Лес

По ту сторону панорамного окна сиял Берлин. В первые годы он вызывал восторг. Потом, когда произошли выгорание и теракт, стал казаться бесцветным. А когда случилось то, что случилось… Берлин стерся. Рейнмар стал видеть то, что въелось в него навсегда. Вместо домов — густая поросль леса, вместо далеких уличных фонарей и отсветов чужих окон — мириады звезд летнего бескрайнего неба, вместо обжигающей холодной пустоты — широкие теплые ладони на спине. Как будто ничего не изменилось. Дыхание Эрхарта по-прежнему щекотало ему затылок, тихий отдаленный шепот его метался от виска к виску, обветренные губы его мокро касались рта. И только по утру выходило заметить, что у Рейнмара вновь пошла кровь, к тому часу запекшаяся твердой коркой. Он ждал этого мгновения весь день. Когда сидел в гримерке, когда слепили лампы на площадке, когда поднимали третий тост за окончание съемок, когда очередная сука все спрашивала и спрашивала его про террористов, будто бы он не отвечал на эти сраные вопросы миллион раз. Рейнмар не срывался. Рейнмар терпел, лелея в себе надежду, что вечером, когда все наконец от него отстанут и останется лишь он и заветный пакетик в кармане джинсов, Эрхарт снова придет. Без ружья. Живой. Со своей этой дурацкой отеческой улыбкой. Эрхарт был с ним на пляже в Калифорнии, вслушивался в шелест прибоя и тишину ночи и крепко держал за руку, когда пьяный Рейнмар захотел рвануть в бушующую мглу воды. Был с ним в польском отеле, лежал рядом на полу под выкрученную на максимум музыку Брамса и не говорил ни слова насчет того, что Рейнмар опять вылакал слишком много коньяка. Эрхарт был с ним трейлере в Уэльсе и неосязаемыми пальцами ловил катящиеся по щекам слезы, когда Рейнмар понял, что стал забывать его лицо. Оно угасало со всем, что было раньше. Тлело, как угли в камине к утру. Мелькало и сбоило, словно сломанный телевизор. Рейнмар не мог вспомнить, как выглядел Пауль. Рейнмар не мог вспомнить, как выглядела мать. Рейнмар не мог вспомнить собственное лицо. И все это вместе волновало его меньше, чем то, что и Эрхарта он мог не вспомнить. Пакетики в кармане все менялись, кровь все чаще пачкала ему подбородок, глаза превратились в два бордовых огня, но Рейнмар еще знал, как должны ощущаться его руки на спине, как звучит его голос и как по-особенному вьется проволока темных волос. Но лицо… Черты… Голова была крупная, скулы… квадратные. Брови… какие были брови? Рейнмар заплакал вновь. Он сполз с постели на пол, спрятал влажное лицо в коленях и с силой впился пальцами в голову, словно желал выкорчевать поедающего воспоминания червя. Хотя в самом деле то был не червь, а пыль. Белая, неприлично дорогая и некогда даже спасительная. То, что ненадолго вернуло ему Эрхарта, его же и забрало. Жизнь вновь плюнула Рейнмару в лицо злой иронией. Он рыдал так долго, что закончились слезы. Голос осип, и всхлипы теперь казались кошачьими подвываниями. Кровь размазалась по щекам. Краснота в глазах стала почти светящейся. Рейнмар вновь взглянул на Берлин и вновь увидел густой лес. И сколько бы он ни старался разглядеть среди него деревянный дом со спрятанной на чердаке кроватью, ничего не выходило. Там стоял лишь старый, покосившийся от времени и перерезанный рабицей дуб. Громко лаяла собака. А Рейнмар даже не мог вспомнить, как ее звали. В конце концов, людям, так глупо и грубо затолкавшим его в машину тем днем, удалось задуманное. Рейнмар не вернулся из плена. Душа его, все его выгоревшее от наркотиков сознание осталось там, в глухой чаще. И он отчаянно надеялся однажды повстречать там и душу Эрхарта. Горящие огнем веки смежились. В тысячный раз Рейнмар, засыпая, загадал не проснуться.