ANNAHME

URIN — Ты знаешь, Лиам, есть ли знаки препинания в конце строчек моих стихотворений? А если есть, то каково их число? И не считаешь ли ты этот всплеск эмоций неполноценным? или переоцененным? Нет ничего более полноценного, чем твои эмоции, — отвечает парень без доли сомнения. Его угнетенный вид заставляет Лилит содрогнуться в очередном приступе смеха. — ха! Ха-ха-ха-ха. Лиам, мой Лиам, тебе нравлюсь я, когда пребываю в таком состоянии? Взаправду? Тебе приятно? Не становится омерзительна в такие секунды?.. — Один. — Что? К чему ты. — Один знак препинания. И лишь тебе решать, когда его поставить. В какой момент завершить повествование жирным восклицательным знаком. — Да, ты прав. Остальные, если и имеются, то лишь компенсируют побочные звуки. — Ты сможешь компенсировать мои побочные звуки, Лилит. — И это утверждение? . Тишина. Девушка медленно сползает по стене на пол, облокачиваясь на холодную руку помощи чугунной ванны. Она вновь в уборной, она вновь обнажена, она вновь перед Лиамом, который, закрыв глаза на отсутствие вразумительно ответа, решил обработать ссадины Лилит той самой, многострадальной мазью. А может эта характеристика больше подходит сидящей напротив? — Откуда пошла любовь к самоистязаниям? — Я всегда была самодостаточной девочкой. Одно с другим неразрывно. — Мне больно, милая Лилит. Мне больно видеть тебя в таком состоянии. Нет, не так! Я готов смотреть на тебя. Я всегда буду видеть тебя. Тебя, Лилит! Ты для меня в беспредельном великолепии. И ты… — Беспредельном великолепии? Ха! Ну и сказанул! Где таких фразочек нахватался? Хм? Дорогой, не уж то любовных романов перечитал? Ладно, прости меня, порой я бываю беспричинно жестока с тобой… Иди сюда. Девушка протягивает руки к его лицу, обхватывая малость заалевшие щеки холодными пальцами. Резко прижимает Лиама к груди, всеми силами сдавливая в объятиях. Опустив подбородок на макушку, она продолжила: — Однажды я осознала, что никто не поможет мне подняться. Я долго лежала, прежде чем встать самой. Никак не реагируя на окружающих, я что-то искала вокруг себя, на земле. Затем, опустив голову, медленно ступала, направляясь вниз. Шла, шла, шаги мои становились все быстрее. Вскоре уже бежала, словно безумная. Я неслась на одном дыхании, не останавливаясь передохнуть ни на мгновение. Неизвестно, как долго это длилось. Но вдруг, сделав неосторожный шаг, покатилась кубарем. Лишь тогда выдох, который я держала в груди, вырвался из легких вместе с привкусом крови. — крови. — Знаю, Лиам, знаю. Он прижимался к её телу, словно птенец в морозную ночь. Телу без одежд. И в этом действии не было ни пошлости, ни эротики. Возбуждение не летало в воздухе. Столь многое хранили внутри эти двое, не выпуская наружу. Не из-за боли, не из-за гордости. Из-за понимания. Но рано или поздно всему приходит конец. Лиам не давит, не требует. А это, к большому сожалению Лилит, не означает отсутствие желания, сокрытого от его же глаз. Почему ты так поступаешь. Почему не бранишь меня и не хочешь. Я ошибаюсь? Почему ты не требуешь того, в чем испытывают жизненную необходимость другие мужчины. Давно пора грубо встряхнуть меня со словами: «Лилит! Прекрати мучить! Прекрати издеваться!» Над кем? Над всеми. И да, прекрасно понимаю. Он может лишь строить догадки о том, что я тащу за плечами. Давай-ка развлечемся… — знаешь, Лиам ... Парня передергивает от голоса Лилит, резко нарушившей эту умиротворяющую тишину. Предчувствие неизбежного столкновения с грязью накрывает с головой. Не перебивая, не смея разрушить того, сам чего не знал, он слушал монотонную речь, затаив дыхание. А после так тяжело сделать вдох. «Пусть эта суровая реальность будет сном, который преследует меня не первый год. Хочу ли я рассказать тебе о нем? Навряд ли. Я говорю об этом, показывая себе и тебе, Лиам, что больше не боюсь. Я посмотрю в глаза этому человеку, и он увидит, что я не тот ребёнок. Не тот, которым можно было воспользоваться, не поимев проблем и последствий. Увидит, что я не простила и не прощу. Искренняя ненависть, вот она. К человеку, который тебя сломал, к тому же — слишком рано. Мне около пяти лет, я беззаботный ребёнок, который впоследствии будет помнить о своём детстве слишком мало. Ведь память будет заполнена тем, что я опишу далее. Жара, дом, полный народа, звенящие голоса, вечная суета и движение. Однако, он затихает, когда мать пересекает порог, отправляясь на работу, оттаскивая вывалившуюся ранее ораву «друзей и товарищей». Отец и я. Кого не оставался с отцом? Да каждого второго, у кого этот дар имелся за пазухой. А кого этот родственник насиловал? Меня, правильный ответ. Были дни, которые врезались в моей памяти, травмируя психику. Вот один из них. Терраса. За столом сидит моя мама, я на коленях. В моих руках кусочек газеты, на котором я вывожу углём бабочек. Суть разговора ускользнула из памяти за истечением стольких лет. Проходит энное количество времени, тот же день. Это всего лишь массаж, это нормально. Просто не говори ничего маме. Я сижу у него на лице, в руки мне всучена незамысловатая игрушка, кукла, слепленная « из того, что было». Он заставляет меня испражняться ему в рот, писать. Он заставляет ссать ему в рот и глотает мою мочу. Затем снимает меня с себя, берет обрывок с бабочками и вытирает им мою промежность. А я ничего не делаю, точнее делаю всё, что мне скажет этот ублюдок. Я считаю, что это нормально, это всего лишь массаж, в этом нет ничего плохого. Моя маленькая ручка в мерзкой ладони этого сраного извращенца, медленно скользит по его члену. Он обнимает меня свободной рукой, мы закрыты простыней по пояс. Он отлизывает мне, я вновь на его лице, вновь в моих руках кукла. Эти моменты существовали на периферии моего сознания, каждый последующий день, прожитый в этом доме, я не осознавала, как бы глупо это не звучало, весь ужас. До поры до времени. А потом меня накрыло. И тотчас я прозрела, я ахуела. Хм, шутки- святое. После тьма, которая пропитала меня насквозь, обида и ненависть. Из которых я пытаюсь вырваться по сей день. После куча последствий этой травмы. Ненавижу прикосновения. Меня передергивает от любого касания, в душе. Я не могу слушать шум мочи, бьющейся о стенки выносного горшка.Ненавижу секс. Ненавижу мужчин, эту жизнь. Себя. И я двигаюсь дальше. И я хочу убить его. И плевать, что он мёртв.» Эта речь проносится перед глазами Лилит, не сорвавшись с губ. — Знаешь, Лиам, я такая эгоистка. — Перестань, или продолжи. О чем он, господи, за последнее время было поднято столько тем и вопросов. ох, я совсем забыла про Мери. Надо бы к ней заглянуть завтра. И как поступить с письмом Берта. И… Мой поток мыслей прервало касание губ. Так влажно. — Лилит, получение удовольствия от секса — это не результат магической химии, а логичный продукт собственного желания и желаний партнера. Если ты понимаешь, что определенный мужчина далеко не тот, кто сможет осознать выше упомянутое, возможно не стоит заходить дальше. Это может вызвать боль. — Да, вызовет. — Лилит. я так больше не могу. — Не удивительно. Ладно, что-то диалог зашёл не в то русло. Для меня на сегодня — достаточно. Давай, вставай. Парень колеблется. Он боготворит женщину, в чьих объятиях находился буквально мгновение назад. Женщину, чьи руки вновь не на нем. Решимость в глазах. Решимость, на грани истерики. Вновь поцелуй, такой безысходный. Трудно одновременно испытывать желание и пытаться его контролировать. — Мы старались отдаться чувствам и, когда она взяла мою голову в свои руки, я думал, что мы не на правильном пути. Мы целовали друг друга, и прикасались друг к другу, и скользили друг по другу, медленно, потом энергично, будто два слишком твердых тела пытались проникнуть друг в друга. Мы двигались целенаправленно, то сближались, то отдалялись, но, казалось, ничего не происходило. Ничего не получалось. Ни один из приемов не срабатывал. Она держалась за зеркало, ее веки были опущены, и мы старались отдаться нашим желаниям, таким, какими мы их видели, и, можно сказать, мы были близки к чему-то, но «прорваться» нам не удалось. Я с моим языком и она со всем своим чертовым телом боролись с какой-то силой внутри ее тела и моего, упрямо блокировавших доступ к тому, чего нам так хотелось.
Это не плохо — то, что нам хотелось. Но нужно нам было что-то другое…
Ну и мы остановились. Мы облокотились на спинку маленькой кровати, уставились в потолок и почувствовали свою непричастность к этому миру.