symbiotic

Есть множество вещей, c которыми Сяо не ожидал столкнуться в его последнем учебном году. Во-первых, тот факт, что ему придется сменить класс из-за странной, необъяснимой — хотя и не совсем удивительной, учитывая то, что его выбор предметов не самый стандартный — несостыковки в расписании. Не то чтобы он был против, если честно. Он не был близок со своими одноклассниками и уж тем более с учителями, и теперь ему просто нечего терять. Не тогда, когда их обучение подойдет к концу через какой-то жалкий год. Если он заведет друзей, то это приведет к излишним, болезненным прощаниям и нежелательному отвлечению от учебы — не лучший вариант, беря в расчёт значительность их экзаменов. (Он отстраненно размышляет о том, что его отвращение к строительству новых мостов вызвано теми, которые уже сгорели. Однако он быстро отметает этот особенный ход мыслей, ведь он давно закопал тот пепел, а это нехорошо — ворошить что-то, давно оставленное умирать.) Во-вторых, тот факт, что отец переезжает за границу после его выпускного. Это неизбежно приводит к мысли, что его тоже заставят переехать. И об этом он также не очень беспокоится. В его маленьком городке не осталось ничего, на что бы он мог смотреть с любовью, кроме, образно говоря, цветов на могилах друзей, которых он потерял, и жгучих, серых оттенков зимнего рассвета, которые слишком напоминали ему о жизни здесь: тоскливой, лишенной тепла, еще более скучной, чем мыльные драмы с повторяющимся сценарием пятилетней давности, которые его отец вечерами смотрел по телевизору. — Сяо! Ножки стула царапают кафельный пол, он разворачивается на месте, и его взгляд падает на мальчика, который удобно устроился на стуле рядом с ним. В-третьих, тот факт, что его новый одноклассник по какой-то непонятной причине взял на себя ответственность стать соседом Сяо. — Приятно познакомиться, Сяо! — говорит мальчик с косичками, протягивая свою руку. Сяо моргает. Он помнит, как два года назад и парни, и девушки начали отращивать волосы и одинаково их заплетать, и все благодаря этому парню. Он популярный, нравится абсолютно всем и является поразительной противоположностью людям, которых Сяо бы мог представить в роли своих соседей по парте. — Ты знаешь, кто я? Более удивительно то, думает Сяо, что этот парень знает, кто он такой. Они ведь в первый раз оказались одноклассниками, и он не припоминает никаких случаев их взаимодействий в школе. — Ага. Венти. Он слышал это имя огромное количество раз, но сейчас, когда оно действительно слетает с собственного языка, он чувствует себя немного неловко. Венти был бы летним солнцем к его зимнему мраку; тепло, практически властное дружелюбие и смех мерцали между слогами его имени. — Ох, какое облегчение! Я думал, что ты не знаешь, — произносит Венти, а Сяо сопротивляется желанию закатить глаза и сказать: «А кто вообще тебя не знает?». Он успешно преодолевает это желание, потому что Венти смотрит на него с такой широкой улыбкой на лице. У него не хватает духу сдвинуться с места. Сяо как раз хочет спросить, откуда Венти его знает, когда тот снова протягивает свою руку, в этот раз более настойчиво, и Сяо запоздало понимает, что еще не пожал ее. — Тогда будем друзьями. — Что? Венти в последний раз крепко встряхивает его руку, прежде чем отпустить ее, свет в классе заливает его глаза золотом, будто наслаждением. — Теперь мы друзья! Сяо неуверенно опускает руку, позволяя ей упасть на гладкий пластик школьного стула. Парень не знает, что он должен сказать Венти — что понятие дружбы давно мертво для него, что ему не нравится иметь друзей, что он не хочет себе друга. Но Венти все еще счастливо улыбается ему, как будто он только что установил какой-то мировой рекорд, и Сяо чувствует, как слова обжигают ему горло, словно предупреждением. Он решает пока держать свой рот на замке. (Позже в этот же день, после того как Венти помогает ему запомнить имена всех новых одноклассников и пробивается в очереди, чтобы купить ему бестселлер столовки — тарелку лапши, он размышляет о значении слова «дружба».) Между ними всегда было какое-то пространство, думает Сяо, размышляя о своих прошлых школьных годах, что-то вроде невидимой социальной иерархии. Те, кого все знают, останутся таковыми, а безызвестные — безызвестными. Он всегда предпочитал, чтобы так и было, правда, потому что это значило, по большей части, что его оставят в покое. Хотя ему и было жаль тех, кто пытался безрезультатно расширить свой круг общения. Но Венти, кажется, был невосприимчив ко всему этому. Его никогда особо не заботили кружки друзей, вместо этого он порхал по школе, распространяя свое тепло в каждом уголке, и Сяо осознает масштабы этого поведения только спустя несколько бурных школьных дней, спустя стрессовые, заваленные тестами недели. Недели идут, а Венти все еще относится к нему как к другу, полагает Сяо, а ведь прошло уже много времени с тех пор, когда у него по-настоящему был друг. Он начинает привыкать по пути на обед брать столовые приборы на двоих, а не на одного, привыкать к тому, что кто-то каждый раз следует за ним до автобусной остановки, и он даже начал привыкать к пристальным взглядам, которые в последнее время преследовали их двоих в коридоре. Он все еще немного запутан тем, как у него вышло заполучить этого нового друга (он с неохотой использует данное слово, поскольку все еще не уверен, может или должен ли он называть Венти так, но других подходящих слов просто не было), который каким-то образом решительно всегда был рядом с ним: шел с ним до соседнего класса, жаловался ему во время слишком тяжелых уроков физкультуры, восполнял его знания, если Сяо прогуливал. Справедливости ради, он тоже чуть-чуть старался, так как не хотел чувствовать вину за все те вещи, которые Венти делал для него безо всяких объяснений. Или без хоть какой-то причины, которую он надеялся понять, по крайней мере. Он привык шептать Венти ответы, когда учитель ловил его задремавшим, и он почти каждый день направлялся в столовую вместо того, чтобы проспать обеденный перерыв на своей парте. Но это не имеет никакого смысла. У Венти нет недостатка в друзьях; во всяком случае, иногда кажется, будто вся школа — даже младшие — считают его своим другом, учитывая количество приветствий, которые ему приходилось слышать последние несколько недель. И у Венти, без сомнений, не было бы недостатка в друзьях лучше него: в людях, которые бы давали ему списать домашку, кто бы сопровождал его на обеде каждый день с таким же энтузиазмом, как и у него самого, кто бы соглашался с его глупыми, безрассудными идеями, например, запрыгнуть в поезд и проехать до последней остановки без какой-либо причины. Именно с этой затянувшейся мыслью в голове он однажды выпаливает, сидя напротив Венти за обеденным столом: — Почему я? Венти, естественно, озадачен вопросом. Когда он смотрит на Сяо, его брови хмурятся. — А? — ему каким-то образом удается говорить с ртом, набитым супом и лапшой. — Что ты имеешь в виду, «почему ты»? — Это, — Сяо показывает на себя, а затем на Венти, как будто это должно что-то объяснить. — Почему ты стал мне другом? И почему ты, ну, здесь? — он ожидал, что предложение Венти о дружбе больше означало знакомство, ежедневные пожелания доброго утра тут и там. А не кого-то, кто почти постоянно привязан к тебе, как сиамский близнец, в течение всего школьного дня. Венти неторопливо глотает лапшу, внимательно оглядывая Сяо. Затем он пожимает плечами и говорит настолько обычным тоном, что легко поверить, будто он говорит о погоде: — Я не хотел, чтобы ты был один. Палочки Сяо зависают в воздухе. — Что? — Что? Венти опускает свои палочки, и Сяо следует его примеру. — Мне нравится быть одному, — произносит он. — Тебе не нравится иметь друзей? Сяо сжимает губы. В первый раз за время их чуть-чуть-дружбы у них произошла такая беседа; в большинстве случаев их разговоры приводят к тому, что Венти болтает девяносто процентов времени, а Сяо периодически отвечает ему. — Иногда хорошо побыть одному. — Это не ответ, — возражает Венти, и Сяо чувствует вздох, булькающий у него в горле. Несмотря на отсутствие внимания и игривый тон, парень с косичками, сидящий напротив него, гораздо более проницателен, чем считали его учителя литературы. И Сяо понимает, пялясь на остатки своей размокшей в прозрачном супе лапши, что он не знает ответ на этот вопрос. Может, он боится строить мосты. Может, он боится неизбежно увидеть их крушение. А в чем разница? — Я могу прекратить, — предлагает Венти, заставляя Сяо очнуться от своих мыслей, — если ты хочешь. Сяо резко дергается, его колено ударяется о нижнюю часть стола. Ложка валится из своего сомнительно сбалансированного положения на край тарелки, и ее содержимое выливается в суп. Нет, он понимает, что сейчас скажет, но подавляет эти слова со всей оставшейся волей. Он внезапно вспомнил все, что привело его сюда: смена класса, смена рабочего места отца, странная, но не совсем неприятная смена его круга общения. В частности, в этот раз его волнует второй факт. В то время как третий (стремление Венти подружиться с ним), который сначала был самым поразительным и являлся напоминанием о неизбежности его переезда за границу, в этот раз стал причиной его тревоги. «Лучше потерять кого-то до того момента, как они проникнут слишком глубоко в твое сердце» — предлагает какая-то часть его мозга, и он цепляется за это, как за спасательный круг, и тонет в море своих несчастий. Он, в конце концов, привык к потерям, и пусть его называют трусом, но он не хочет прощаться еще раз. Хотя это бы не разбило ему сердце: он даже не уверен, что собрал все его части вместе после того, как они распались. И очень тихо, как приговор, вынесенный невольному суду: — Да. В течение нескольких следующих дней все снова меняется. Венти также сидит в классе рядом с ним, потому что сейчас слишком поздно меняться местами, и к тому же это действие бы оповестило всех о том, что сейчас между ними двоими что-то не так. Но он больше не шепчет Венти ответы, а Венти больше не спит в классе. Зато в обеденный перерыв вместо него это делает Сяо, когда Венти уходит вниз, чтобы пообщаться со своими старыми друзьями, и класс, помимо него, пуст. Никто не разговаривает с ним во время поездки на автобусе до дома и никто не вытаскивает его в ближайший ресторан, открывшийся в центре напротив школы. Он ценит это безмолвие, но пока дыхание запотевает на окне автобуса и скрывает его отражение, парень думает, что теперь что-то не так. Он променял компанию на тишину и покой, но ведь он никогда и не возражал против отсутствия компании. Что-то не так, думает он, но он слишком устал, чтобы размышлять об этом сейчас. Прямо перед тем, как закрыть глаза в такт медленному движению автобуса на дороге, он снова задумывается над значением слова «друзья». (Это значение каждый раз разное.) И что-то, должно быть, изменилось. В отличие от каждого другого случая, когда он пытался кого-то от себя отсечь, молчание, установившееся между ними, душит лучше любого разговора. В какой-то момент их притворство, что все в порядке, перерастает в попытку скрыть то, что ничего не в порядке. Когда слухи начинают преследовать его, он решает, что пора взять перерыв от школы и того беспорядка, в который он невольно себя вовлек. Он не появляется неделю, а потом еще одну. Его ищут учителя, но отец знает его слишком хорошо, чтобы спрашивать, зачем он отсиживается у себя в комнате, уворачиваясь от взрослых вежливыми выдуманными отговорками о том, как он борется с какой-то особо упорной болезнью. Он думает, что с его стороны глупо вести себя так из-за разрушенной дружбы — если это вообще можно было назвать дружбой, которую разрушил он сам — но в нем есть та часть, которой все равно. Это чувство утраты знакомо, но он все равно проводит две недели, пристально разглядывая свой пустой потолок и твердя себе, что это к лучшему. Первый проваленный тест, как результат взятого перерыва, не удивляет его, но этого вдохновляюще достаточно для того, чтобы он пришел в чувство, или, по крайней мере, достаточно для его возвращения в школу. Он не разрушит свое будущее из-за моста, который сжег своими руками. Не сейчас, во всяком случае. Все еще стоит раннее утро, когда он приходит, но он знает, что Венти будет здесь. У него есть привычка дремать перед началом занятий. Мальчик, который сидит на два места впереди Венти, замечает Сяо раньше него. Он выглядит так, как будто увидел привидение, удивление мелькает на его лице, прежде чем ему удается приветственно кивнуть Сяо. Сяо мельком задается вопросом, полагали ли они все, что он перевелся после своего месячного отсутствия. — С возвращением, — говорит Венти. Он не поднимает головы, а Сяо смотрит куда угодно, только не на него, покуда опускается на свое место. Поверхность холодная и жесткая, но что-то в ней ощущается правильнее, чем мягкое тепло автобуса, едущего до дома. — Как прошел твой перерыв? — Это не был перерыв, — отвечает он. Венти пожимает плечами. Они больше не разговаривают, пока урок физкультуры не заканчивается и их не отпускают на целый день. Сегодня учитель поместил их в одну группу; давно они уже не были в одной команде. Сяо не проходит и двух шагов от школьных ворот, как понимает, что Венти идёт за ним. — Это был перерыв? Сяо моргает, доставая свой школьный пропуск, чтобы открыть ворота. Венти повторяет за ним. — Я же сказал, что нет. — Я имел в виду не это, — говорит Венти, позволяя воротам захлопнуться за ним. — Я имел в виду нашу дружбу. Голос Венти и мысли Сяо тонут в звуке проезжающей спортивной машины, которая оставляет за собой удушающий запах сгоревшего топлива. — Я не знаю, — он решает направится к вокзалу. Венти не ездит до дома на поезде. Сяо замечает, что он все равно следует за ним. — Я обязан отвечать на это? На станции людно, и все разговоры в любом случае обречены быть заглушенными другими разговорами, поэтому они молчат, пока не приходит поезд. Сяо выбирает ряд сидений в самом конце вагона, и Венти плюхается через одно сидение от него, оставляя маленькое пространство между ними. — Да нет, — отвечает Венти, фиксируя взгляд на окне напротив них, — но я бы хотел, чтобы ты ответил. Улыбка искривляет уголки губ Сяо; это не смешно, ведь когда он говорит, его голос звучит как полувздох. — Чтобы ты узнал, стоит ли тебе прекратить тратить на меня свое время? Венти смеется, а Сяо вздрагивает. Он не слышал смех Венти с того дня за обеденным столом, но если подумать, то раньше он слышал его каждый день. Даже каждые несколько минут. — Нет, — говорит Венти, — я хочу узнать, сколько усилий должен приложить, чтобы заставить тебя передумать. Это странно, думает Сяо. Эта решительность Венти держать его поближе вопреки тому, что они не так давно знакомы. Но опять же, это являлось весьма странным ещё с того дня, когда они стали соседями по парте, и во все последующие дни. Он все еще не знал, почему у Венти, по-видимому, чудная зацикленность на нем, но он полагает, что она еще не отмерла. — Почему я? — он ловит себя на том, что спрашивает это второй раз, прямо как в прошлый, и на мгновение, затаив дыхание и сомневаясь, ненароком спрашивает себя, ответит ли Венти то же самое. (Ему интересно, скажет ли он те же самые слова, как и в прошлый раз.) — Потому что это ты, — просто отвечает Венти, так, как будто это объясняет все. Это не объясняет, но Сяо все равно не допытывается. Краем глаза он ловит взгляд Венти, который тот метнул в него, прежде чем продолжить говорить. — Я не лгал в тот день. Я не хотел, чтобы ты был один, а ты хотел, чтобы тебя оставили в покое, поэтому я и отступился, — Сяо пытается сохранить бесстрастное выражение лица. — Но ты меня не потеряешь. Тогда почему ты ведешь себя так? Сяо выпрямляется, его голова неровно дергается в сторону Венти. Венти смотрит вверх, в окна поезда, так, будто что-то можно найти в стенах туннеля. — Я привык к потерям, знаешь, — говорит Сяо, — и я знаю, каково это. Венти звучит достаточно искренне, чтобы поверить ему, но Сяо не знает, что ему делать с этими словами. Венти не похож на обманщика, но он предполагает, что у всех них есть свои секреты. — А ты вот никогда не один. Ты знаешь всех. — Наверное, — Венти теребит нитку на подоле своей школьной формы. — Но они ведь не настоящие друзья. — Ох, — отвечает Сяо, так как не знает, что ему еще сказать. Неужели эти — эти странные, неопределенные отношения, которые каким-то образом смогли пережить огонь, которым он их поджег — неужели они настоящие? Поезд со скрежетом останавливается, и Сяо щурится на название станции, подсвеченное зеленым цветом. Это ближайшая к дому Венти остановка. Венти не выходит, и он тоже. — Я знаю: это может быть не то, что ты хочешь услышать, — Венти откидывается на спинку сидения и Сяо внезапно чувствует, что расстояние между ними стало до невозможности огромным. — Но я не оставлю тебя, обещаю, если ты боишься этого. Сяо приходит к осознанию, что, хотя он действительно боялся этого все время, сейчас было по-другому. Он понимает: есть что-то, что привлекает его мысли к Венти больше, чем к нему самому, и это завораживает, и даже чуть-чуть тревожит. — Я этого не боюсь, — выпаливает он, оглядываясь. Он рад практическому отсутствию людей в поезде, ведь его голос звучит слишком громко и неловко в тишине. — Это я буду тем, кто уйдет. Взгляд Венти приковывается к нему, и он сглатывает. Он вообще не планировал всего этого, но сейчас слишком поздно отказываться от своих слов. — После выпускного, — произносит он, а в голове ведет обратный отчет. Они знали друг друга уже три месяца, включая две недели взаимной холодности. Осталось всего полгода до прощания. — Моему отцу предложили работу в другом городе. Я… поеду с ним. Он ненавидит то, с какой неизбежностью слова вылетают из его рта, так, как будто он все это время планировал покинуть маленький городок и оставить Венти здесь умирать. Но в каком-то смысле, размышляет он, так это и было. Он наблюдает за выражением Венти с сидения между ними, ожидая любой реакции: злости, растерянности, печали, чего угодно. Венти не показывает ничего из этого. — О, — вместо этого он отвечает тоном, скрывающим эмоции, которые Сяо не в силах определить. — Так вот почему ты поступил так? Ему не нужно ничего уточнять, поскольку Сяо знает, что он имеет в виду. — Возможно, — он полагает, что каждый совершает глупые поступки. Если оглянуться назад, то побег от проблем кажется не лучшим способом решить их, но ведь Сяо очень давно не осмеливался (или, на самом деле, не хотел) вести с кем-то дружбу. — Прости. Он сам не ожидал, что извинится, и, судя по взгляду на лице Венти, он тоже этого не ждал. Хотя это по-странному освобождает, как будто катушка с железной нитью размоталась из его ребер и облегчила ношу, которая вдавливала ножи в его сердце. Венти чуть улыбается. — Все в порядке. Поезд останавливается, и Сяо слушает объявление из системы оповещения. Это та станция, на которой он обычно выходит. Он не выходит, и Венти тоже. До конца поездки они не разговаривают. Венти все еще смотрит на стены туннеля так, будто в них можно найти ответы, а Сяо смотрит куда угодно, только не на него. В конце концов они доезжают до конечной. — Ты скоро собираешься домой? — спрашивает Венти, когда они оказываются на каком-то расстоянии от станции. Сяо чувствует неровности тротуара под ступнями, когда идет, пиная маленькие камешки на своем пути, пока они не приходят на детскую площадку. Тут никого кроме них нет, и, когда Венти направляется к одной из качель, Сяо следует за ним. Какое чувство ностальгии — он не был на детских площадках многие годы, но до сих пор помнит все. Закатные вечера, мороженое капает на их ладони, если они не успевают съесть его, пока не растаяло; болтовня и смех, смешивающиеся с ветром, когда они раскачивают друг друга до боли в руках. Дружба. Это забавное слово: такое простое и такое трудное для понимания в одно и то же время. — Я не знаю, — отвечает он, чувствуя, как ветер гуляет по его лодыжкам, когда он отталкивается от земли. В любом случае дома его ничего не ждет, впрочем, ему интересно, ждет ли его что-то хоть где-нибудь. — Тогда мы можем остаться, — кроссовки Венти скребут землю, он замедляется и останавливает качели. Угасающее сияние заката ловит сиреневый свет на кончиках его волос. — Я останусь. У Сяо появляется отчетливое ощущение, что он говорит не о детской площадке. Венти поворачивается к нему лицом, и Сяо заставляет себя встретиться с ним взглядом; его костяшки белеют, соприкасаясь с холодным металлом ручек качелей. Вечернее небо — смесь цветов, освещающая лицо Венти полосами пурпура, его глаза горят золотыми крапинками искусно сплетенного стекла люстры. — Ты боишься, — комментирует Венти, и это звучит не как вопрос, а как утверждение, сказанное настолько законченно, будто парень говорит от лица его сердца. — Боишься прощаний. Сяо пинает землю. Случайный камешек сдвигается с места и укатывается от них. Повиснув в воздухе, парень чувствует невесомость, легкий ветерок пронизывает его одежду и распространяет прохладное тепло по коже. Может, скорость, с которой он качается, сделала из него дурака, или, может, то, как ветер поглощает слова, заставляет его произнести их вслух. — Да, — говорит он, а затем немного громче, вполовину надеясь, что это долетит до ушей Венти, — да. Он никогда никому в этом не признавался — даже самому себе, думает он, — до этого момента, а теперь, когда он это произнёс, легкость распространяется по телу до того самого места на груди, где находится жаждущее быть услышанным сердце. — Я боюсь, — задержав дыхание, признается он, раскачиваясь сильнее, чем раньше. Адреналин струится по венам огненной жидкостью в такт движению, сердцебиение учащается. Он не может сказать, происходит ли это из-за быстроты его полёта в воздухе или из-за слов, слетевших с его губ. — Я боюсь смотреть, как люди уходят, и я устал от того, что все, кого я встречаю, постепенно исчезают из моей жизни. Воспоминания следуют за его словами и оставляют на языке горький вкус. Старые обиды, неисполненные мечты — он все это помнит. Как они были юны и смешливы в свету детской площадки, выкрикивая ветру свои желания и сидя вместе в поцелуе заката; как они давали обещания, а потом нарушали их, повзрослев и расставшись, как они проводили дни, борясь только с одним одиночеством, которое затопляло оставленные ими шрамы. — Ты думаешь, что покинешь меня? — вопрос Венти возникает так неожиданно, что Сяо теряет равновесие, его кроссовки скользят по земле и качели резко останавливаются. Головокружение берет верх, и он вываливается со своего места, еле сохраняя вертикальное положение, а мир крутится вокруг него зеленым, коричневым, сумеречным, серым пятном. Венти ловит его. Он снизу смотрит на улыбку Венти, мягкую в позднем, вечернем свете, последние кусочки солнца переливаются в глубинах его глаз, как магия в темнеющем небе, его невероятно нежный голос чуть громче шепота. — Ты никогда не сможешь построить мосты, если ожидаешь, что они рухнут, знаешь. Обещания дают не для того, чтобы их нарушать. То странное, быстро разрастающееся чувство в груди Сяо разгорается немного ярче. Тем днем на детской площадке возле конечной станции Венти клянется, что между ними не будет никаких прощаний. И, может быть, это колыбельная ветра, ласкающая их очертания в послезакатном свете, или это рев его собственного сердцебиения в груди, но Сяо думает, что, возможно, в этот раз он поверит обещанию. — Ты уверен? — ловит он себя на вопросе. Мизинец Венти поднимается, чтобы обхватить его, маленький и худой, но наполненный тихим теплом. Это будто починка того, что не должно было быть сломано, начало с чистого листа, новая глава, написанная в более хорошие дни. — Я буду рядом с тобой, как цветок рядом с бабочкой, — произносит он. Сяо далеко не лучший в классе по литературе (эта честь принадлежит одному Венти) и он не совсем понимает, что ему делать с этой метафорой, поэтому дарит Венти полуулыбку и отвечает: — Спокойной ночи, Венти. Венти щурится краешками глаз. — Увидимся завтра, Сяо. — Увидимся завтра, — отражает он. Он так давно этого не говорил. Позже той ночью, после того, как Сяо находит путь до дома и выдерживает долгий, обеспокоенный выговор от своего отца за позднюю прогулку, необычная, связная мысль кристаллизуется в темноте ночи: «Я буду рядом с тобой, как цветок рядом с бабочкой». Тихо, естественно, неизменно ожидая его возвращения. С этого дня все начинается заново. Они не говорят о неизбежности разлуки, которая ожидает их после выпускного. Они не говорят о невидимом обратном отсчете в их головах, тикающем с каждым днем, с каждым завершенным тестом, с каждым концом семестра. — Только хорошее, — пообещал Венти, и Сяо был согласен слушать его. Если популярность ассоциировалась с Венти в первую очередь, то теперь Сяо точно был на втором месте: совместные обеды, соседи по парте, которые бы не расселись даже по просьбе учителя, поездки на поезде до конечной, пока солнце не опустится за горизонт. Венти — это человеческое воплощение юной жизни, и в следующие несколько месяцев он берет Сяо за руку и ведет его во все места, в которых тот не был раньше — зал игровых автоматов, заброшенные переулки, которые покрыты граффити и призраками прошлого, катки и кофейни. Дни проходят в тумане из смеха, спотыкания о собственные шаги и выбегания из двери при звуках последнего звонка, и из длинных, наполненных слезами дней зубрёжки бумажек, но в этот раз, думает Сяо, они не одни, и что-то в этом ощущается — за неимением более подходящего слова — невозможно реальным. Дни проходят в тумане до самого дня их выпускного. В этот раз, однако, щурясь на Венти, который стоит под ярким освещением сцены, крепко сжимая в руках аттестат, Сяо больше не размышляет о значении слова «друзья». Венти уже получил предложение о зачислении в колледж их маленького городка еще до того, как они сдали экзамены — это курс творческого письма. Он лучше будет вытягивать мечты из поэзии, нежели гоняться за корпоративной лестницей по городу вверх и вниз, и Сяо считает, что это ему подходит. Они научились проглатывать неумолимость их расставания, как горькое лекарство — пара жалоб тут и там, и послевкусие, которому требуется много времени, чтобы исчезнуть — но они приняли то, что иногда приходится мириться с плохим в борьбе за лучшее. Речь идет не о том, чтобы быть рядом друг с другом каждое мгновение, в конце концов. А о том, чтобы оставить часть себя друг с другом и ждать, пока ваши дороги сойдутся вновь. Иногда прощания нельзя избежать, и Сяо знает это. Но когда он пересекает сцену, чтобы упасть в объятия Венти и услышать звук его смеха, то думает, что сейчас это больше «мы встретимся снова», чем «прощай». — Увидимся, — произносит Венти, словно он прочитал мысли Сяо, и Сяо кивает в его плечо. Может, это займёт у него год, а может, и пять; может, после того, как он окончит научный курс в каком-то престижном университете, куда отцу удастся его пристроить, или на половине жизни, когда он устанет от всякой другой дружбы, которая меркнет по сравнению с их (Сяо ещё не пробовал, но он уже уверен в этом). Однако он вернется, как бабочка к цветку, после дождя и расцвета солнца. — Увидимся, — эхом отзывается он, и мизинец Венти снова сжимает его мизинец. В этот раз они сдержат данные ими обещания. — Сяо! — он слышит, как отец зовёт его по имени, и расставание с Венти заканчивается расплетением их пальцев и последним объятием, улыбкой, отраженной в сиянии их глаз. Венти не дарит ему прощальный подарок и не говорит ничего, что сделало бы это похожим на прощание, и Сяо рад этому. Он прижимает аттестат к груди и делает шаг вперёд, туда, где его ждёт отец, с чемоданами на буксире и машиной до аэропорта, ожидающей, чтобы забрать их из этого места, которое они когда-то называли домом. На этот раз здесь нет пепла, который нужно развеять, нет могил, над которыми можно было бы рыдать, и летний свет, распространяющийся по его силуэту, тёплый, а не обжигающий. В этот раз он созерцает здания окрестностей, которые мелькают коричневыми и сумеречно-серыми пятнами в окне машины и запоминает их, как клятву: от улиц с опавшими листьями до игрового зала, ради которого он прогуливал школу, до библиотек, где они с наступлением темноты отчаянно учили свои последние записи. И, может, на этот раз, думает он, наблюдая за тем, как они проезжают ту самую станцию и пустую детскую площадку, все-таки есть что-то в этом маленьком городе, что-то ожидающее, когда он вернется домой.