Меч Солидор

На середине прогулки Ларса начинает хныкать, и Вейну приходится взять его на руки. Тот сразу же успокаивается, просит конфет, Вейн уговаривает подождать до обеда, и пока он возится с малышом, братья уходят вперед шагов на десять и продолжают идти, бурно дискутируя о преимуществах аркадийской военной техники перед розаррийской. Друзья и почитатели толпятся вокруг, благоговейно ловя каждое их слово. Вейн наконец-то договаривается с Ларсой и, перехватив его поудобнее, спешит за ними. У них с Ларсой в семье общее на двоих прозвище – «младшенькие», и звучит это наполовину ласково, наполовину снисходительно. Аркадия давно прошла те времена, когда старший сын императора убивал всех своих братьев, чтобы никто не мешал ему на пути к трону, но от «младшеньких» все равно ничего выдающегося не ждут. Грамис-второй готовится стать отцовским преемником, посещает все заседания сената и принимает все больше и больше участия в политике. Лион метит в дипломаты: он уже был консулом союзной Набрадии и сейчас, после отпуска дома, собирается отправиться в Розаррию, чтобы провести, наконец-то, переговоры о заключении мира. Вейну с детства прочили военную карьеру, и он даже добился некоторых успехов – ему, например, неплохо дается разработка тактики и стратегии, его планы всегда изящные, простые и эффективные. Но это все равно не идет ни в какое сравнение с достижениями старших братьев. Лион оглядывается, замечает их, останавливается и толкает Грамиса в плечо. – Мы мелких потеряли… Эй, младшенькие, вы чего отстаете? – Кое-кто здесь устал и хочет конфет. Сошлись на компромиссе в виде обеда. Вейн догоняет их, и Лион тут же забирает у него Ларсу. – Ну а ты-то, – спрашивает Грамис, – что скажешь по поводу вооружения? Это ведь твой профиль, мы с Лионом больше теоретизируем. Теперь все смотрят на него. Вейн облизывает враз пересохшие губы. – Если откровенно, то самое серьезное преимущество Аркадии сейчас – воздушный флот. Наши корабли больше, прочнее и оснащены лучше, за чертежами истребителя «Карбункл» Розаррия уже несколько лет гоняется – самостоятельно им не удалось построить ничего подобного. Но, конечно, у Розаррии свои сильные стороны… Грамис одобрительно хлопает его по плечу. Через несколько дней Лион приглашает его на вечеринку по поводу нового назначения. Вейн, конечно же, приходит, но у него сразу же начинает болеть голова, а выпитый стакан вина делает все только хуже, так что он извиняется перед братом и возвращается к себе, где принимает лекарство и ложится спать. Через несколько часов его будит личный камердинер отца. – Император приказал вам немедленно явиться к нему. Не теряя ни секунды. Отец иногда склонен к эксцентричным поступкам, поэтому Вейн особенно не удивляется. Он накидывает халат, чтобы не представать перед императором совсем уж в непотребном виде, и идет за камердинером по коридорам дворца. Отец ждет его в кабинете. Он, похоже, еще не ложился, перед ним лист бумаги, сплошь исписанный мелким почерком, и он то и дело пробегает его глазами. – Ваше императорское величество, – Вейн опускает голову. – Тебе не место в армии, – говорит отец. На Вейна он не смотрит: все его внимание все так же поглощено письмом. – Есть для тебя должность получше. С первого числа следующего месяца переходишь в госбезопасность. Вейн молчит. Он никогда не видел себя в спецслужбах и сомневается, что это именно та новость, которую необходимо сообщать в три часа ночи, но с отцом в таком состоянии пререкаться себе дороже. Может быть, завтра, когда у него улучшится настроение, удастся убедить его в поспешности такого решения… – Мне давно поступают тревожащие донесения, – после паузы произносит отец. – Сначала я не хотел им верить, но в последнее время закрывать глаза на очевидное стало попросту невозможно. Вейн готовится слушать. Он думает, что сильнее удивить его сегодня уже нельзя, но ошибается. – Этого не может быть, – говорит он, когда отец заканчивает свой монолог. Теперь император смотрит на него – сузившимися, внимательными глазами. Так пристально, будто пытается насквозь его проглядеть. – Если бы я думал, что ты в этом замешан, ты бы сейчас здесь не стоял. Не заставляй мою уверенность в тебе колебаться. Слова застревают у него в горле. Если раньше все это напоминало какой-то театр абсурда – внезапное назначение, бредовые обвинения – то после этих слов отца Вейну становится страшно. Отец снова опускает глаза на письмо. – Кто-то должен быть мечом, сражающим врагов империи. Начни с предателей и заговорщиков. Вейн молчит. Ему нечего ответить. Вернувшись в свои покои, он ходит из угла в угол, меряя их шагами. О том, чтобы попытаться снова уснуть, не может быть и речи. Когда его мыслям становится слишком тесно в императорском дворце, он одевается и, отпустив охрану, отправляется бродить по ночному Аркадису. Этот город никогда не спит, с вечера и до утра здесь доступны самые изысканные развлечения, и Вейн идет мимо групп пьяной молодежи, между стаек ярко накрашенных девушек и празднующих конец смены работяг. Его никто не узнает, а сам он нигде не останавливается – просто идет, меряя шагами этот город, как только что мерял комнату. Он знает, что не сможет выполнить приказ отца, и знает, что поплатится за это. Обидно умирать в восемнадцать лет, не успев пожить толком, но другого пути, кажется, нет. «Паршивый, – думает Вейн, когда его мысли обретают четкость. – Паршивый из меня меч». Прогулка все же немного помогает. Паника улегается, к Вейну понемногу возвращаются способность думать и самое главное – его главный талант, умение строить планы и просчитывать их последствия на несколько шагов вперед. Он начинает скрупулезно перебирать варианты. Он может выполнить приказ… нет, это даже не рассматривается. Он может тянуть время – и тогда отец рано или поздно передаст этот приказ другому исполнителю, а Вейн станет «замешан». Он может рассказать все братьям, и, наверное, честно было бы поступить именно так, но если об этом узнает отец, а он узнает… «Получается, выхода из этой ловушки так или иначе нет», – думает Вейн. Есть и последний вариант, совершенно кощунственный, но сейчас Вейн готов обдумать и его. Он может сделать услышанное сегодня реальностью. Отец думает, что против него готовится заговор, так почему бы не устроить настоящий заговор? «У меня слишком мало ресурсов, – думает Вейн. – За меня некоторая часть армии, но я не первый претендент на трон, и знать и сенат меня не поддержат. Вне зависимости от итогов мятежа я стану неудобен, и от меня постараются избавиться». Еще можно, наверное, бежать из страны, но Вейн не представляет места, где смог бы найти убежище, и больше того – не представляет себя вне Аркадии. Империя всегда была для него больше, чем домом, и если он навсегда потеряет ее – тогда и правда лучше смерть. В какой-то момент Вейн ловит себя на том, что завидует Ларсе, завидует тому, что от него отец ничего не ждет, кроме того, что тот будет умильным карапузом, но это уж совсем неконструктивно, и Вейн обрывает эту мысль. Под утро, когда ноги начинают гудеть от долгой ходьбы, он обнаруживает себя возле небольшого святилища Оккурий на окраине города. Вейн никогда не был особенно религиозен, но не раз слышал, что люди находят в церкви покой и избавление от тревог, а именно это ему сейчас и нужно, поэтому он, немного поколебавшись, толкает дверь. В святилище пусто, только стоят статуи да светильники горят. Вейн подходит к ближайшему; он не умеет молиться, поэтому просто стоит, глядя в огонь и пытаясь найти в нем то самое успокоение. – Что тревожит тебя? – рядом оказывается священник. Наверное, Вейн разбудил его, но тот совсем не кажется сонным. – С чего вы взяли, что меня что-то тревожит? – Юноши с шальными глазами не приходят сюда на рассвете без веской причины. Вейн признает справедливость этого наблюдения. – На меня взвалили ношу… более тяжелую, чем я могу вынести, – говорить сложно: он не привык делиться с кем-то своими переживаниями, но сейчас он в таком отчаянии, что готов схватиться за любую соломинку. Священник смотрит на него. – Оккурии не посылают испытаний больших, чем тебе по плечам. А если все же послали, может быть, испытание состоит в том, чтобы иметь смелость отказаться от этой ноши? У Вейна словно что-то лопается в груди, его кидает в жар, на язык просятся столько гневных слов разом, что он не может выбрать, с какого начать, и в конце концов решает не говорить ничего. Не глядя больше на священника, он выходит обратно на улицу и ловит такси. Днем ему приходит записка от Лиона. Тот беспокоится о здоровье младшего брата и предлагает Вейну – если, конечно, тот чувствует себя лучше – пообедать с ним в дворцовом саду. Вейн в ответ пишет, что болен, и вежливо отказывается. Он и правда чувствует себя плохо. Давят стены, и даже настежь открытые окна не дают достаточно воздуха для дыхания. Сердце то успокаивается, то начинает биться в сумасшедшем ритме, наполняя его страхом и тревогой – так, что Вейн вскакивает с постели и снова и снова начинает мерять шагами комнату. Он так и не находит решения, а отпущенного отцом времени с каждой минутой становится все меньше. Вечером записку присылает отец. «Они обедали сегодня вдвоем, и речь за обедом шла о передаче Розаррии образцов нашего вооружения». Вейн сжигает записку в камине и садится перед ним, закутавшись в одеяло. В течении нескольких последующих дней Вейн не делает ничего – даже просто поддерживать видимость обычной жизни оказывается непосильно. А потом замечает, что за ним следят – и не удивляется этому. Конечно, отец должен знать, о чем он думает, не собирается ли он предать его. Все мысли Вейна остаются только его собственными, поэтому соглядатаям не о чем докладывать, но ловить их внимательные взгляды в любой точке императорского дворца, кроме своих покоев, все равно тяжело и неприятно. Встреч с братьями Вейн избегает – даже с Ларсой, хоть и по другим причинам. При редких встречах с отцом тот делает вид, что никакого приказа не отдавал. Но ощущение, что вокруг Вейна смыкаются прутья клетки, с каждым часом становится все отчетливее. Говорят, те, кто умирает, отправляются к Оккуриям. Вейну всегда больше нравилась другая версия – что души умерших растворяются в Мисте – но сейчас он готов отступить от нее. «По крайней мере, у Оккурий я встречусь с матерью». Это самообман, Вейн точно знает. За смертью ничего нет – только бесконечная серая дымка. Эти мысли слишком тяжелые, слишком болезненные, и чтобы избавиться от них, Вейн достает нож для бумаги и проводит длинную полосу по предплечью. Кожа расходится, рана наполняется кровью, кровь капает на паркет – но это действительно в какой-то степени помогает, боль в изрезанной руке заглушает страх и отчаяние. По крайней мере до тех пор, пока не приходит мысль, что надо было резануть так же, но с внутренней стороны, и, по-настоящему испугавшись ее, Вейн отбрасывает нож в угол – так, словно тот может ожить и сам наброситься на него. Темной ночью, когда весь дворец погружается в сон, он вызывает стражу. Ему приходится повторить приказ дважды, чтобы стереть с их лиц глубочайшее изумление. Стражники переглядываются. – Приказ императора, – говорит Вейн, и это наконец-то заставляет их шевелиться. Когда они уходят, Вейн берет меч и отправляется в малый тронный зал. Отец обычно делал такие вещи именно там, и Вейн считает, что должен поступить так же. Долго ждать не приходится: через полчаса дверь открывается, и стражники втаскивают внутрь его братьев. Грамиса и Лиона явно вытащили из постелей, оба полураздеты, растрепаны и в целом, кажется, не совсем верят в то, что происходит. Увидев Вейна, Лион расплывается в улыбке облегчения. – Ну и шуточки у тебя, младшенький. А я ведь почти поверил. Грамис молчит. Смотрит на него внимательным, совершенно отцовским взглядом, будто пытается запомнить его лицо. Вейн крепче сжимает рукоять меча – чтобы сдержать дрожь в руках. – Грамис Ровен Солидор, Лион Варис Солидор… Вы обвиняетесь в государственной измене, передаче секретных военных данных агентам Розаррии и сговоре с целью свержения императора и захвата власти. Приказом императора, Грамиса Ганы Солидора, за ваши преступления вы приговариваетесь к смерти. Стражники переглядываются со смесью изумления и недоверия. Улыбка сползает с лица Лиона так резко, как будто кто-то ее стер, теперь на нем ужас. – Это не может быть всерьез, – говорит он, и голос у него дрожит. Вейн подходит к Грамису. Тот все еще смотрит ему в лицо. – Ты же знаешь, что это бред, – тихо произносит он. – Не было никакого заговора и никакой измены. Наш отец – проклятый параноик, уверенный, что мир с Розаррией невозможен и нужно воевать до полного взаимоуничтожения… но даже несмотря на это, мы оба до конца ему верны! – Я-то знаю, – отвечает Вейн и наносит удар. – Как твоя ноша? Священник снова подходит первым, и Вейн рад этому. Не приходится самому его искать. – Вы были правы, – говорит он после недолгих раздумий. – Оккурии не посылают испытаний больших, чем тебе по плечам. Священник хочет что-то сказать, но Вейн перебивает: – Но это не значит, что я когда-либо с этим смирюсь.