Пошлость никогда не заменит искусства.

— Эраст Петрович, яхонтовый мой, всё не так просто. Яхонтовый мой. Как же пошло это звучит. Мерзко, отвратительно. И Фандорин кривится. От одного только обращения становится плохо. Ещё хуже становится, когда Пожарский гладит его по плечу одной рукой, а другой притягивает к себе за талию. Бриллинг тоже обнимал его за плечи, но Эрасту от этого было не противно. Потому что он любил Шефа. Тянулся к нему. Князь тянется к статскому советнику за поцелуем, тот уворачивается. А в памяти всплывает момент из счастливой прошлой жизни: Фандорин крепко обнимает Шефа. Ивана Францевича сейчас чуть не застрелили, и Эраст очень за него испугался. Всю дорогу до управления он не отпускал Бриллинга. А когда они оказались наедине в кабинете, мужчина поцеловал своего начальника. Этот поцелуй расставил все точки над «и» в их отношениях. — Голубь мой сизокрылый, что же вы так холодны? — голосом на мурчание кота похожим спросил Глеб. Казалось бы, простые обращения, но как же они могут больно сделать. Пожарский называл его «Голубь мой», «Яхонтовый мой», «Драгоценный», «Милейший». Эраст ненавидел и самого Глеба, и то, как он называл статского советника. Фандорин несомненно скучал по тому, как звал его Бриллинг. «Mon Vie», «Mon Cœur», «Mon Passion», «Mon Amour», «Mon Ange», «Mon Cher» — всё это звучало так ласково и нежно. Было произнесено хрипловатым, красивым голосом, от которого уже можно было упасть в обморок. — Оставьте меня в п-покое. — замучено просит Эраст, поводя плечами. В этот жест он вкладывал тот же смысл, что и его брат Яков Гуро. Гуро проводил плечами только тогда, когда противно было так, что передёргивало. — Как же вы прекрасны, свет мой. — Фандорин недовольно поморщился. Жёсткие усы неприятно кололи шею. Бриллинг усов никогда не носил. — П-прекратите немедленно! — восклицает статский советник, грозно сверкая темными безднами глаз. — Если вы не перестанете, я… — Что вы? Что вы сделаете, милейший Эраст Петрович? Что? — а ведь и правда. Что он может сделать? Жаловаться на князя себе же дороже. Кто поверит, что князь Пожарский приставал к статскому советнику Фандорину? Эраст замолкает и молча терпит приставания Глеба. Ничего он не может с этим сделать. Остаётся лишь предаваться воспоминаниям, которые, по замыслу мужчины, должны были отвлечь его от происходящего. «Эраст сидел за своим рабочим столом и писал отчёт. Кто-то подошёл к нему со спины и положил руки ему на плечи, ласково их поглаживая. — Эраст, mon cœur, вы слишком много работаете в последнее время. Так нельзя, mon amour. — хриплый шёпот у самого уха — Отвлекитесь немного. — Иван Францевич, а как же отчёт? Я ещё не з-закончил его. — ответил Фандорин, глядя в глаза шефу. — Отчёт может подождать. Эраст быстро встал со стула и молниеносным движением притянул мужчину к себе, утягивая в страстный поцелуй. Подхватив Бриллинга на руки, усадил его на стол. Они любили меняться ролями. В тот раз доминирующую роль играл Фандорин, а Бриллинг ему с удовольствием подчинялся.» Из пучины приятных воспоминаний его вырвал неприятный и болезненный укус в шею. Статский советник с ужасом для себя обнаружил, что его рубашка расстёгнута до середины груди, а грубая рука Пожарского покоится на его бедре. А тем временем Глеб заходил всё дальше. Вот он уже целует обтянутые тонкой кожей ключицы, гладит внутреннюю сторону бедра, шепчет какой-то похабный бред. Нужно было что-то делать. Нельзя было позволять подобное самоуправство, он зашёл слишком далеко. Фандорин обвёл взглядом комнату, ища что-нибудь тяжелое. Его внимание привлек позолоченный канделябр, стоящий на столике рядом. — Прекратите. Глеб Георгиевич, прошу. — Яхонтовый мой… — снова эта пошлость. «Яхонтовый мой» — пошлость, «Mon Cher» — искусство. А пошлость никогда не заменит искусства. Эраст сам не знал, что на него нашло. В один момент он схватил канделябр и начал наносить хаотичные удары по седовласой голове. Он бил со всей силы, игнорируя кровь, попадавшую на бледное лицо. Остановился лишь тогда, когда голова князя превратилась в кровавое месиво. Канделябр, перепачканный кровью, выпал из вмиг ослабевшей руки. Дрожащие пальцы зарылись в растрёпанные черные волосы. Беглый взгляд метнулся в сторону, и Фандорин с трудом подавил в себе желание закричать. На него смотрели красивые серо-голубые глаза. Глаза давно мёртвого человека. — Mon Cœur… — всего одна фраза, произнесенная хриплым, казалось, давно забытым голосом, и Эраст рванул к мужчине только для того, чтобы уткнуться носом в его шею и дать наконец волю слезам. — Ванечка, я д-думал, что тебя уже давно н-нет в живых. Я думал приведение, г-галлюцинации, а эт-то ты. — сжимая в кулаке белоснежную рубашку на спине шефа и захлёбываясь слезами, шептал статский советник. — Я, Расти, я. Твой безвременный, безнадежно сгорающий от любви предатель. — отвечал Бриллинг, мягко поглаживая мужчину по голове. — Ты не п-предатель. — Ах, Mon Amour, что же мы будем с этим делать? — ласково спросил Иван Францевич, кивая на тело Пожарского и поглаживая возлюбленного по щеке. — Н-не знаю. Шеф задумался на пару секунд, обводя взглядом комнату гостиничного номера, остановил цепкий, как у ястреба, взор на огромном окне и щёлкнул пальцами. Нашёл решение. — Помоги мне. — голос строгий, но в нём всё равно проскальзывает нотки нежности. Эраст против воли кивает, не в силах отвести взгляда от своей любви, и выполняет все его указания. Вместе они с трудом подтащили труп к окну и с тем же трудом выбросили его вниз, проверив перед этим улицу на наличие прохожих. — Если его найдут, то уже не докажут, что это убийство. Если упасть с такой высоты, то вполне можно разбить голову до такой степени. — произнёс Бриллинг, вытирая окровавленные ладони белоснежным носовым платком. Фандорин не решился спросить, откуда Иван Францевич знает такие детали. — А если д-докажут, что это убийство? Н-нас будут искать. — вновь зарываясь тонкими пальцами в волосы, дрожащим голосом произнес Эраст. — Не беспокойся, Mon Amour, они нас не найдут. К тому времени мы будем уже далеко. Мы уедем из Российской империи. — промурлыкал мужчина, подходя ближе к Фандорину и заключая его в крепкие объятия. Как же долго статский советник мечтал об этом. Долгими холодными ночами вспоминал красивый густой бархат голоса, серо-голубой огонь глаз, нежную теплоту прикосновений, волнующий запах атласной кожи. — Куда? — спросил мужчина, крепко обнимая возлюбленного в ответ, словно желая убедиться, что Бриллинг не приведение. Нет, настоящий. Живой. — В Париж. Там нас точно никто не найдёт. — Париж — город любви. Там нам б-будет хорошо. — С тобой, Расти, мне везде будет хорошо. — И мне с тобой. Нежные слова, долгие взгляды глаза в глаза. И нежный поцелуй. Спустя столько лет они почти забыли друг друга, и вот теперь вспоминают всё, что забыли. В открытое окно влетает холодный осенний ветер, но их ничуть не волнует холод. Им тепло в объятиях друг друга. Бриллингу совсем не важно, что Эраст буквально час назад убил человека. Он любит Фандорина со всеми его недостатками и достоинствами. Любит его лёгкое заикание; любит чёрные волосы с седыми висками и мраморную кожу, пахнущую сакурой; любит почти чёрные гипнотические глаза. Любит его всего. Эраст тоже любит Ивана Францевича любым. Плевать он хотел на предательство, тем более, что он вовсе не считает поступок Бриллинга предательством. Он любит бархатистый голос шефа; серо-голубые омуты глаз, в которых каждый раз безвозвратно тонет; густые тёмно-русые волосы и атласную кожу с пряным запахом дорогого одеколона. Любит без остатка. Любит сильно, без остатка. Любит сильно, до сумасшествия. Они любят преданно и на всю жизнь. Потому что по-другому никак.