Привидение

Мальчик сидел в пустом коридоре на полу, держал в руках открытую книжку. Он не читал, а просто смотрел перед собой. В стену или на ряд стульев. — Я размышляю, — сказал мальчик. Для чего сказал? Леви и не спрашивал, ему-то все равно. Леви, вообще, просто так остановился. Это же не значит, что ему что-то нужно. Остановился и остановился. Попялиться может, а не болтать. И еще, мальчик на самом деле был уже, наверное, молодым человеком. Старше Леви, может. Молодого человека Леви до этого не видел. Запомнил бы: тот светился. Леви поэтому и остановился, скорее всего; не просто так, а потому что молодой человек сидел на полу, держал книжку и светился. Сквозь светлую рубашку и наброшенную на плечи длинную кофту. В этом коридоре люди так не выглядят. Светло и нереально, как задумчивые, но доброжелательные привидения. — На полу не сиди. — Грязный? Леви цыкнул. Почти оскорбился. Пол в этом коридоре он сам моет. — Задница от холода отвалится. Молодой человек тихонько прыснул со смеха. Легко, открыто, смешно зажмурив глаза. В этом коридоре редко так смеются. Леви не слышал. — Когда-то дети, которым запрещали в школе сидеть на подокойнике, взяли и основали Петербург, где сидеть можно где угодно, — протянул молодой человек. — Тц. Дурак. Задумчивое привидение улыбнулось. Лицо у него тоже светилось. Вообще, Леви нес себе в каморку кипяток для чая, и чайник давно уже обжигает пальцы сквозь тонкое вафельное полотенце. А тут это недоразумение сидит на холодном кафеле. Пар из носика тем временем почти не идет. Скоро начнет остывать. — На подокойниках тянет не хуже чем на полу.

***

Лето было холодным и ветреным. Зато сегодня выглянуло солнце; оно подсвечивало летящий мимо окна тополиный пух, а листья деревьев блестели под лучами. Иллюзия тепла. Привидение сидело на лавочке под окнами. Леви узнал его по светлой макушке. Оно подобрало под себя ноги и куталось в кофту. Рядом с ним на лавочке опять была книга, которую опять не читали. Привиденью, должно быть, было холодно. Леви уже идет по лестнице вниз. Он взял с собой одно из запасных одеял, которые лежат в техничке для пациентов. Тяжелая дверь поддается толчку плеча, выпускает во двор и хлопает за спиной. Леви спускается по крыльцу и высматривает лавочку среди тополей. Сидит, не исчезло и не причудилось. Привидение заметило его и приветственно улыбнулось. Надо же, солнце светит, а этот все равно ярче. Светлый. И глаза светлые. Голубые. — На. Идиот. Специально зад студишь? Болячек мало? — Леви протягивает одеяло. Привидение улыбается еще шире и блестит глазами. Берет из рук, прижимает к груди. — Я Эрвин. Как будто у привидений бывают имена. Он же ненастоящий. Зачем имя? А еще привидения, наверное, не мерзнут. Об этом Леви не подумал. Ну и хрен с ним, пускай делает вид, что благодарен и радостно сверкает. Одеяло, главное, чтоб вернул. — А тебя как зовут? Идиот. Ему-то какая разница. — Леви. — Спасибо, Леви. — Тц. Идиот. Леви хмурится и скрещивает руки на груди, пытаясь спрятаться от ветра. А привидение-Эрвин кутается в одеяло и все еще смотрит на Леви. Волосы выбились из пробора и светлыми прядями падают на лоб. — Так все. Нечего тут это. В палату иди, обед скоро.

***

Ночь случилась неспокойной. Леви помогал по возможности медсестрам, а в остальное время дежурил на коридорах: все равно не заснешь. Приезжала скорая; тихо, без мигалок. Тут по-другому редко бывает. Надо было успокоить некоторых пациентов из-за всей беготни. Он не особо подходил на эту роль, но отвлекать занятый дежурный персонал никому не хотелось. Голоса приехавших санитаров, долетавшие с первого этажа, порядком раздражали, оттуда же, с вахты, противно надрывается стационарный телефон. Потом, как до кучи, вырубило пробки, Леви спускался со сторожем к счетчикам, светил фонариком. Когда поднялся на свой коридор, свет уже дали. Эрвин мелькнул раз за ночь. Стоял в проходе детской палаты в пижаме и с кружкой в руках. Слегка улыбнулся Леви, когда заметил его на стульях, потом аккуратно пробрался к питьевому фонтанчику через капельницы. Спросил у Леви, нужна ли помощь где-нибудь. Леви послал его спать. Утром многие из медсестер были на выезде, Леви опять был на подхвате. Поставить капельницу или рассчитать обезболивающее было несложно, но ночь без сна давала о себе знать. Поэтому после обеда он уснул, свернувшись у себя в кресле и проспал до ужина. После ужина ему сказали, что его искал один пациент. Леви не стал заходить к Эрвину, а больше некому, в палату. Сам не знал почему. А еще, все-таки Эрвин ему не привиделся, судя по всему. Но кто его знает, мало ли что. Может, выдавать себя не хотел, Леви не разбирался в привидениях. Хотя чего уж тут: в людях тоже не особо. Эрвин вот был совсем непонятный вне зависимости от своей материальности.

***

Леви мыл в раковине общего туалета кружку, когда почувствовал, что что-то не так. Резко обернувшись на открывающуюся дверь, он быстро отставил кружку на край раковины и встряхнул руки от воды. Эрвин. — Эй, что случилось? Ты меня слышишь? Он был бледным, кожа отливала зеленым из-за холодного освещения. Обхватывал себя одной рукой поперек живота, другой держался за дверь. Из носа капала кровь. — Тебе плохо стало? Ты позвал врача? Эрвин наконец поднял на него глаза. — Ох, Леви. Улыбнулся, идиот. — Обезболивающее? Тошнит? Не молчи, слышишь? Леви подхватывает его под руки. Эрвин кивает: —Тошнит, дай мне… Леви ведет его до кабинки, помогает сесть. Эрвин дрожит, на лбу пот. Его лихорадит и нужно позвать хотя-бы медсестру. Но Леви почему-то медлит. Он сидит рядом с кабинкой на полу и чего-то ждет. Эрвина рвет, из его носа идет кровь, Леви боится, он потеряет сознание, нужно кого-то позвать, но Леви ждет. Эрвин тяжело дышит, утирает рукой кровь, его опять рвет. Леви почему-то становится очень страшно, его самого почти знобит. Он сидит на полу и ждет. Леви боится, что станет слишком поздно, но продолжает сидеть. Нет никакого поздно, не тут. У него нет иллюзий на этот счет, он знает, где он и чем он тут занимается. Леви хочет, чтобы Эрвин действительно оказался ненастоящим, может, было бы легче. За привидениями не приезжают же санитары на скорой без мигалок? Привидения не мучаются от боли? Они сидят рядом на полу туалета. Эрвину легче и его больше не рвет. Леви молчит, украдкой смотрит на него, ждет, пока выравняется его дыхание и отпустит дрожь. Губы и подбородок Эрвина в размазанной крови и слюне. Он пытается вытереть их дрожащими, слабыми пальцами. Почему-то именно в этот момент Леви думает о том, что Эрвин очень красивый. Тот, на самом деле, выглядит сейчас как мертвец, который, к тому же, три минуты назад хватался за край унитаза, корчась от боли. Должно было быть как минимум отталкивающе. Но Леви думает, что Эрвин красивый. Как минимум. Они сидят еще немного, странно, что в туалет никто не заходит. Потом Леви поднимается, убирает капли крови на плитке, приводит в порядок кабинку и домывает свою кружку. Спрашивает у Эрвина, может ли тот встать, помогает подняться. Эрвин опирается на него, когда Леви помогает ему умыться. Смоченным полотенцем, убирая ладонью влажные волосы со лба, Леви еще раз проходится по лицу Эрвина, протирает от пота шею. Эрвин оказывается на голову выше, почему-то раньше Леви этого не замечал, и делать все это довольно неудобно. — Шпала, — рассеянно шепчет он. Эрвин улыбается. Леви ведет его обратно в палату, по пути наконец стучит дежурной медсестре. В палате Эрвина быстро осматривают, опрашивают. Выдают обезболивающее, разрешают даже принять душ, только не горячий. Леви стоит все время рядом.

***

У Леви есть дела, а на этаже есть дежурная медсестра. Но его кружка уже час стоит на тумбочке около койки Эрвина рядом с его вещами: он не заходил к себе в каморку. Сам Леви сидит на стуле тут же. Эрвин беспокойно спит, но Леви даже не думает о том, чтобы уйти или даже просто зайти к себе ненадолго. Когда Эрвин просыпается, Леви протирает ему пот влажным полотенцем, дает воду. Эрвин зовет его по имени сквозь лихорадочный бред. Леви думает, что так быть не должно, что это неправильно, видеть Эрвина вот так, вытирать дрожащее тело после душа, искать в его тумбочке сменное белье и помогать ему одеться. А возможно, это самое правильное, что он делал. Когда темнеет Леви все еще в детской палате. Медсестры говорят, что он давно уже может идти, но Леви просит остаться. Когда Эрвин просыпается в следующий раз, Леви встает спросить, как он себя чувствует, но Эрвин ловит его холодную ладонь и прикладывает себе к лбу, слабым голосом просит лечь с ним, но тут же поспешно извиняется за это. Леви не дает себе начать сомневаться и быстро снимая рубашку, скидывая обувь, ложится на кровать рядом. Больничная койка без проблем вмещает двух юношей, они даже не касаются друг друга под одеялом. Мальчик на соседней кровати странно смотрит на них. Леви просыпается через несколько часов, садится на кровати. Тонкая майка без рукавов не спасает от зябкости раннего утра, ступни обжигает холодом пол. Леви смотрит на свои ноги, кожа некрасиво и неравномерно бледная, особенно после часов без движения, где-то то ли голубая, то ли желтая. Тонкие темные волоски, поднявшиеся от холода. Леви слушает крики птиц, совсем рядом разоралась ворона. За окном светло, но ночи сейчас остаются темными всего несколько часов. Утомленный болью Эрвин наконец крепко спит. Боясь потревожить его и остальных в палате, Леви пытается как можно тише собраться и уйти. Проснуться с Эрвином в одной кровати утром кажется чем-то таким, к чему Леви даже не может понять, что чувствует. Только в коридоре Леви понимает, что он взял только рубашку, а кружка осталась в палате. Кружку приносит после завтрака Эрвин. Он выглядит лучше, чем вчера, но Леви знает, что обезболивающее ему выделяли и на сегодня, и еще на несколько дней вперед, смущенно улыбается и теребит рукава своей кофты. Отдав несчастную кружку он не спешит ни уйти, ни проходить дальше порога. Леви спрашивает про его самочувствие, но Эрвин быстро уходит с этой темы. — Леви, я зашел тебя поблагодарить в первую очередь. Мне очень жаль, что тебе пришлось возиться со мной весь день. Я же знаю, что ты не должен был делать все это, --Эрвин заметно нервничает, хмурится даже.--И за ту просьбу извини, пожалуйста, я не хотел, чтобы ты уходил, но это было неправильно и я не должен был. Леви знал, что так и будет и это почти обидно. — Засунь эти речи себе в жопу, идиот. Разумеется, я мог уйти когда захотел. — Но ты не ушел. — Все, замолчи. Эрвин еще раз беззвучно открывает рот и между ними повисает тишина. Мимо по коридору кто-то проходит. Он как назло озвучил все то, что Леви настойчиво прогонял из своих мыслей со вчерашнего дня, создав никому не нужные вопросы. Возможно, Эрвин просто не прятался от себя, как некоторые еще в этой комнате. — Прости еще раз. Я пойду. Леви обидно, но он не понимает, на что надеялся. — Нет, — Леви не знает, что собирается сказать. — Не уходи. Он мысленно дает себе подзатыльник. Ну и что теперь? — Ох, тогда, сходишь со мной в библиотеку сейчас? — Эрвин оказывается его умнее. Никто не удивлен. Леви поспешно кивает, а Эрвин улыбается. Громким словом библиотека был назван книжный шкаф в кабинете заведующей, выполнявший те же функции. Леви пялится в пол и на ступеньки, а пока Эрвин вежливо стучится и идет выбирать книжку, он топчется у дверей и только бубнит невнятное «здрасте» заведующей. Пинает носком кроссовка порог. Так получается, что Эрвин проводит в его каморке почти весь день. Он занимает подоконник, на что Леви что-то ворчит и идет за пледом заткнуть низ окна, чтобы дуло меньше. Эрвин улыбается. По большей части они молчат, занимаясь чем-то своим. Леви заваривает пару раз чай. На полдник они едят яблоки. Медсестры отчитывают их обоих за то, что Эрвина нет в палате. Им по большей части все равно, они украдкой улыбаются друг другу. Эрвин рассказывает что-то про книгу, которую читает и Леви даже поддерживает обсуждение. Потом Эрвин дремлет, прислонившись к стеклу. Леви знает, что тот мучается от болей сейчас, ему рассказывали, как это. Таблетки или уколы вряд-ли помогают. После ужина Эрвин уходит. Перед отбоем они еще раз пересекаются в коридоре. Эрвин улыбается в приветствие. Он бледный, Леви видит, как дрожат его руки. В палатах должны были погасить свет часа полтора назад. Леви старается не думать о том, что он собирается сделать. Босиком, чтобы не шуметь, он проскальзывает мимо дежурного поста в детскую палату. Вряд ли все уже спят, и кто-нибудь может поднять шум, но Леви все равно. По большей части. Он бы умер от стыда, если бы начал анализировать свои действия сейчас. Поэтому он просто аккуратно забирается в кровать Эрвина. И либо Леви его разбудил, либо тот не спал, но Эрвин удивленно вздыхает и тихонько зовет его по имени. Кто еще будет забираться в койку к симпатичным, едва знакомым мальчикам посреди ночи, действительно, Леви. — Спи, — шепчет Леви, собравшись с мыслями, добавляет: — Прости. Если ты скажешь, я уйду тут же. Я просто… — Спасибо, Леви. Они молчат. Как будто полностью поняли друг друга через эти полторы фразы. Леви лежит на кровати ниже, лицом к Эрвину. Голова где-то на уровне его груди, Леви слышит стук сердца Эрвина, его дыхание, свое частое сердцебиение. Потом Леви очень долго слушает жужжание залетевшей мухи. Что угодно, лишь бы не лезущие в голову мысли.

***

Спустя пару дней Эрвина перестают кормить обезболивающим на каждый прием пищи. Разрешают выходить гулять по территории и смиряются с тем, что тот пропадает у Леви. А сейчас они идут на первый этаж к ванным комнатам греть Эрвина в теплой воде. Тут всегда больше беготни, но днем ванные пустые. И, разумеется, Эрвин может сделать все это сам. В ванных тесно, но приятно. Можно запереться и представлять, что ничего вокруг больше нет, кроме этих трех с половиной квадратных метров. Эрвин в ванную нормально не помещается, Леви над ним смеется. Вещи кинули на табуретку, грязное белье отдельно на полу. Леви сидит на плитке, облокотившись на край ванны, если повернуть голову вправо, лицо Эрвина будет совсем близко. Он растрепанный, красный от горячей воды и красивый. Что-то рассказывает, улыбается и опять весь светится. Быстро становится душно от влажности. Они долго так сидят. Разговаривают, сплетничают о персонале. Леви накопил кучу историй за все время, которые наконец дождались слушателя. Не то, чтобы Леви грезил о том, чтобы травить кому-то байки, но это же Эрвин. Еще смеются, спорят. В какой-то момент Эрвин начинает совсем нечестно брызгаться водой. Леви, ради справедливости, собирается его слегка притопить, но быстро смущается чужой наготы и садится обратно. Неловкость сбивают следующей темой для обсуждения. Потом Леви выходит, давая Эрвину одеться. Случайно роняет чей-то костыль, прислоненный рядом с дверью к стене. Эрвин выходит с охапкой вещей и мокрым полотенцем на плече. Улыбается ему. Они почему-то стоят так. Леви хватается за костыль, долго смотрит на Эрвина в ответ. Как хорошо, что от смущающего момента всегда можно избавится ворчанием про сквозняк и чью-то мокрую голову.

***

Эрвин стучится после обеда и зовет прогуляться. Он в приподнятом настроении, перекатывается с пятки на носок, пока Леви делает вид, что ему не очень то и хочется, не очень то и надо. Косится на пришедшего, который к тому же аккуратно причесан и одет в свой светлый кардиган поверх рубашки. Прямо как в тот день в коридоре. В руках у него еще яблоки. Считай, свидание, чего нет-то. На этажах и лестнице закономерная послеобеденная суета. Хочется схватить Эрвина за рукав, в крайнем случае, чтобы не отстал в этой беготне. Леви ведет их к лавочке подальше от окон корпуса. Она рядом с поляной теплового пункта за боковым фасадом больницы. Эрвин протягивает ему одно яблоко, кусая свое. Он игнорирует скамейку и идет по траве к люкам узла. Садится рядом с какой-то оставленной бетонной плитой прямо на траву. — Сегодня тепло, правда? Почти лето, ласточки вон, — говорит с набитым ртом, хрустя яблоком. — Прожуй сначала. Подавишься и помрешь. А не подавишься—отморозишь вконец зад и, опять же, помрешь. Эрвин смеется, жмурясь, а у Леви тянет и ноет где-то в животе. Так же не должно быть. Все такое неправильное. А ласточки и правда кричат где-то над головами. — Какие еще страшилки из врачебной практики помимо отмороженного и/или отвалившегося зада расскажете, доктор? — Я не доктор, а ты идиот, — Леви садится на бетонную плиту. Но решает больше не нудить по поводу холодной земли. Оставит на крайний случай.—Сегодня смена меняется. Сдам тебя медсестрам, если будешь ерничать, у них и спрашивай. — Ну уж нет. Я им расскажу, кто чай с кухни таскает, — Эрвин откидывается назад, ложась на траву. — А вот это подло. Но необдуманно. Я тебя же им и пою. — Все обдуманно. Я перейду на молоко, а ты загнешься без чая, — Он опять хихикает и смотрит на Леви так нежно и открыто, что руки сами собой сжимаются у краев плиты до боли. Даже язвить перехотелось. От неминуемой паники спасло то, что Эрвин быстро отвернулся и уставился в небо, алея кончиками ушей. — Ты знал, что они почти всю жизнь в воздухе проводят, постоянно в движении? Даже спят так. — Он ведет рукой с яблоком в небо. — Ага. И спариваются тоже. Эрвин безмолвно косится на него. — Тут когда-то была такая древняя энциклопедия, а я был не шибко общительным ребенком, — нехотя тянет Леви и кусает свое яблоко, освобождая себя от дальнейших расспросов. Эрвин улыбается.

***

Он приходит к Леви, сияя как новая монета и хитро ухмыляясь глазами. В руках у него два столовских стакана с, вероятно, молоком. Леви оттесняют от прохода и деловито проходят к столу. — Ну и кто теперь грабит поварих? — Иногда можно просто вежливо попросить, — Эрвин победоносно ставит оба стакана, — Я проявил все свое обаяние. — Ты идиот, — Леви хочется смеятся. Или обнять Эрвина так, чтобы тот даже вздохнуть не смог. — Угощаю. А в итоге он просто стоит с дурацким выражением лица и пялится на Эрвина с этими стаканами. А потом шагает к столу открыть окно, которое тот перегораживает. — Что за возня на улице? С утра что-то там копаются, — Леви неудобно перегибаться через край стола, чтобы дотянуться до ручки. — А, там это, щас, — Эрвин привстает со своего места, чтобы выглянуть во двор, — Клумбы сажают. Фиалки. Я утром слышал. Последняя фраза звучит прямо над ухом Леви, опаляя волосы дыханием. Он от неожиданности дергается назад, неловко взмахивая локтями. Один из стаканов летит на пол, Эрвин охает от громкого звука. Через открытое теперь окно доносятся голоса с улицы. Леви стыдно, пульс заходится в бешенном темпе буквально за секунду. Стеклянный стакан лежит целый, но комнатка в разлитом молоке, а Эрвин растерянно моргает. Потом смеется: — Ну все, будем из одного пить. Леви не стал говорить, что оставшееся молоко можно перелить хоть куда угодно. Леви не тупой. Когда все убрано, а на влажном полу лежит на всякий случай тряпка, они и правда сидят за столом и по очереди передают друг другу стакан, касаясь пальцами. Одна порция на двоих закономерно быстро кончается. Они сталкиваются в коридоре после отбоя. — Лесточки не приспособлены к низким температурам и умирают тысячами во время миграции, — Эрвин приветственно улыбается, освещая такой безрадостный факт. — Их нельзя кормить живыми опарышами. Они их просто глотают, а потом те сжирают птицу изнутри. Вали спать.

***

Леви почти не замечает холода стекла, на которое опирается лопатками, ему не до того. В поясницу тоже дует. Ничего. Всегда можно успеть поворчать, в случае чего. Эрвин сидит тут же, но подоконник широкий и его лицо не видно. Только спина и бледная шея. — Он встретился с Беатриче, — Эрвин держал на коленях иллюстрированную «Божественную комедию в пересказе для детей и подростков». — Ой, да ладно, мне кажется, ему и с Вергилием было неплохо, — Для большего эффекта Леви прицыкнул языком. Эрвин хихикнул, дернув плечами. Леви с искренним интересом читал с Эрвином, но уже на Чистилище ему стало неинтересно, поэтому он то и дело отпускал нелестные, язвительные комментарии в сторону происходившего, чтобы развлечь себя. «Люди в таких красках представляют себе все мучения ада, но представления о вечном блаженстве после безгрешной жизни заканчиваются на птичках, овечках и хоре? Бог любит всех одинаково, но рай делится на девять сфер?». Эрвин смеялся над ним, говоря, что глупо судить по неполному, цензурно урезанному изданию. Еще через полчаса Эрвин торжественно объявил, что Данте встретился и с Богом, его путешествие завершилось «ибо на то воля Господня» и захлопнул книгу. Они молчали. — Эрвин, — Леви рывком сел прямо, хотя тело было ватное на самом деле. — Ты бы поцеловал меня, если бы не… — Да, — Эрвин не перебивал его, просто у Леви не хватило духа закончить. Ну вот. Тихо и уверенно, коротко и ясно. Доволен, Леви? Давай, идеальный момент, чтобы пустить в ход козыри и начать нудить про сквозняк.

***

Эрвин, согнувшись, ищет в шкафчиках технички тряпку. Леви стоит у двери, сжимая древко швабры. Он кусает щеку изнутри и хмурится. Эрвин тем временем со вздохом выпрямляется и оборачивается: — Тут нет. Они все либо у тебя либо кто-то на первый снес. Леви смотрит на него и не слышит. Если бы только оказаться сейчас подальше от этого места и подобных. Где угодно, в такой же обстановке, в холодной, зато закрывающейся изнутри технической комнате, но не здесь. Пусть хотябы это будет просто больница. Школа, летний лагерь, что угодно. Неужели Леви не заслужил нормально влюбиться? Только не тут, пожалуйста. От несправедливости першит горло и щиплет в носу.

***

Еще через несколько дней Леви, сгорбившемуся в своем кресле, снится мертвый журавль. Никакой крови, просто мертвая птица с выгнувшейся белой шеей и неестественно распластавшимися крыльями. Просыпается он поздно, но его шатает от слабости и отвратительного предчувствия. Эрвина нет. Его койка в палате разобрана и тумбочка пустая. Будто и не было никого. Может, привиделся и правда. Леви спускается на слабых ногах к кабинету заведующей. Вот сейчас зайдет, может постучится даже, и с порога заявит: «Эрвин умер», как утверждение, потому что он знает. Дождется реакции и уйдет. Куда-нибудь. Но Леви просто безвольно садится на пол под дверью. В поясницу дует. Он долго так сидит: кто его прогонит? А потом слабость проходит. Леви чувствует странное спокойствие. Так было лучше. Он ни о чем не жалеет. Никто не заслуживает месяцами мучиться от боли в таком отвратительном месте как подобное, в компании малознакомого угрюмого подростка, вместо родственников и близких. Может, где-то там очень далеко, другой Леви поцеловал другого Эрвина в техничке лагеря или санатория, а если не поцеловал, то он идиот полнейший.