Потерявшийся цветок

      Водяные капли очень ритмично отстукивают ритм по закрытому окну в дождливый день. В зависимости от их размера получается различный темп: более мелкие частички падают быстрее, и получается вальс, более медленные и крупные — уже похоже на мотив какой-нибудь танцевальной песни Franz Ferdinand.       Этим светло-пасмурным утром дождь несильный, но из-за лёгкого ветра стекло окна создаёт немного обрывистый ритм. Он не заставляет подниматься с постели, но также и не даёт сновидениям продолжать свой показ. Просто хочется спокойно валяться в уютной позе под тёплым пледом. Параллельно с пасмурной мелодией Алекс чувствует очень приятный носу запах — безопасный и притягивающий комфорт. От подушки, в которую он оказался воткнут носом, исходит смесь альпийской свежести и слегка прогнивших деревяшек, высококачественного подожжённого каннабиса и усталого, почти детского пота, цитрусовой амбры и... кофе? Аромат растворимого, довольно-таки недешёвого кофе распространился по всей комнате и резко ударил ему в нос настолько нагло, что спящему пришлось открыть свои глаза. Он не у себя дома. Он проснулся не по будильнику в чужой квартире. Он не видит своих отцовских часов на руке. Он не знает сколько сейчас времени и сколько рутинных утренних дел он пропустил. У него паника.       Алекс бодро вскакивает с дивана с надеждой, что он ещё спит или хотя бы знает место, где оказался, и начинает с оглядкой в окно прищипывать предплечье левой руки, как вдруг он вспоминает... — Вот это подъём по-солдатски. Ты чего?       Алекс услышал знакомый безмятежный голос. Он вспомнил, что этот голос вчера спас его. Ему становится спокойнее, и он перестаёт нервно щипать себя. Его резали глаза, полные доброты, направленные только на него. — Как ты? Голова ещё болит?       Только что проснувшемуся сложно сконцентрировать внимание на своём физическом состоянии. "Ты уснул, не приняв душ, от тебя будет весь день вонять до завтра". "Ты не выпил свой утренний молотый кофе, сегодня твой метаболизм будет замедлен". "Ты не сделал утреннюю зарядку для субботы под собрание концертов Брамса, твои кости сегодня распадутся и будут ныть". "Ты не отряхнул пыль с листьев фикуса, прослушивая аудиокнигу; он начнёт выделять ядовитый кислород, а тебе придётся ждать завтрашнего утра, чтобы дослушать произведение". "Ты не поменял цвет лампы в гостиной в соответствии с обложкой книги, ты не будешь улавливать настроение главного героя и не поймёшь его". "Ты не съел сухой завтрак в виде звёздочек, а сегодня астрологический день, следующий приём пищи только в обед". "Ты не выпил таблетки".       Алекс сощурился от наплыва этих неприятных предложений. Сердце забилось чаще, и внутренние органы начали деформироваться от отупляющей ноющей боли. Но при повторном визуальном осмотре квартиры и при заботливом взгляде человека в пижаме с кухни эта волна стремительно спала. — Сильно болит? Дать анальгин? — Майлз бросился к шкафчику с лекарствами в поисках пачки с обезболивающими. — Спасибо. — А я тебе говорил, что ты как торчок выглядишь. — Кейн протянул таблетку со стаканом воды, показывая наидоброжелательнейшую, посылающую недостающие лучи солнца ухмылку. Он не смеётся над ним. Просто хочет разрядить обстановку. — По всей видимости, ты был прав. Я... Я не знаю, как это произошло. — Кроме как неловко улыбнуться и принять пилюлю, побитый умудряется приковать свой заинтересованный взгляд к гармонично смотрящемуся на стене гостиной чёрному глянцевому музыкальному инструменту. — Это и есть та самая гитара? — Та самая Gibson SG. Красавица, не так ли? — Майлз с лёгким восхищающим придыханием снял интересующий гостя предмет с деревянного настенного держателя, взял в руки и начал перебирать какие-то попутные, самые базовые и первые приходящие в голову аккорды. — Однажды когда я был маленьким пацанчиком, мне показалось, что из гостиной доносятся такие необычные и красивые звуки, каких ни разу не слыхал, меня так и тянуло танцевать и подкрикивать в такт еле разборчивым словам. Когда я увидел на маленьком экране ликующего Джимми Пейджа*, держащего в руках нечто такое яркое, интересное, издающее такие заводные мелодии, и то, как он исполнял свою партию и водил по этим чертовски красивым струнам... Я тогда же решил, что когда-нибудь у меня по-любому будет такая же штука, как у этого дядьки!       Алекс слушал внезапное откровение рассказчика со всей возможной внимательностью и неприкрытым изумлением, не показывая свою прямую заинтересованность в чётких, беглых и наработанных движениях пальцами по струнам. — Сначала я обменивал отцовские старые кассеты на всякие винилки и CD-диски. Проигрывал их весь день до прихода родителей, изображая из себя играющего главное соло. Потом это были просто огромные и "кошмарные", по словам моей мамы, постеры, и я пытался выглядеть так же круто, как эти рокеры, ну, там очки чёрные, кожанки или пиджаки, лицо пафосное. Ну, и потом я наконец выпросил свою первую Epiphone Les Paul. Это было что-то! С первых прикосновений к грифу я почувствовал этот прилив. Я ощутил гитару как продолжение своей руки. Как будто я увидел старого знакомого приятеля, с которым не виделся несколько лет. Первое время, правда, у предков, наверное, отсыхали уши от моей игры. Но я настойчиво продолжал, — Майлз с коварной усмешкой сделал какое-то резкое движение запястьем, что привело к ужасному, некому "типа джазовому" лиричному аккорду. — Это сложно? Играть? — Не. Знаешь, оно как-то само. Сейчас... — Майлз направился к огромному стеллажу с хранившимися на нём винилками. Достал какую-то покоцанную с чёрно-белой обложкой и поставил в проигрыватель. — Я даже начал придумывать дополнительные партии к песням Led Zeppelin, тогда мне казалось, что я бы отлично вписался к ним.       Из-под иглы зазвучали первые рифы песни "Good times, bad times", а из-под рук Кейна начал доноситься интересный по звучанию гитарный перебор, сочетающийся с мелодией, как туман, что заполняет утренние просторы и добавляет раннему времени очаровывающее сонное дыхание. Примерно как сегодня было за окном. — Ноты так чётко подходят. — Сидевший на диване, качаясь в такт музыки, испытал вау-эффект не только от созвучности и попадания, но и от заряженной, мощной волевой энергии, которую Майлз так ярко демонстрировал. Её было сложно оттолкнуть и не перенять. — Ты точно не один из них?       Гитарист только сверкнул зубами в ответ. — Хочешь? Попробуй. — Нет. Я не умею. Не так хорошо. — У всех же есть такая любимая группа, в которой ты воображаешь себя немаловажным участником. Подражаешь, восхищаешься, вдохновляешься... В какой-то момент просто берёт и переворачивает все твои взгляды и убеждения. — А у тебя это какая? — Хм, сложно сказать. Наверное, вот эти старички, — Майлз задумчиво качнул головой в сторону играющей пластинки. — Да, наверное, Pink Floyd, или ещё, может, битлы.       Алекс осмотрел светло-бежевые стены квартиры: действительно, плакатов названных групп было наибольшее количество. Рок-церковная мозаика, изображающая лица святых людей, в которых верят и которых боготворят миллионы. Покровители, сохраняющие свободный дух, дарящие воодушевление и желание творить, продолжать существовать при первом взгляде с утра. — Можно открыть окно?

***

— Тебе не холодно? — молодой человек поднёс сжатые вместе руки миловидной девушки к своему рту и выдохнул горячий пар. Он посмотрел на неё абсолютно аккуратным и тающим взглядом, распространяя шёлковые серебристые ионы влюблённости. — Извини, уходя, я совершенно забыл закрыть окно. — Да, прохладненько тут. Ты открываешь окна в такую погоду? — блондинка очень нежно хихикнула и потёрла ладонями внешнюю часть предплечий, осматривая внутренности дома. — У тебя здесь очень красиво. Всё такое... кхм... белое. Не ожидала. — Давай я помогу, — юноша, как истинный джентльмен, снял длинное осеннее пальто с леди и повесил его на единственный пустующий крючок вешалки. — Поднимайся на второй этаж, потом проходи налево. Можешь посмотреть всё, что хочешь. Я сейчас подойду.       Английский чёрный чай в такую хмурую погоду всегда связывает одинокие струны скучающей души. Ритуальное шуршание заварки щепетильно доносилось с кухни и создавало дирижёрское вступление для будущего приватного исполнения на клавишах. Пара бурлящих секунд, и вода выплёскивается в милый традиционно бело-цветочный чайничек. "Это точно она! Ты видел, как она смотрела?" "Может, кипятком её?" — Что? Хватит! Я не буду этого делать. "Чашки недостаточно помыты". "Даже цвет радужки глаза такой же. Это точно она". "Выколоть бы его. Слишком много осуждения в нём". — Нет! Нет, не надо. Не тогда, когда я наконец... "Прямо насквозь видит. Я тебе говорю, она так пытается контролировать тебя". "Чай должен завариваться ещё две минуты пятнадцать секунд". "Специально в ней засела, чтобы ты не заподозрил ничего". — И что вы предлагаете делать? "Приказываю! Изъять ненасытную из очей!" "Надо было протереть пианино". "Нет, уборка по графику через два дня". "Да! Заколоть её нужно". — Но ей ведь будет больно... — Ал... Ты с кем говоришь? "Она всё узнала. Нет времени тянуть". "Левый глаз! Быстро!" "Полы только не пачкай".       Юноша моментально снимает с себя старомодную кожаную туфлю с увесистым каблуком, край которого с размаху залетает прямо в голубой глаз. Девушка падает на пол, пока ещё в сознании, но с кровоточащим глазом. Она кричит, но небольшая масса садится сверху на неё и продолжает упорно, со всем гневом вбивать бедный ботинок в место, не совсем предназначенное для него. Крови становится слишком много для одной глазной полости, и она вытекает и марает светлый и чистый ламинат. — Мама! Сколько раз я тебя просил не вмешиваться в мою жизнь!       Рот мёртвого тела открыт в безмолвном крике и переполнен жидкостью, цветом идентичной плоду вишни. Молодое сердце совершило своё полное сокращение в последний раз. Юноша смотрит на труп с отрешённым презрением, потому что бренный груз придётся ещё и тащить в подвал дома. "Теперь нужно переделать график уборки на два месяца. Молодец".

***

— А что с вами сейчас? Вы продолжаете играть? — Алекс аккуратно помешивает ложкой содержимое кружки, не подавая виду, что от растворимого кофе он не в сильном восторге. Как-никак его ещё не выгоняют из квартиры, а наоборот продолжают углублять тему разговора и любезно предлагают выпить утренний напиток. — А мы... Я как-то даже не знаю. Давно не виделись. Просто перестали собираться. — И тебе не хочется? — Очень хотелось бы. Но у каждого свои дела появились. Университет, конечно, разорвал нашу дружескую связь. Дорастёшь до моих лет — поймёшь, школьник.       Гость в ответ выразил неоднозначный набор эмоций, убегая от контакта глаз, пристально концентрируясь на заваленном винилом музыкальном стеллаже. — Тебе понравилась новая пластинка "Led Zeppelin IV"? — Так смешно, нашёл вчера под дверью. Мне... Стоп, как ты..? — Это я оставил. Тебя тогда не было дома. Я заметил, что именно её не достаёт. Так странно: есть все выпуски, а этой не хватает для законченной коллекции, — растёкшиеся лужи румянца на щеках Александра и нервные удары пальцев об коленку подло выдавали его неловкое стеснение. — Стоп, ты типа просмотрел всю полку и заметил, что не хватает одной? Ну, спасибо. — Я хотел извиниться за... Ну, то есть, я имею в виду, хотел попросить кое о чём. — Майлз настороженно прищурился, настойчиво проникая в бегающие от него широкие глаза. — Тот случай у реки... Пожалуйста, забудь его. — Только если ты объяснишь, что это было, утопленник. — Я... Я не могу. Прости. Который час? У тебя нигде нет часов. — Это какая-то страшная сектантская тайна или ты просто так решил ночью искупаться в ледяной реке? — посмеиваясь, Кейн достал телефон из кармана штанов и посмотрел на выплывшие цифры. — Сейчас 10:15. Ладно. Если ты не хочешь делиться, я не настаиваю. А где твой телефон? Ты его обронил там, у паба? — У меня нет телефона. — А. Даже так. Прям вообще? — Вообще.       Молчание. Беглый ветер шумно врывается через окно. Тишина. Глубокое дыхание. Тупые уставленные друг в друга глаза. На разных планетах. Нет даже мостика, чтобы перейти и достать. Оболочка слишком плотная, чтобы достучаться. Титановая решётка с замком, ключ от которого давно утерян. Дрова ещё слишком влажные, чтобы поджечь. Стало неловко. — Цветку в поле не нужны дополнительные средства, чтобы выживать. Ему и так хорошо. Если что-то понадобится, то оно либо доползёт, либо долетит, либо дойдёт. Никаких лишних средств связи с внешним миром. Кофе вкусный. Спасибо. — Ты, конечно, странный. Но мне нравится, как ты рассуждаешь, — Майлз осмотрел растрёпанного собеседника не с целью как-то понять его, узнать, правда ли то, что он говорит, нет, просто слегка жалея. — Спасибо, безусловно, за альбом, но он же стоит немалых денег. За что? — Просто спасибо, Майлз. — Слегка мокрые круглые глаза и вновь нервное щипание за руку не совсем соответствовали английскому чопорному характеру и снова подталкивали Алекса к обрыву под названием "переполняющие эмоции". Но он стойко сопротивляется и не хочет туда нырять. Не на чужих глазах. — Давай я тебе тоже тогда что-нибудь дам. А то чувствую себя теперь должником. Хочешь вон тот редкий плакат? На нём ещё и автограф Роджера Уотерса*. — Не жалко? — Ты же видишь, что их и так слишком много для одной стены, — хозяин квартиры поднялся со стула, дабы подойти к покрытой аппликацией поверхности, но, пройдя пару шагов, резко сжался и повернул к открытому окну. — Бр-р. Тебе не холодно?       Сколько заботы в обычном человеческом бытовом вопросе. Непривычная забота. Алексу редко дарили что-то ценное. Его не пытались спасти от очередной попытки свести счёты с жизнью. Его никогда не спрашивали о его самочувствии, не пеклись о его состоянии. Если ему было холодно, то это была только его проблема. Он знает только, что холодно — это когда температура ниже нуля градусов. Обычно холодно зимой. К нему никогда не подходили и не говорили: "Видишь, Александр, ты дрожишь, потому что ты одет недостаточно тепло для такой погоды". Он не знает, когда ему действительно холодно, а когда жарко. Сейчас ему просто больно сдерживать шторм из обидных слёз, который ушёл не так уж и далеко после предыдущего приближения. Он не дома. Ему срочно нужно посмотреть на время. И он плачет. Старается скрыть громкое шмыганье звенящим стуком чайной ложки об кружку, пока его не видят. Поток солёной воды получается проливным, созвучным с дождём за окном. Небо знало заранее, что сегодня он упадёт в яму "жалких эмоций". Судорожное вытирание собственной убогости не спасает — глаза уже достаточно покраснели и соответствовали розовому цвету покусанных до мяса губ. — Эй, что случилось? Хорошо, я открою обратно, если тебе это так важно...       Алекс только ещё хлеще разревелся. Уже даже не от осознания непривычности заботы. Уже просто оттого, что ему стыдно за свой внешний вид. Что он доставляет какой-то дискомфорт другому человеку. Что он такой. Хочется кричать. — Да! Да, я тогда пытался утонуть!       Майлз со свёрнутым плакатом осторожно подсел рядом, давая плачущему перевести дыхание. — Я-я-я знаю, чт-т-то я странный. В психушке через дорогу б-б-будет прописано, что это не первая моя попытка... Это не значит, что я сумасшедший! Мне тогда не стоило курить, всё только обострилось. Таблицы, графики, часы... Который час? Я устал выполнять это. Правда. Пожалуйста, не рассказывай им. Они снова будут меня пичкать теми таблетками. Не хочу. Они горькие. — Ладно, ладно. Тише. — Алекс согнулся пополам в животе прямо к коленям Майлза, закрывая лицо трясущимися ладонями. Он мог только представить, какой недоумевающий взгляд и суждение направлены в его спину. — Что за таблицы? Тебя там заставляют делать таблицы? — Нет. Мои таблицы. Я их сам... неважно. Не хочу думать о них. Прости, ты не должен был... — Всё нормально. Не плачь. Даже не знаю, что и сказать. — Извини. Слишком много рамок, правил, границ. Просто надоело. — Может, тебе стоит развеяться? Уж не знаю, что за контроль и что за графики, но по-моему, Ал, тебе нужно просто отдохнуть.       Очень просто и прямолинейно, как обычно. Майлз не знал, что делать, и сказал то, о чём подумал в первую очередь. Просто потрясение. Ему, конечно, было интересно, что скрывается за длинными тёмными занавесками волос, но то, что всплыло... Шок, не иначе. Он попросту не был готов. Как учащийся на врача, он бы мог дать какие-нибудь таблетки или прописать рекомендации физических нагрузок, но... что это было? На его глазах буквально прошла истерическая буря. Нет, его нисколько не удручила эта жалкая сцена. Наоборот, он принял этот непростой вызов. Кейн искренне захотел помочь этому странному заплаканному пареньку.