девиантный

Номер четыре всегда знал, что его поведение отклоняющееся, а сам он девиантный, дефектный. Лишний даже в своей собственной семье. Та же Ваня, кажется, куда больше вписывается: игнорируемая, словно живое приведение, но всего лишь та, которую не замечали. Они с Клаусом разные. Он — предмет океана разочарования, которое видит в глазах каждого. Юноша даже завидует сестре. Ему бы хотелось, чтобы его так же не замечали или, хотя бы, чтобы он сам не замечал этих чёртовых, прожигающих в нём дыру, взглядов. И он бы рад стараться, измениться, стать тем, кем его желают видеть остальные, солдатом, которого так хочет вырастить отец. Только вот номеру четыре пятнадцать и он — испуганный, загнанный в ловушку своей же способностью мальчик. Мертвецы отравляют его жизнь и вся она пропитывается ими и бегством от них. Потому что Клаусу боязно. До дрожи в коленях и мурашках по коже боязно встречаться с самой смертью лицом к лицу, настолько близко, познавать другую, обратную сторону, из которой не возвращаются. Единственное, чего он хочет — это заглушить эти невыносимые, пронзающие всё нутро жалобные мольбы о помощи и отчаянные болезненные крики. Души, застрявшие на изломе двух миров, вынужденные скитаться без возможности обрести покой, пока не выполнят своё предназначение в этом мире, пока не исполнят своё последнее желание. И Клаус правда хотел бы помочь им, сделал бы всё, лишь бы не слышать эти насквозь пропитавшиеся горем вопли. Но мертвецов на него одного — тысячи. Плевать, если все сочтут его эгоистом, потому что тратить свою жизнь на исполнение желаний умерших парень не собирается. К тому же тех, кто изводит его годами, сутками напролёт. Клаусу достаточно той глубины потустороннего пространства, на которую он уже забрался. Он не развивает свою способность, потому что не хочет погрязнуть в этом омуте ещё глубже. Потому что на инстинктивном уровне прекрасно знает, что ждёт его там. Ровным счётом ничего. Пустота. Полное забвение. Остановившееся время, исчезнувшее пространство и беспрерывная темнота без намёка на спасительный свет. И, конечно же, такой всеми желанный покой, полный стёртых воспоминаний о том, кто ты есть и о тех, кто на другой стороне помнит и скорбит о тебе. Самое страшное — забвение. Когда о твоём существовании не остаётся и следа, когда ты и все воспоминания о тебе стираются, словно ты никогда не рождался. Клаус догадывается, что именно это — то, что происходит с теми, кто всё же обретает покой. Самый настоящий. В котором нет места тревогам, предназначениям и воспоминаниям. Это естественный круговорот Сансары. Клаус всегда знал, что он неправильный, девиантный. Знал прекрасно, так же как и то, что будь кто-то на его месте, с его же способностью и его дерьмовой жизнью — вряд ли справился бы лучше, чем это делает он. Он хотя бы пытается. Забывается, убегает, отвлекается, лишь бы не думать, не видеть, не слышать, абстрагироваться. Ночь четвёртый ненавидит больше всего, потому что ночами к нему приходят кошмары, похожие на его персональный ад, которому, кажется, нет конца. Многочисленные конечности мертвецов тянутся к нему, обхватывают всё тело, разрывают на части, пока сам он сгорает в синем пламени, умирая от боли, переполняющей каждую клеточку его тела, парализующей. Но умереть он никак не может, каждый раз возрождается и пытка продолжается с новой порцией боли в несколько раз сильнее, более изощрённая, а мертвецы утаскивают в темноту, прямо в свои объятия, на самое дно. Туда, откуда не возвращаются. Тьма вокруг него с каждой ночью сгущается всё сильнее, а крики и мольбы мертвецов он слышит даже во сне. И ничего больше не спасает от страха и бесконечного отчаянья. Ничего, кроме чужого и такого нужного тепла. Его вырывают из непрерывающегося, повторяющегося кошмара длиною в жизнь и он просыпается с немым криком, полным ужаса и слезами на глазах. Боится прикосновений, но успокаивается, когда чувствует такой привычный и необходимый сейчас парфюм брата, когда тёплые ладони крепко обвивают поясницу, стискивая в объятия. — Всё хорошо, — доносится до ушей спасительный шёпот, перекрывающий шёпот тысячи призраков и раздражающего звона, — я здесь, рядом, с тобой, — оставляя поцелуи на заплаканном, бледном, покрытом холодной испариной ужаса лице. Жмёт к себе крепче, отвлекая, возвращая в реальность, перекрывая пелену застывшей картинки перед глазами, выбитой под самыми веками. — Б-бен, — скомкано, рвано хрипит Клаус. Спазмы в горле мешают говорить, мешают успокоиться, терроризируют, заставляя выплёскивать ненужные, обжигающие щёки слёзы. И брат сцеловывает каждую, опаляя кожу горячим дыханием, — Этот сон, снова… мне страшно… — произносит жалобно, где-то на грани отчаянья и безысходности, задыхаясь. Шестой вглядывается в потемневшие, горящие безумным мёртвым огнём глаза, стараясь не чувствовать того, как от этого взгляда всё внутри болезненно сжимается, как на краю подсознания проскальзывает мысль о том, что он теряет его, что способность брата не просто мешает ему жить, а разрушает изнутри, что убивает его. Мучительно, долго и трепетно, доводя до потери рассудка. И всё, что он может — это приходить каждую ночь, прижимать к себе, вырывая из объятий безумия, отгоняя призраков и играя с самой смертью. Он борется точно так же, как и Клаус. Бен — маятник, проводник в этот, живой мир, якорь, который удерживает его, не позволяя провалиться в бездну забвения в то время, когда у него самого уже не осталось сил бороться и противиться смерти. — Я не позволю им забрать тебя. Никогда, — выдыхает прямо в самые губы Бен, накрывая их своими и заводит в страстный, глубокий поцелуй, увлекает, позволяя наконец забыться. И только в такие моменты Клаус чувствует себя живым, настоящим и правильным. Только этими полными страха, боли и ужаса ночами, будучи так близко к брату, сгорая в объятиях страсти, которую они делят на двоих, он чувствует себя защищённым. И призрачный шёпот исчезает, покидая его до тех пор, пока не наступит рассвет.

***

— Это неправильно, да? — потерянно хмыкает четвёртый, спиной прижимаясь ближе к тёплой родной груди и ему не нужно подтверждение, он прекрасно знает ответ, — наша связь… Однако, парень совсем не ожидает, когда его внезапно переворачивают к себе лицом, заставляя посмотреть в чужие глаза, взгляд которых серьёзен и многозначителен. Спину всё ещё поглаживает шершавая, грубоватая ладонь, а губы всё ещё горят от поцелуев. Спокойное, умиротворённое молчание, стоящее в комнате, прерывает разрезающий пространство баритон, который так любит Клаус. — Специально для таких неправильных, как мы. Она делает нас целостными, полноценными, и она — самое правильное, что было и есть в моей жизни, — не оставляя и шанса на возражения, изрекает Бен, счастливо улыбаясь и сталкивается с такой же счастливой улыбкой, когда их губы вновь сплетаются, а языки отплясывают только им известный танец. Четвёртый посмеивается в поцелуй и его такой редкий, но такой искренний смех шестой обожает больше всего, и, непременно, запомнит на всю жизнь, потому что это — то, ради чего стоит жить.