Реминисценция

Всплеск мимолётного чувства, яркого и бурного. Захватившего в один момент всецело и не отпускающего до сих пор. Что-то помимо дружеской симпатии или жалостливого сочувствия. Интерес раскрыть и узнать, что находится под непробиваемой оболочкой плаща, насколько цельной окажется потрёпанная жизнью душа. Спокойствие Акутагавы охлаждает, тушит в нужный момент. Понятливость прельщает: он один из немногих, кто способен сориентироваться в приказах без лишних слов. На поле боя — шторм, но рядом с Чуей — всегда штиль. Суета работы растворяется в его чашке крепко заваренного чая и серых глазах. И случайно оброненная улыбка кажется главным подарком. Накахара хочет вновь её увидеть; и хочет опять увидеть его в окружении дорогих (не только сердцу) бутылок вина. Вшитая решительность никогда не позволяла оставлять всё на произвол дела. Поэтому сейчас, выпив для храбрости и честности, Чуя стоит, крепко вцепившись в плечи, смотрит замутнёно, но проницательно; лицо багровеет. И слетает всего несколько слов признания, такого раскрепощённого и откровенного. Признания в любви. Дазай никогда не признавался. Ни в любви, ни даже в ненависти: слишком уж сильное чувство, огненное и взрывное, для такого слабого и холодного Рюноске. И не такое губительное, как безразличие. Хотя о нём он никогда честно не говорил, чувство всегда ощущалось на покровах кожи: оно пронизывало тонкими острыми иглами, заставляя вновь убеждаться в том, что ни в голове, ни в сердце Рюноске никогда не заслуживал места, хотя бы маленького закутка. Акутагава молча выслушивает несвязные комплименты, осыпающиеся как конфетти: они также поблёскивают, переливаются многообразием цветов, наполняют пустую комнату радостью и праздником, но все эти бумажки хочется тут же с себя стряхнуть. Глаза уставились в пол, не в силах посмотреть на плескавшееся морскими волнами взбудораженное волнение. Будто от его ответа сейчас зависит судьба мира. Чьего-то мира. В оцепенении Рюноске тихо кивает, так и не понимая, что нужно говорить. Уважение и восхищение Накахарой несомненно присутствуют в плохо выстроенной системе ценностей. Он похож на стену для опоры, и насколько бы не были неконтролируемы его реакции, на него во всём можно положиться: по крайней мере, верность своему делу и товарищам броско выделяется среди прочих качеств. И насколько бы сильно не раздражали и не вызывали гнев окружающие люди, Акутагава никогда не позволяет и повысить голос на полтона, когда под горячую руку вдруг попадает Чуя. Ведь он освещает мрачные будни, словно солнце выглядывает в пасмурные дни на тучевом небе. И только под его контролем прогибается необузданная воля. Жаль, что не память. Возвышенные и светлые чувства в один момент растоптали, раздробили в труху, раскромсали на мелкие лоскутки. Чистую и трепетную влюблённость втоптали в грязь, опорочили. Казалось, что он будто ножом разрезал грудную клетку, вырывал сердце, но раз за разом снова зашивал открытую рану. Но однажды Дазай решил присвоить его себе.

***

Тем не менее после ночного визита и спутанного предложения отношения начались. Сумбурно, нескладно и неумело: на первый взгляд, умудрённый опытом Чуя не знает как действовать, похожий на школьника, предложившего впервые встречаться. Акутагава выбивает из привычной программы действий. Но свойства его остаются те же, что и до вступления в романтический союз. По-другому эту связь не назвать: они — объединение соратников, возможно друзей, всё также готовых прикрыть спины друг друга, но не ожидаемая пара возлюбленных, где преобладает нежность и ласка. Но Чуя знает, на что идёт: иначе покорить заколоченное за семью замками сердце Акутагавы не выйдет, не укоротить расстояние между ними. Он решает ввязаться в игру, так и не узнав правила, по которым предстоит играть. Двигается медленно и настороженно, обходит острые углы, знает — давление и поторапливание ни к чему. Акутагава не сопротивляется, пытается как-то отвечать на более крепкие объятия и милые обращения. Но бестолку: стоит Чуе пройтись невзначай по лопаткам или назвать как-то иначе, кроме как по фамилии, копья Расёмона будто пытаются нарастить колючий панцирь, отгоняющий любые живые организмы. Однако на Дазае это никогда не срабатывало. Физическую способность без преград обнуляли, моральный стержень давно поломали, понизили любое сопротивление до минимума, если и вовсе не избавились от него. Он прекрасно знал — перед ним нет шанса выстоять. После долгих уговоров Акутагава решает остаться на ночь. Провести всего один вечер вместе, в том доме, где всегда рады его присутствию — затея не кажется провальной. Но стоило во время переодевания уловить на себе случайный взгляд Чуи, так земля вмиг пропадает из-под ног, пространство словно начинает сужаться, вновь оставляя Рюноске бороться с самим собой. Этот отвратительно знакомый взгляд неприкрытого вожделения. За долгое время появляется самостоятельное желание помыться. Акутагава запирается в ванной, наполняет купальню кипятком. Сидя в воде, скребёт бледную кожу до красных полос, лишь бы ногтями выскрести занесенный под кожу яд, источающийся через поры. Воздух, словно дым, оседает в лёгких, удушает. Сердце учащённо бьётся, громкий стук о рёбра звенит в ушах. Отражение на воде настолько искажено, что на ровной глади вырисовываются тёмные пятна копоти. Рюноске судорожно хватает первые попавшиеся тюбики, растирая по всему телу гели и шампуни. Но кажется, только кислота, прожигающая кожу, способна смыть этот взгляд, очистить шею, лицо и торс. Акутагава окунает голову, будто высокой температуре по силам расплавить мозги, лишь бы убрать всплывающие кадры. Тренировки обыкновенно проходили в затхлом сыром подвале, на потолке которого висела на тонком проводке лампочка, оставляющая жёлтые разводы света на стенах. Глаза Дазая, полные равнодушия, скользили по помещению, стараясь не затронуть нерадивого ученика. Раньше это неимоверно злило: что бы Рюноске не делал, кого бы он не превосходил и как бы не вкладывался, этого всегда не достаточно для еле уловимого внимания к себе со стороны наставника. Даже наказания проходили лишь под гнётом скучающего хладнокровия, словно карие глаза сделаны из стекла. Но снова лёжа придавленным к земле, когда ботинок, не щадя, проламывал рёбра, Акутагава наконец заметил промелькнувшее дикое удовольствие в расплывчатых зрачках. Вместо натянутых уголков губ на лице растекалась кривая улыбка, схожая скорее с ухмылкой. Носком туфли Осаму поддевал край рубашки, медленно приподнимая, оголял избитый живот. Он внимательно за всем следил, будто вгрызался в открытые участки, как голодный хищник перед куском свежего мяса. Рюноске охватывал почти позабытый жуткий страх. Настолько увлечённый, сквозящий неподдельной похотью взгляд пугал, не позволяя и двинуться. Будто одно неверное движение — и закованное внутри желание вырвется наружу. Но как только почувствовался злостный пинок в бок, туго натянутое напряжение в теле спало, и последнее, что удалось уловить — лишь уходящую из подвала фигуру. Акутагава вжимается пальцами в пульсирующие виски, надеясь сжать всплывшее воспоминание, которое расширяется и заполняет полностью черепную коробку. Через время, заметив долгое отсутствие Рюноске, Чуя идёт к двери ванной и окликает его. Не дождавшись ответа, он стучит в дверь, ещё громче зовя Акутагаву. Опять получив тишину, Накахара врывается, и застаёт бессознательно лежачего в подостывшей, но до сих пор горячей воде, Рюноске. Просыпается он значительно позже, на чистой прохладной постели и укрытым банным халатом. Холодок в проветренной комнате пробуждает, мягко обволакивает. Чуя выдыхает, обеспокоенно спрашивает и начинает читать нотации о вреде такого купания. Акутагаву успокаивает лишь одно: он смотрит на него заботливо, немного с укором, но только не так, как пару часов назад. Накахара попросту не мог так на него смотреть.

***

Встречи стали проходить чаще. Но каждый раз это похоже на перемешанные краски разных оттенков: то холодные приветствия и немногословность за ужином, то тёплые записки с пожеланиями, оставленные на столе, и положенная на плечо голова. Кроме квартиры Чуи Рюноске не желает проводить время нигде: все приглашения сходить куда-то за пределы рабочего штаба наделяются лишь брезгливым фырканьем. Заполненных пьяной толпой душных баров и дешёвых полуразваленных гостиниц на окраине города уже хватило. Морщинистое лицо усатого портье, презрительно выдающего ключ от номера, хихикающий голос молодой посетительницы, заигрывающей с Дазаем, седоватые волосы бармена, сыплющего ругательствами — эти постоянные образы следуют по пятам, находя отражение в любом прохожем. Но дома у Накахары кажется безопаснее: тишина всегда наполнена посторонними шумами, будь то проезжающие за окном машины или безустанные разговоры Чуи, комнаты, в некоторых местах с вычурным интерьером, прибраны и вычищены до блеска, запах приятный, улавливаются нотки дорогих духов. Единственным местом, от которого закручивается в тугой узел смутная тревога, по-прежнему остаётся спальня с одной широкой кроватью. Однако этап привыкания к новому человеку медленно пройден, и, переборов спустя долгое время тянущие сомнения, Акутагава впервые ложится рядом, правда только на край. На город опускается слепая ночь. Сон постепенно наступает, и картинки сознания становятся размытыми. Но липкая дремота вмиг растворяется, когда Акутагава чувствует горячее дыхание в шею и приблизившееся тело за спиной. На рёбрах точками ожогов остаются лёгкие касания самых кончиков пальцев. Томный и приглушённый голос обжигает ухо. — Рюноске, ты спишь? — Нет, — сипло проговаривает он; в горле пересыхает. Чуя плавно нависает сверху, ставя руки по обе стороны от головы, будто прибивая ограждающие столбы. Матрас под ним немного опускается. Резким толчком Рюноске кинули к столу. Припечатали таз, и в поясницу впивался острый угол. С каждой неделей потребность как можно чаще прикасаться к Акутагаве, ощущать тепло его кожи, доверяющие поглаживания по плечам возрастали стремительно. Когда Рюноске уходил спать на диван в гостиную или вовсе уезжал, оставляя Чую наедине со своим воображением, внутри что-то болезненно трещало, оставляло вечную недосказанность в его действиях. Но сейчас, Акутагава наконец спит с ним под одним одеялом, хотя всё ещё сохраняет дистанцию. Борясь с собственным желанием искусать выпирающие круглые позвонки, Накахара лишь придвигается, легонько дотрагивается. Такое отстранённое поведение Рюноске он списывает на не свойственное ему смущение и скромность, боязнь перейти черту. Может, стоит просто проявить решительность и сделать шаг первым? Чуя так и поступает. Тяжело дышит, вглядывается в удивлённое лицо под собой. Даже таким растерянным Рюноске выглядит до безумия привлекательным. — Рюноске, я думаю, мы уже можем перейти к более взрослому этапу отношений, — маняще шепчет Чуя. — Акутагава-кун, ты уже достаточно взрослый для такого. Руки грубо скользили по груди, расстёгивая плащ. — Не волнуйся, я буду аккуратен. Ладони забираются под футболку. — Я же знаю, тебе не нравится, когда я с тобой мягок. — Но ты в любой момент можешь попросить остановиться. — Учти, я не люблю прерываться на половине дела. Рубашку сдёрнули, поцарапав ногтями кожу. Акутагава цепенеет, продолжая скованно лежать. Глаза округлились; границы размываются и перед взором всё мутнеет. Конечности коченеют. Его бросает в холодный пот, рассудок опустевает. Рюноске вновь бездушный механизм для получения удовольствия, работающий на топливе из ненависти, а смазывающим маслом шестерёнок становится жалкое, но такое желанное одобрение. Так было всегда. Но с ним Акутагава наконец ощущает себя человеком. Человеком с правом отказа. Чуя уходит, ставит чайник и готовит травяной чай с мелиссой, успокаивающий запах которой тонкими нотками доносится до спальни. С горячей кружкой приходит обратно, ставит её на прикроватную тумбочку, понуро говорит: — Выпей потом. Рюноске трясётся, прячет лицо в подогнутые колени. Никто и никогда не должен увидеть его раскрасневшийся нос и мокрые щёки. — Простите, — почти ровным тоном произносит Акутагава. — Не извиняйся, всякое бывает… — Чуя понимает, что от «всякого» такой реакции не дождаться. Но допытывать сейчас и так находящегося на грани истерики Рюноске нельзя. Тот отчаянный вскрик «прекратить» до сих пор отдаётся кошмарным эхом. — Это по большей части моя вина. Ладно, не будем об этом, спокойной ночи. — Дверь мягко прикрывают. — Теперь ненавидишь меня, да?

***

Акутагава стоит перед зеркалом. Отражение кажется несуразным: брюки с острыми стрелками почти на середине голени, рукава пиджака не доходят и до запястья, а белая, будто накрахмаленная рубашка — в неровных складках и заметных помятостях. Но вид в этом зеркале не позволяет отвести от себя взгляд, заставляя смотреть, ощупывать плотную ткань, перестёгивать оставшиеся пуговицы. Чуя аккуратно подходит сзади, приобнимает со спины и укладывает подбородок на плечо. Это — позволительный максимум близости, от которой Рюноске не дёргается, не вспыхивает, убирая подальше от себя чужие руки. — Не видел, чтобы ты ходил в нём. — Я почти и не носил его. А сейчас он мне маленький, — печально проговаривает Акутагава, смотря всё также пусто на себя. Хочется разбить зеркало, лишь бы юноша в этом костюме исчез. Накахара улыбается, оставляет один короткий поцелуй на шее и, мурлыкая, говорит: — Даже так ты выглядишь невероятно красиво, — пальцами он обводит одну торчащую ниточку на жилетке, — пришить бы здесь ещё пуговицу… Рюноске съёживается, словно от резкого перепада температуры. В один день на пороге его квартиры появилась чёрная коробка, перевязанная белой атласной лентой. Отправитель не был указан, но кроме одного человека никто бы не смог подобрать настолько подходящий по размерам тёмно-серый костюм, сочетающийся с цветом глаз. Глаза, которые Дазай так ненавидел, предпочитая никогда не заглядывать в них. Приталенный верх, подчёркивающий тонкий стан, брючины, выделяющие худые бёдра, сверкающие запонки на манжетах. Уже второй в жизни подарок от Осаму, не считая самого ценного — дара на эту самую жизнь. Рюноске с трепетом разглядывал каждый сантиметр прилежно сшитой ткани. Выглядеть под стать учителю — самый очаровательный комплимент и самое хлесткое оскорбление. Хочет сделать своим подобием? Дазай лениво потягивался на диване, перечитывая один и тот же фрагмент из наизусть заученной книжки. Когда это занятие наскучило, он перевёл взгляд на Рюноске, боровшегося с галстуком. Торопливые пальцы путались, то распутывая, то вновь завязывая узел. Его сосредоточенный вид, беспокойные движение и боязнь разозлить раззадоривали. — Даже с этим справиться не можешь? — разминая затёкшую спину, Дазай подошёл впритык, забирая полоску ткани у Рюноске. — Смотри и запоминай, как это делается, бестолочь. Акутагава стоял пригвожденным к полу, не смея делать и лишнего движения, способного хоть как-то помешать ловко расплавляющемуся с галстуком Осаму. Перед глазами мелькал только чёрный конец и длинные пальцы, а в голове туманились мысли, поэтому запомнить так ничего и не вышло. Рюноске хотел было поблагодарить за неожиданную помощь, но резким движением одну из полос натянули вверх, заставляя Акутагаву привстать на носочки. Свободной ладонью Дазай пролез под пиджак, липким мазком проводил по туловищу, сжимал выпирающую тазовую кость. Почти касаясь языком уха, приторно-мерзко прошептал: — Специально так по-блядски вырядился? Рюноске жадно глотал воздух; на бледной шее и мраморном лице расплывались красные пятна. Удавка продолжала сдавливаться, перекрывая приток крови к мозгу. Грудь широко вздымалась, и тело балансировало лишь за счёт туго натянутого галстука. — Дазай-сан, мы же опоздаем, — хрипло, с мольбой в голосе, говорил Акутагава, — давайте позже… Рука, сжимающая до этого бедро с внутренней стороны, перешла к ремню и нетерпеливо расстёгивала железную пряжку. — Ты ещё и пререкаться смеешь? — Щека склеилась с обжигающе-холодным зеркалом, хватка на шее не пропадала, — Акутагава-кун, я вроде учил тебя манерам, но, видимо, недостаточно. Или ты настолько бестолковый ученик? Жгучая, режущая боль внизу живота и дрожащие ноги вынудили оставить вопрос без ответа. В тот день на собрание они так и не явились. Утром Дазая ждали выговоры и муторные вопросы в кабинете босса, а Рюноске — помятые брюки и пиджак, опухшая от галстука шея с характерными кольцевыми следами и валяющаяся на полу жилетка с оторванной пуговицей. — Хочу сжечь этот костюм, — внезапно выплёвывает Акутагава. Чуя только пожимает плечами, удивлённый такой категоричностью. Но тон Рюноске отдаёт холодной серьёзностью, а во взгляде появляется красная пелена. Накахаре ничего не остаётся, кроме как без вопросов исполнить давнее желание. Если это принесёт Рюноске покой, он готов сжечь всё, что вызывает его смутное волнение.

***

Расцветает глубокая поздняя ночь. Высокие фонари возле трассы стоят одиноко в ряд. Их белый свет слепит пятнами, не дающими закрыть глаза. Акутагава лежит, не сводит взгляд со стоящего на балконе Чуи, рядом с которым вьются струи дыма. Накахара не имел пристрастия к курению; он сам говорил, как неприятно это горькое жжение. Однако полупустая пачка всегда лежит в прикроватной тумбочке, и за последние дни количество сигарет продолжает стремительно уменьшаться. Для Рюноске это настоящее предательство. За окном автомобиля вид не менялся: пушистые чёрные ели, изредка вспыхивающие фары быстро проезжающих машин. По стеклу бегали наперегонки капли, сначала маленькие, потом большие, оставляя за собой мокрую дорожку. На плечах чёрный плащ, длинный; от холода коробило, поэтому мальчик завернулся в него, как в кокон. И не было валяющихся, измазанных кровью трупов, не было неосуществимой мести, не было всей той жизни, что оборвалась на полянке тёмного леса. Жизни ли? Были только Дазай, сигаретный дым и резкие повороты и тормоза. От них укачивало. И, прислонившись к холодному стеклу, Рюноске видит лишь осыпающийся пепел. Дазай не курил при других. В окружении подчинённых в его руках никогда не было сигареты, всегда отказывался от предложений, не подавал зажигалку, которая неизменно покоилась в правом кармане. Это образцовое поведение становилось главной темой язвительных шуток среди нижестоящих, которые не решились бы произнести их громко. Но Рюноске знал, что эта привычка досталась Осаму от друга. Стоя рядом с Одасаку, Дазай мягко улыбался, наклонялся ближе к зажжённому огню, долго беседовал, пока первая сигарета не истлевала, оставляя за собой лишь серый след. Наблюдая за этой картиной через мутное окошко бара, Акутагава стоял под дождём, дожидаясь, пока наставник не исчерпает все тёплые взгляды, на которые только способен. Запах Дазай умело прятал за резкими одеколонами. Но скрыть табачный аромат на бинтах невозможно. С каждым разом он будто усиливался, неприятно щекотал нос и оставался повсюду. Вскоре Акутагаве начало казаться, что этот запах въелся в волосы. Поцелуи были с горько-железным вкусом от осевшего на горле табака и отхарканной крови. Стоило только вспомнить об этом привкусе на языке и губах, приступ тошноты появлялся незамедлительно, словно выработанный рефлекс. Осаму всегда мягко улыбался, когда тушил бычки о голые лопатки и предплечья. Когда Рюноске сипло шипел и слегка выгибался в спине, в самом чувствительном месте. Когда обидчиво смотрел, но, замечая эту улыбку, сразу прощал, меняя взгляд на нежный, с проскальзывающей благодарностью. Когда морщил нос от выпускаемого в лицо дыма и вновь откашливался, но никогда не говорил ничего против. От этих вредных привычек не избавиться. Чуя тихо приходит обратно, пытается не разбудить и лечь рядом, тянется поцеловать кротко в макушку. Акутагава показательно отодвигается, холодно отчеканивает: — У меня аллергия на табак. Накахара тяжко вздыхает и куда-то уходит. Вернувшись, пахнет совсем по-другому: мятной пастой и стиральным порошком сменной футболки. Вместо спокойной ночи Акутагава констатирует: — Ненавижу курящих. Чуя грустно усмехается. — Меня, наверное, тоже. Рюноске молчит, делая вид, что уже спит.

***

Пар от кружки с чаем тёплыми волнами касается щек и носа. Лучи наполняют светом кухню. Блики с металлического чайника игриво прыгают по стенам. Яркий аромат свежесваренного кофе пробуждает лучше кофеина. Акутагава устало смотрит на гладкую бурую поверхность. Всё-таки он предпочитал зелёный, но почему-то именно этим утром нужно выпить горький чёрный чай без сахара. Чуя сидит, отбивает на столе пальцами ритм. Напряжение натягивается ниткой. Она резко рвётся, стоит Накахаре затянуть разговор: — Скажи честно, я противен тебе? — Почему вы так решили? — Начать хотя бы с того, что ты до сих ко мне на "вы" обращаешься. Не чужие же люди, в конце концов. «Значит, мы никогда и не были близки?» — К тому же… — Чуя мнётся, пытается подбирать слова. Знал, насколько непростой предстоит разговор. — Создаётся впечатление, что тебя заставляют со мной встречаться. «Он тоже не заставлял. Это было само собой разумеющееся.» — Я не понимаю, о чём... ты, — Акутагава не поднимает глаз, старается держаться отрешённо. — У нас даже поцелуя не было. Я ничего не требую, но просто... Что ты вообще чувствуешь ко мне? — Романов, что ли, начитался? Акутагава-кун, тебе книжки во вред идут. Подумай в следующий раз больше трёх секунд над вопросом, иногда бывает полезно. — Точно не отвращение. — Уже хорошо. Но знаешь, это очень размыто... Да и честно, в этом сомневаюсь, — Чуя смотрит проницательно. Стучит по чашке. — Ты совсем не перевариваешь мои прикосновения. Почему? Акутагава не сводит взгляд с остывшего чая. Сейчас он готов в нём утопиться, лишь бы не сидеть за одним столом, не отвечать на вопросы, перестать слушать тиканье настенных часов, отбивающие часы до гибели. — На то есть причины, — Рюноске моет тщательно чашку. Холодная вода должна как-то успокоить дрожь в руках, — но они не в тебе. — А в ком же? Фарфор на полу разбивается. Акутагава быстро собирает осколки. Режется, хватаясь за острый край ладонью. — Ни в ком, — заметно тише, словно в бреду, потом повторяет, — ни в ком. — Эй, всё хорошо? — Накахара подсаживается, помогает собирать чашку по частям. Протягивает руку, чтобы приободрительно потрепать по голове. Схватив за волосы, Дазай опустил голову вниз. Лоб соприкасался с ледяным кафелем, и, кажется, осколки разбитой бутылки оставят красные пятна. — Идиот, откуда у тебя только руки растут? В нос ударял запах разлитого сакэ. Шипы Расёмона полоснули по руке Чуи, порвав перчатку. Он одёргивает локоть, пытаясь остановить льющуюся кровь. — Черт побери! — громко шипит Накахара, прикладывает салфетки к ранению. Рюноске ошарашенно смотрит: алые капли падают на пол, разливаются по поверхности. Придется снова их отмывать. — Я же помочь хотел, — промывая рану, говорит Чуя, — зачем же так резко? — Это… это непроизвольно вышло, — язык заплетается. Рюноске понимает, что никакие оправдания здесь не помогут. Он напал на Накахару. Сделал больно Чуе. И снова запах крови. В этот же день, вечером, в конце рабочего дня Чуя находит аккуратно запечатанный конверт на столе. В нём чистый лист, на котором написано всего несколько слов, после которых Накахара хватает телефон, судорожно находит номер, до которого так и не дозванивается. «Больше я вас не побеспокою.» В конверте лежат дубликаты ключей от дома, сделанные специально для Рюноске. Акутагава поздно возвращается в квартиру. Включает свет на маленькой холодной кухоньке, где он так не любил подолгу сидеть. Садится на стул со скрипящей ножкой и задумчиво проводит пальцем по старым царапинам на столе. Дазай туго обматывал лоб так, что будь это шея, непременно задушил бы. Один немой вопрос читался в серых глазах. Нехарактерная для Осаму заботливость притупляла. Он касался губами бинтов, оставлял полоску медленных поцелуев. Теперь разбитая бутылка не казалась такой значительной потерей. Рюноске опьянял лучше. Дазай переходил ниже, словно в горячке, целовал нос, прикусывал щёки, покрывал кожу алыми кляксами. Красный, чёрный и белый — идеальная цветовая палитра для Акутагавы. Он смотрел лишь на тусклый месяц в окне, предательски показывающий свет. Там дышала ночь, там горели городские огни, там покоряли буйные моря суда, там где-то на задании Гин… Но на столе воздуха не хватало, в мрачных и мутных глазах погасла искра; здесь он беспомощен перед чужим буйством, здесь самый ненавистный тип заданий.