Путы

— Саш, я… — Я тебя просил молчать. Костя закрывает рот, нервно сведя брови. Сквозь повязку он мог углядеть перед собой лишь темный размытый силуэт — вся эта ситуация, откровенно говоря, была странной. Но, пожалуй, странной для большинства, а не для Санкт-Петербурга. Уралов почувствовал, как предплечья туго стянула веревка, за которую дёрнул Александр. Было очевидно, что он сам уже не выдерживает, несколько минут увлечённо, но от этого, не менее профессионально и холодно, связывая Костю. Изящные пальцы дотронулись до разгоряченной кожи на шее, которую также опутывали тугие веревки. Чуть царапнул аккуратным ногтем, а затем, приблизился вплотную к Костиному лицу. Дыхание Петербурга было приятным, отдавало мятой, а присутствие слабого аромата одеколона лишь сильнее заставило Костю шумно втянуть воздух носом. Романов прильнул к чужим губам медленно, с каким-то особым наслаждением растягивая момент. Сначала коснулся почти невесомо, затем заигрывающе провел языком по губе, заставляя приоткрыть рот, и сладко толкнулся внутрь. Костя издал сдавленный стон, когда Саша невозмутимо обхватил его стояк, в поддразнивающей манере сделав пару движений вверх-вниз. — Снять повязку? — шепотом поинтересовался Питер, чуть отстранившись от Костиных губ, но все ещё не убирая руку от члена. — Да, — хрипло протянул Уралов, тяжело дыша. Блядский Романов. Знал бы его отец, что он… в кого он… блять. Встречаться они начали ещё в 1789 году — точную дату помнили оба. Дату первого поцелуя тоже. И первого секса. И годовщину за годовщиной дарили друг другу цветы, конечно же. Джентельменом в их паре ведь считал себя каждый. Косте не на что жаловаться — Саша весь такой красивый, умный, заботливый, готовит ничуть не хуже французских шефов, с прекрасными волнистыми волосами и хрустальными серыми глазами. Но вот, простому Косте Уралову неймётся — всё никак не поймёт страсть к этим изощрениям, видимо, для аристократов, которыми в этот момент занимался Александр Романов. «Я так хочу тебя отшлёпать» — прозвучало в первый раз в 1996 году, не получив какого-то логического продолжения, в стиле «да ладно, шучу». Саша не шутил, но Костя всё равно всерьез не воспринял. Костя вообще взял за принцип не воспринимать всерьёз людей, у которых глаза навыкат и черные дыры в зрачках взрываются. Но, справедливости ради, тогда он и сам вёл не ту жизнь трезвенника, которую исправно вёл при Андропове. Поэтому пропустил мимо ушей то, что сказал Романов, и продолжил втрахивать в сиденье «Порше», который он угнал неделю назад у какого-то, каким-то хуем оказавшегося в России 90-х, немца. «Можно сегодня надеть на тебя наручники?» — было в нулевых. Саша закинул ногу на ногу, из-за чего его аккуратненькие брючки разгладились в области колена. И в целом, выглядел он интеллигентно, с новой оправой и причёской прямиком из начала 18 века. Поэтому Костя воспринял всерьёз и вскинул бровь. Возмутился, естественно, сказал: «Европейщину в дом не тащи» и пошёл пить с мужиками пиво. И потом, ночью, само собой, никто не пихал ему кляп в рот и не приковывал руки к изголовью кровати. Спустя время, Костя с интересом отметил, что прогибаться в спине от хлёстких ударов плеткой, не так уж и дико. Ладно бы, только спина, но получилось, что Екатеринбург прогнулся и сам, в целом. Названия и вкусы смазок он теперь знает наизусть, знает, какого размера ему подходит ошейник, каких видов бывают стеки и что Саше очень идут маски. Это всё, конечно, здорово, но Костя до сих пор не догонял этого прикола, которые образовался у Романова относительно недавно. Решил всю свою столичность и страсть к репрессиям свести до одного человека, получается? Саша говорил, что имперское прошлое тут ни при чем, но Костя видел некое лукавство. Петербург будто удовлетворял свою потребность в империи сексом: христианство, например, которое так обожали его императоры, он любил до сих пор. Любил своеобразно. Смотрел на расписные потолки и иконы, сводя колени и кусая губы. Перепихиваясь с Екатеринбургом в уборной храма, что Костя почти слышит бормотание «Православие-самодержавие-народность». Хотя, кто его знает, может, он просто пытался заманить Екатеринбург в церковь хотя бы так — атеисту только дай повод опорочить честь церкви. Екатеринбург ничего против не имел, БДСМ был не так страшен, как о нём говорят. Но порой, он чувствовал себя тем самым необразованным мальчиком, который просит дать что-то почитать, а ему с легкой руки дарят Фрейда. Кто, блять, это вообще читает? Человек, давший это, возмущается, говорит, что это великий философ, что Костя не умеет мыслить широко. Но Екатеринбургу от этого не легче, Фрейда всё ещё не понимает. «Так модно» — думает Уралов, объясняя себе в голове страсть дворян к неоправданно сложно-написанным книгам с тупейшим посылом. «А нахуя связывать?» — если можно просто потрахаться. Почти как тема с Фрейдом, только трогающая чуть сильнее. «Это тоже модно» — туманно думает Уралов, когда лента соскальзывает с его глаз, а руки уже начали затекать от нахождения в одном положении. У Романова, возникшего перед лицом Кости не в формате мутной тени через ленту, азартно сверкают глаза (совсем как в детстве, ах). — Сегодня без плёток, — с тихой насмешкой говорит Саша, текуче обводя руками тело Кости. Но Уралова сейчас интересовал лишь тот факт, что на Саше всё ещё рубашка и нижнее бельё. Поэтому, чуть ерзая на стуле, говорит: — Сними с себя одежду. Романов медленно переводит взгляд на Костю, вздергивая тонкую бровь, и будто всем своим видом пытаясь сказать: «Я разрешал отдавать мне приказы?». Но на деле, это просто было его любимым выражением лица. Уж Уралов-то знал. Сам Костя выглядел спокойно, что, казалось, для него тоже было характерно, но Питер отчетливо улавливал в глазах знаменитые бесовские искорки. Саша ненадолго задумался (Костя уверен, это было как обычно, для вида), а затем, игриво приподнял уголки губ. — Как скажешь, дорогой. Саша наклонился чуть ниже, и, раздвинув ноги вдоль стула, сел на Костины колени. Тонкие пальцы элегантно опустились на пуговицы рубашки, начиная её расстегивать. Томно, одним золотистым шариком за другим… Екатеринбург не выдерживал — связывание было для него настоящей пыткой лишь в такие моменты. Стриптиза в их сегодняшнем плане на вечер не предусматривалось, но Саша, видно, решил порадовать. Романов был словно змея: оголяя верхнюю часть тела, он тягучими движениями ласкал свою грудь и шею; заставлял зачаровано смотреть на то, как он оглаживает впалый живот, запуская руки под нижнее белье; имитировал плавные фрикции, лениво потираясь задницей о стояк Уралова сквозь тонкую ткань. Костя раздраженно выдыхает, чувствуя пылающее в груди желание освободиться от пут, сдернуть эту чертову одежду с чужого тела, вдавить голову в подушки, зарываясь пальцами в волнистые волосы, и, наконец, отъебать. Но всё что он мог, это лишь тыкнуться носом в шею, прикусывая кожу на ключице. Саша тихо выдыхает, и уже от этого Костю конкретно ведёт. — Дай мне, — говорит Уралов, толком не задумываясь над тем, что сказал. Он уже чувствовал прикосновение кожа к коже своего налившегося члена и Сашиной задницы. — А ты был хорошим мальчиком? — спрашивает Романов в губы Екатеринбурга, опаляя горячим дыханием. Снова кладёт руки на широкую грудь — любуется тем, как её красиво подчёркивают алые веревки, и сжимает в руке, поддевая соски. — Скажи, что был. — …Был, — загнанно дышит Уралов, изгибая брови и опуская голову. Но Романов не даёт, цепко хватая за подбородок и дергая наверх. Холодные серые глаза смотрят в медовые почти гипнотически. Саша говорит вкрадчиво своим мягким баритоном: — Скажи полностью, и смотря на меня. — Я… — Костя глотает слюну, почувствовав, как Саша дразнится, невесомо потираясь о головку члена, уже без этого проклятого куска ткани. — Я был хорошим мальчиком. — Уралов смотрит мутно, прикусывает губу и пытается дернуть онемевшим запястьем. Не получается: Питер на то и Питер, чтобы завязывать шедевры морских узлов. Саша улыбается удовлетворённо. Тянется к макушке и проводит ладонью по взлохмаченным двуцветным волосам, приближая лицо почти вплотную. — Такого мальчика я не могу оставить без подарка, — Петербург кладет руки на крепкие плечи и чмокает Костю в нос. А затем, плавно опускается на стоящий член. Внутри Саши узко, влажно и горячо. Смазка скользит по стенкам, заставляя Костю судорожно выдохнуть. Екатеринбург не сдерживается, и делает размашистый толчок, выбивая из Романова высокий стон. «Растягивал себя?» — крутится в Костиной голове, вырисовывая яркие картинки, где Саша, оперевшись о душевую кабину, раздвигает ноги и долбит себя пальцами, думая лишь о Екатеринбурге. Уралов задыхался от возбуждения, обрабатывая эти мысли, чувствуя себя внутри Сашиного тела и ловя взглядом раскрасневшееся лицо с ниспадающими на на него волнистыми прядями волос. Романов быстро перехватил инициативу на себя, начав двигаться быстрее и резче — насаживался до громких шлепков, давая почувствовать себя, на некоторых толчках задерживаясь в этом положении. Затем, с хлюпаньем поднимался, запрокидывая голову назад. Косте хотелось обхватить его за талию, помогая насадиться на себя, расцеловать каждый дюйм кожи, а затем, забросить длинные ноги себе на плечи, сменяя позу за позой. Но мог лишь подмахивать бедрами, подаваясь навстречу толчкам и восхищенно смотреть на Санкт-Петербург, с упоением скачущего на нем и надрачивая свой член. Впрочем, ну почему он должен быть недоволен, лицезрея такой вид? Романов снова опускается к его лицу, чуть замедляя темп и двигаясь гибкой волной на Костином члене. — Ты такой красивый, — хрипло говорит Екатеринбург, пользуясь моментом и прижимаясь своими губами к чужим. Покусывает их, сплетает языки и прислушиваясь к сбитому шумному дыханию Питера. — Я первый это хотел сказать, — чуть отстранившись, улыбается Романов, прикусив под Костиной челюстью. — Но тебе и правда идёт. Ходи всегда в веревках, — Уралов улыбается, и снова дергает бедрами вверх, подтряхнув Сашу и заставив его издать новый короткий стон. — В следующий раз связываем тебя. — Ха-ах, — издает какой-то странный смешок Саша, припадая к плечу Екатеринбурга. Костя замечает, как дрожат чужие ноги и как рука Романов на члене делает все более резкие и отрывистые движения. Екатеринбург и сам на пределе — вот-вот кончит. — Давай, — низко говорит Костя на ухо Романова. Саша прикусывает губу и ловит оргазм на его члене с судорожным всхлипом. Он обвил крепкую шею руками, приподнимаясь, и дав Екатеринбургу, стиснувшему зубы, кончить ему на бедра. Питер издаёт какой-то сдавленный звук и жмурится, смаргивая слезы. Костя тянется к его лицу, и Романов послушно опускает голову вниз, позволяя сцеловать влагу со своих щек. Уралов любил эту нежность «after sex», поэтому аккуратно перешёл на губы, сминая их. Секс это, конечно, здорово. Оргазм вообще бомба. И БДСМ тоже ничего, Косте не привыкать, но всё-таки… — Развяжи меня, — говорит Екатеринбург, поведя мышцами у лопаток и пытаясь избавиться от неприятного ощущения стягивающих веревок. Саша, лениво развалившийся на его коленях и припавший к груди, отреагировал вяловато. — Мм… Да, извини, — Петербург неспешно отстранился, зевнув. Затем, потянулся к ножницам, одиноко закинутых под стулом. — Что-то я уморился. — В следующий раз как обычно? — с лёгкой улыбкой поинтересовался Костя, чувствуя, как путы постепенно спадают под звонкие щелчки. — Посмотрим на твоё поведение, дорогой, — хитро блеснул глазами Саша, погрозив ножницами.