло, а они все встречаются, все больше времени проводят вместе, привязываются, а у Чонгука появился кашель, сначала лёгкий, ненавязчивый, словно простудился, но он длился слишком долго, чтобы не закрались подозрения. Настолько сильно по ночам он захлебывался в собственной сердечной боли от невзаимной любви, что даже не удивился, когда врач вынес ему приговор – «ханахаки». Зачем нужны эти чувства и любовь, если есть угроза жизни? А Чонгук знает. Знает, потому что любить Тэхена – все, что ему нужно для счастья, чтобы чувствовать себя дома в любом месте только из-за одного человека, потому что только с ним хочется дышать, только его взгляд чувствовать на себе и смотреть самому только на него. Он в него искренне и всеми фибрами своей души. Только счастье чужое портить не хочется.

* * *

Когда Чонгук пропадает изо всюду, то несколько дней о нем никто даже не вспоминает, потому что раньше это было в порядке вещей. Но то было раньше, а это сейчас. И никто даже понятия не имеет, что в настоящее время он не занят до завала своими разными проблемами, которые любил оставлять, а потом разгребать все сутками, сейчас у него слишком мало сил, чтобы выбираться куда-то и общаться. Почти неделю назад они с Тэхеном гуляли. Вдвоём. И именно ради таких моментов он поднимал себя с кровати. Чтобы дожить свои дни рядом с тем, кто позволяет свободно дышать, не обращая внимания на то, что сердце и лёгкие сжаты в тиски. Рядом с тем, кто является причиной его погибели. Сейчас не осталось ни одного чистого белого лепестка, они все окрашены его кровью, в которой течёт самая чистая и искренняя любовь, принёсшая ему смерть. В чувствах хочется захлебнуться, настолько сильно он зависим. У Чонгука совсем не осталось сил на прогулки, разве что до туалета, чтобы снова пытаться выблевать все свои органы, а обратно до кровати уже как повезёт, обычно даётся с огромным трудом. Раздаётся звонок в дверь, заставляя парня замереть от ужаса, нахлынувшего на него. К нему могут прийти лишь пару человек и их можно сосчитать по пальцам одной руки. Он садится на кровати, тяжело вздыхая, и медленно и тихо плетётся к двери. Там, за ней, стоит тот, кому было отдано сердце. И Чонгук чувствует влагу, скопившуюся в глазах слишком быстро. — Чон, я знаю, что ты дома, открывай, — парень явно чем-то раздражён, это слышится в голосе и видно через глазок. — У меня серьёзный разговор, потому что ты – чертов пиздабол! — грубый удар в дверь. — Уходи, Тэхен, — если бы только кто-нибудь знал, сколько сил вложено в эти два слова, чтобы прогнать его. Чонгуку до невозможности больно от вонзившихся шипов в сердце, потому что прогоняет, потому что пришли с разборками. Он сжимает чёрную футболку в кулак в районе груди, второй упирается в дверь и склоняет голову вниз, чувствуя, как слёзы одна за другой капают на светлый пол, что давно не мыли как минимум из-за состояния здоровья. Ему больно так сильно, что хочется кричать, но не может себе позволить, потому что за дверью все ещё стоят, не уходят, никак не хотят оставить. Стискивает зубы так, что кажется раскрошатся. — Давай поговорим, Гук, — голос становится мягким, словно понимают, что что-то не так. Никогда раньше его не прогоняли, никогда раньше ему не врали и не скрывали ничего. Они самые близкие друг для друга люди, что могло случиться? — Иди домой, прошу, — голос дрожит и ломается и это уже невозможно скрыть. — Тебя там ждут, а мне ты не нужен, — и он шепчет извинения, опускаясь на пол, больно ударяясь коленями. Ему так жаль, что приходится говорить это, он никогда на свете не хотел обращаться так к нему. Надеется, что простит и не будет держать обиду за то, что прогнали. — Что ты несёшь?! — взрывается. Он всегда такой, когда дело касается Чонгука, когда не получает того, что хочет. Столько эмоций в нем будоражит только он один. — Эй… — снова переходит на нежный тон. — Что с тобой, Гук? — искренне переживает, никак не понимает, почему не впускают, почему скрывают все. — Почему забрал документы с учебы? Почему уволился? Почему ты врал мне целых полтора месяца? Объясни мне, пожалуйста, — прикладывает голову к двери, прикрывая глаза. Совсем не нравится, когда у них все вот так. И Чонгуку хочется закрыть уши, потому что слышать это он не хотел. Вообще не хотел, чтобы Тэхен узнал это все до того, как его не станет. Он так скучает по нему, ежеминутно… и если только можно было признаться. Но ведь любовь – это желать счастья другому? Чонгук желает. Искреннего, чистого, всего самого хорошего и лучшего, чтобы никогда не переставал гаснуть, чтобы согревал всех своей чудесной улыбкой, как согревал и его. Его хочется обнять, прижаться к широкой груди и никогда не отпускать, чтобы не оставлял, не уходил, не бросал. Но Чонгук не эгоист. К его груди прижмётся другой, тот кого любит и кем любим, тот, с кем у него взаимно. А Чонгук в этот список не входит. Всхлипы сдерживаются из последних сил, истерика постепенно накатывает. И он прекрасно знает, что больше не сможет выдавить и слова из себя, не сдав себя с потрохами. — Что случилось у моего маленького крольчонка? — все добивает и добивает. — Почему ты гонишь меня? Я тебя где-то обидел? И в сердцах кричит, что его обидела судьба, которая наградила этими невозможно прекрасными чувствами, но не наградила его человека такими же к нему. Никогда в жизни он его не обижал, как только мог об этом подумать? И как объяснить, что гонит не со зла, а чтобы не переживал ещё сильнее, потому что на Чона смотреть страшно.У него полторы недели максимум, завтра ложится в больницу, чтобы провести последние дни не в мучительных болях, а под препаратами, что не позволят кричать от того, что его органы вот-вот разорвёт.И Тэхен не должен был приходить, не должен был застать его дома. Ответа не получают и спустя десять минут, слышат лишь шарканье тапочек, что нехарактерно для младшего, отдаляющихся от двери. После он сидит на площадке ещё столько же, высматривает своего близкого человека в окнах его квартиры, но безрезультатно – потому что тот захлебывается собственными слезами, что текут ручьём, давится и начинает кашлять красными лепестками белых роз и кровью. Обещает себе прийти завтра снова и уходит.

* * *

«Я пишу это в тот самый день, когда не открыл тебе дверь, когда прогнал, не объяснившись» – Тэхен хмурится, ничего не понимая. Если Чонгук, как говорят его родители, улетел учиться и жить заграницу, то почему сейчас, спустя два месяца, он получает это письмо, когда он оставил его, бросил. «Ты знаешь, Тэ, я не силён в этом, но должен это сделать. Я не умею начинать подобные вещи, не знаю, должен ли я говорить то или это. И все это ты тоже знаешь. Но мне нужно постараться. Для тебя, мой дорогой сердцу хен» – ему хочется прочитать уже с середины, ведь действительно знает его лучше всех, знает, что самое важное именно там, но читает каждое слово, не пропуская. Что-то подсказывает, что здесь важно все, каждая буква, выведенная аккуратным почерком. «На самом деле я никуда не улетал, как должны сказать тебе мои родители. Единственное, в чем я не уверен, это дата, когда ты получишь это письмо. Я не знаю, в какой момент тебе стоит узнать всю правду. Просто знай, что это единственное, в чем я сомневаюсь. Все мои остальные решения были приняты в здравом уме, взвешены все «за» и «против», поэтому, пожалуйста, не отчитывай меня, ладно? Ты любишь это делать» — в голове проносятся сотни мыслей, которые разбегаются и снова возвращаются. Если он не улетел, то где он? Где его маленький кролик, что никогда не отпускал руку? «Все началось в пятнадцать – именно тогда я понял, что влюбляюсь. Влюбляюсь в своего хёна, который старше меня на три года, но почему-то все равно находится рядом, несмотря на разность интересов. Но я никогда не собирался рассказывать тебе о своих чувствах, старательно их пряча, потому что считал, что для тебя я ещё не подрос. Это была такая чистая любовь, хен, что я каждый раз боялся дышать рядом с тобой, чтобы не сдать себя, казалось, что сердце выпрыгнет из груди или ты услышишь его стук. В семнадцать мне казалось, что я тоже тебе нравлюсь, но не был точно уверен. В восемнадцать я решил, что расскажу через год, если ничего не изменится. Через год ты обзавёлся своим молодым человеком» — глаза бегают по тексту быстро, чтобы добраться скорее до тайны. Ее одновременно хочется узнать и нет. Почему-то что-то в груди больно щемит, заранее боль окутывает собой в разы сильнее, чем все эти два месяца мыслей и мук, потому что его Гуки исчез, испарился, и все твердят одно и то же «улетел учиться заграницу». Только вот, почему все это знали, а ему он лично ничего не сказал? Он догадывался, что все ему врут, но как это выяснить – не имел понятия. «Хен… ты счастлив? С ним? Я очень надеюсь, что вы от начала и до конца, потому что рядом с ним ты так светишься… Тебе так идёт твоя прекрасная улыбка, которая каждый раз сбивала меня с дыхательной функции. Пожалуйста, никогда не меняйся, оставайся самим собой, хен, потому что ты – мой пример для подражания. Если бы ты только знал, какой ты красивый, твоя душа настолько прекрасна, что я просто не мог не полюбить тебя. Так чисто и искренне. Первого и единственного» — громкий всхлип разносится по спальне, что залита солнечным светом лета. Чувствует, что это прощальное письмо поселит в нем что-то ужасное, что будет с ним всегда. «И мне правда очень жаль, что я не открыл тебе дверь, но я должен был так сделать, ради тебя… Все, что я делал, все мои решения – все это ради тебя. Я извинялся перед тобой миллион раз за то, что прогнал, но ты не должен был этого слышать, ты должен был уйти. И если бы ты видел меня сейчас, то точно не узнал, наверное, ужаснулся бы и скорее потащил меня в ванную, чтобы привести в порядок. Сейчас на часах глубокая ночь, а моя истерика стихла всего полчаса назад – вот насколько мне больно от принятого мной решения, сказать тебе уходить. И меня разрывает от этой боли, если бы кто-нибудь только знал, насколько мне плохо, хен… если бы я только мог спрятаться на твоей груди, чтобы залечить все свои раны… но мне не суждено, потому что твоё сердце занято другим человеком, и, к сожалению, не мной. Я так люблю тебя, я столько раз хотел тебе это сказать, признаться, но не хотел терять тебя, в случае отказа. И вот я делаю это – признаюсь тебе в том, что могу дышать только тобой, что могу смотреть только на тебя, следовать только за тобой. Но, наверное, слишком поздно, да? Стоило раньше? Но я бы все равно не смог бы без тебя, был бы тогда смысл? Я так и не смог узнать, какие на вкус твои губы, мягкие ли они? Я много чего не смог узнать, но я не жалею, хен. Потому что я счастлив, когда счастлив ты, даже если меня это убивает.» — Черт, черт, черт, — словно в бреду, сминает в кулак лист, где красивые буквы сообщают об ужасном, тянет себя за волосы до боли, чтобы повырывать, чтобы отвлечь самого себя от накрывающей волны страха и истерики. Он итак еле видит слова, приходится смаривать слезы, но ее, истерики, приближение предрешено, никак не остановить, и дочитать нужно. «Сейчас мне осталась примерно неделя, врачи говорят, что максимум полторы, но мне кажется, что я умру прямо сейчас, потому что не позволил себе увидеть тебя в последний раз. Эти белые розы совсем не белые давно, но они все же прекрасны, даже если впиваются шипами в мои сердце и лёгкие, разрастаясь. Несмотря ни на что я все равно люблю тебя всем сердцем, ты ни в чем не виноват, никто не виноват, хорошо? Пожалуйста, Тэхен, будь счастлив, я тебя прошу, и не плачь сильно, потому что я никогда не мог вынести твоих страданий, но ты должен был знать, что я тебя никогда не бросал, никогда не оставлял. Я всегда рядом, я люблю тебя, даже сейчас, когда уже не могу дышать с тобой одним воздухом.» Он не может обещать не плакать, потому что его буквально разрывает на мелкие кусочки от боли, что пронзает все тело. Он не может обещать не винить себя, потому что именно он вырвал свою заражающуюся любовь к младшему ещё в зародыше, испугавшись собственных чувств, посчитав их неправильными. Он ничего не может обещать, потому что сейчас он не знает совсем ничего: куда себя деть и что теперь делать, когда тот, кем ты дорожил больше всех на свете, больше не здесь.