nowhere, now here

Когда Ханма наконец возвращается в свой особняк в башне в центре Токио после долгой командировки, внутри уже горит свет. Это его не удивляет — в тот момент, когда его взгляд останавливается на знакомой паре классических туфель, случайно сдвинутых в сторону вместо того, чтобы аккуратно стоять у входа, часть его уже знает, что он собирается увидеть. Когда он входит в гостиную, его чувства наполняет богатый солодовый аромат, когда он осматривает сцену перед собой. Галстук и пиджак небрежно брошены на пол. Бутылка виски, которая стоила дороже роскошного автомобиля и была уже наполовину пуста. На низком столике стоит небольшая шкатулка для драгоценностей. Его кожаная поверхность испачкана мелкими каплями воды, и Ханме не нужно открывать его, чтобы убедиться, что его содержимое не повреждено. Как он и ожидал, в центре всего этого сидит Кисаки, сгорбившись на кожаном диване. Его идеально уложенные волосы в беспорядке, несколько длинных прядей скрывают лицо. Он бросает на Ханму косой взгляд, прежде чем повернуться и бесцельно взглянуть на панораму города. Через некоторое время он молча наливает себе еще стакан. В конце концов. Сердце Ханмы начинает колотиться. Двенадцать лет он ждал этого дня, затаив дыхание. Ханма пересекает гостиную, плавно снимая маску идеального подчиненного, когда он достигает стороны молодого человека. — Кисаки-сан, — он наклоняет голову, осторожно берет стакан и кладет другую руку на плечо Кисаки. Кисаки, как обычно, отбрасывает его руку, но даже этому знакомому жесту, похоже, не хватает его обычной силы. Ханма чувствует, как сжимается его грудь. Кисаки поднимает голову, чтобы полностью встретиться с его глазами. — Верни это. — На сегодня хватит, иначе завтра это аукнется. «Мне все равно». — Кисаки-са… — Все это больше не имеет значения. Ничто в выражении лица Кисаки не выдает бушующих внутри эмоций. Но, наблюдая за ним более внимательно, чем кто-либо другой, Ханма может сказать, что он не хочет ничего, кроме как наброситься. Единственное, что его останавливало, — это осознание того, что даже если он разобьет все осколки стекла в этой комнате, в конце концов все это будет бессмысленно, и Кисаки знал это лучше, чем кто-либо другой. Ханма проглатывает слова, кружащиеся в его голове, как бесконечный водоворот, и направляется на кухню, где берет свой стакан и наполняет его льдом. Он усаживается на кожаный диван рядом с Кисаки и, не дожидаясь разрешения, наливает себе напиток. — Я никогда не просил тебя составить мне компанию. На насмешливый тон Кисаки, Ханма пожимает плечами.  — Разве мы здесь не поэтому? У Кисаки было несколько резиденций по всему Токио, большинство из которых предназначались для его личного пользования. То же самое было и с Ханмой. Кисаки приготовил несколько убежищ для них обоих на случай, если что-нибудь случится, но Ханма пользовался этим общим особняком в башне чаще, чем где-либо еще — в силу привычки с тех пор, как они стали жить вместе, когда были подростками. Даже в своем нынешнем состоянии Кисаки никогда не действовал без причины. Другими словами, он решил вернуться в это место, зная, что найдет здесь Ханму. В первый раз, когда Кисаки раскрыл свои истинные мотивы, они были в одном шаге от захвата всей страны. В тот день Кисаки был в необычайно хорошем настроении. Как и сегодня вечером, возможно, одна лишняя рюмка наконец-то прорвала плотину после всех этих лет. Или, возможно, в момент уязвимости он просто хотел довериться самому близкому, который у него был, другу. До сих пор у Ханмы не было возможности узнать. — Давай, смейся, — сказал ему Кисаки самоуничижительным тоном. — Уверен, ты хочешь. Сначала Ханма ошеломленно замолчал. Подумать только, что красочный цирк, которым он наслаждался все эти годы, сидя в первом ряду, превратился в романтическую драму — или, по крайней мере, в представление о ней Кисаки. Но мысль о том, чтобы посмеяться над ним или почувствовать разочарование, была самой далекой из его мыслей. Ханма отчетливо помнил, что ему потребовалось несколько мгновений, чтобы понять, что подавляющее, ноющее чувство в его груди было сочувствием. Ханма тоже посвятил всю свою жизнь единственной навязчивой идее. То, что он оказался здесь, казалось неизбежным. Он никогда не сможет вернуться к тому, как все было, теперь, когда он знал, как выглядит мир в цвете. Эти двое были гораздо более похожи, чем оба думали. В конце концов, мотивы Кисаки мало заботили Ханму. Его упорство и преданность собственному образу жизни, а также странная детская причина в основе всего, что в первую очередь позволило их путям пересечься — все это восхищало в Кисаки и он находил это милым. Когда Кисаки слушает, как Ханма вспоминает их общее прошлое, его воспоминания всплывают на поверхность, как будто он находит старые фотографии, спрятанные в глубине ящика. Ради своих целей он был вынужден похоронить все эмоции — страх, неуверенность и бесконечное одиночество, которое преследовало его повсюду. Но Кисаки думает, что, несмотря на путь кровопролития, который он выбрал, сейчас он все еще чувствует себя гораздо более человечным, чем когда-либо, когда его называли вундеркиндом. Во всем виноват Ханма. Все благодаря Ханме. Кисаки гордился своей решительностью, но всегда Ханма — самое нелогичное и постоянное присутствие в его жизни — заставляло его колебаться. Проходит час, потом два. Они почти допили всю бутылку, а Кисаки по-прежнему не нарушает тему. Допив залпом остатки виски в стакане, Ханма спрашивает: «Итак, что дальше?» Когда Кисаки просто рассеянно смотрит на него, он говорит: «Ты будешь продолжать идти по этому пути? Или ты все это уничтожишь?» Одним лишь своим умом и упорством Кисаки построил Томана с нуля, превратив группу дебоширов в самый могущественный преступный синдикат Японии, с которым не могла справиться даже полиция. Если бы Кисаки захотел собственными руками разрушить символ своей двенадцатилетней одержимости, Ханма без колебаний поставил бы на кон свою жизнь, чтобы исполнить это желание. Неважно, если весь мир восстанет против них. Кисаки мог попросить его о чем угодно, и он сделал бы это. — Слишком поздно возвращаться, — говорит Кисаки, качая головой. «Я не могу остановиться здесь, после всего, что я сделал». Секундой позже он добавляет: «Я боюсь». «Чего?» — Единственная причина, по которой ты все еще здесь, заключается в том, что ты находишь мои действия забавными. Если я остановлюсь, — Кисаки делает паузу и говорит о своем самом глубоком страхе, — если я остановлюсь, ты тоже бросишь меня. Кисаки Тетта был дьяволом, говорили они. Безнравственный, безжалостный, бесчувственный — корень всех зол. Но теперь Ханма не может не задаться вопросом. Если бы они увидели Кисаки в этот момент, его глаза блестели от алкоголя, непролитых слез и чего-то непостижимого, сказали бы они то же самое? «Раньше я представлял себе, что произойдет, если ты потеряешь то, что так отчаянно вело тебя, — хмурится бровь Ханма, подбирая следующие слова. — Вначале я думал, что сразу потеряю интерес и уйду. Потом, через некоторое время, я начал понимать, что это невозможно». Тон Ханмы остается ровным, но его глаза пылают пылом, словно отчаянно пытаясь ему что-то сказать. Кисаки был великолепен, но не безошибочен. Были времена, когда он был опасно близок к тому, чтобы потерять все. Но поскольку у него был Ханма, потому что они были только друг с другом, им всегда удавалось выжить. «Каждый раз, когда я думал, что ты не сможешь продолжать, что твои амбиции наконец подошли к концу, ты всегда…» Кисаки хватает его за лацкан, и внезапно пространство между ними исчезает, и губы Кисаки прижимаются к его губам. Ханма обхватывает его затылок, и руки Кисаки обвивают его шею. Ханма издает низкий горловой звук и крепче целует Кисаки. Его руки блуждают под рубашкой, ища обнаженную кожу спины. Грудь Ханмы набухает от гордости, когда он проводит пальцами по плавным линиям. Несмотря на то, что их мир погряз в опасности, на теле Кисаки не осталось ни шрамов, ни пятен — доказательство того, что Ханма бесчисленное количество раз рисковал своей жизнью, чтобы защитить его, и ему это удалось. Они отстраняются, раскрасневшиеся лица, одежда набекрень. Затем Кисаки говорит: «Лучше бы я любил тебя вместо этого». Признание на мгновение застает Ханму врасплох, но он быстро приходит в себя, отмахиваясь от него своим обычным смехом. — Ты намекаешь, что я бы сказал «да»? — А ты бы не сказал? Губы Ханмы кривятся в кривой улыбке. Это говорит только алкоголь, говорит он себе. Ни в чем не было уверенности в мире, в котором они жили. Ни один из них не мог предсказать, что их ждет в будущем, или как далеко они смогут зайти. Но, по крайней мере, Ханма это знает. Двенадцать долгих лет пролетели в мгновение ока. Будущее, которое представлял себе Кисаки, наконец было разорвано, предположительно оставив ему пустую оболочку. Но даже если он когда-нибудь потеряет все, включая всего Томана или даже самого Ханму, его образ жизни никогда не поколеблется. Кисаки Тетта всегда будет жить как он сам, для себя. Вот почему привязанность Ханмы никогда не могла угаснуть, с этого момента она будет только расти. Поэтому Ханма говорит единственную правду, которую он когда-либо знал. — Люблю тебя, Кисаки. Волна ностальгии обрушивается на него, когда он слышит знакомую фразу. Ханма неустанно повторял ему эти слова с тех пор, как Кисаки себя помнил. Тогда мысль верить в них казалась непреодолимой. Но сейчас Кисаки чувствует, как внутри него что-то меняется, необдуманная страсть требует выхода. — Только ты, Ханма, — говорит Кисаки со странным изгибом губ. «Ты единственный, кто достаточно глуп, чтобы следовать за кем-то, кто не смог стать героем, кто не смог получить в конце концов ничего». — Это неправда, — выражение лица Ханмы смягчается, когда их пальцы переплетаются. «У тебя есть я.» На губах Кисаки появляется едва заметный намек на улыбку. Это странно утешительно — знать, что независимо от того, как он встретит свой конец, пока он не сделает последний вздох, единственной фигурой, оставшейся на доске, будет Ханма. Сам того не зная, Ханма всегда верил в него больше, чем в себя. Даже сейчас, возможно, Ханма видел что-то, чего не видел он, верил в версию Кисаки, которую ему еще предстояло осознать. Губы Кисаки саркастически скривились.  — Пытаешься проникнуть в мою постель? — Нет, — теплота в голосе Ханмы будоражит Кисаки изнутри. — Я пытаюсь проникнуть в твое сердце. Когда Ханма снова сокращает расстояние между ними, нет никаких колебаний, только кувыркающийся выброс, подобный гравитации. В тот момент, когда Ханма видит свое отражение в серо-голубых глазах Кисаки, ему кажется, что он завладел всем миром. Многолетняя одержимость Кисаки, несомненно, была его идеей «любви». Однако Ханме никогда не приходилось заявлять о своих чувствах к Кисаки, о чем-то уникальном и необъяснимом, что обитало в нем с момента их встречи. Определения в конечном счете существовали, чтобы приносить пользу другим, и Ханму никогда не интересовало чье-либо мнение, кроме Кисаки. Причина, по которой Кисаки позволил Ханме остаться рядом с ним, и причина, по которой Ханма продолжал следовать за ним — даже если они никогда не называли это именем, даже если они прожили всю свою жизнь, не признавая этого открыто, это не помешало бы их отношениям в полной мере. В этом их вера никогда не поколебалась бы.