Падал теплый снег

Оказывается, запах крови трудно хоть чем-то перебить. Как ни старайся, этот вестник горя трудно спрятать, как трудно и смириться с произошедшим. Но жить можно, достаточно лишь вспомнить, что пахнет не от тебя. В вечерних сумерках представить это легче всего. Соленый запах крови сейчас смешался с морозом, обжигая ноздри не хуже настоящего железа. Лаппланд было все равно: после того пути, что она прошла, хотелось просто отдышаться. Она развалилась на скамейке, максимально выпрямившись, освободив грудную клетку от давления. Вот только дышать холодным воздухом было все равно, что находиться в газовой камере. Вокруг девушки раскинулся парк, вернее, парковая площадь. На это намекали голые, тонкие деревья, и такие же фонари. Дорожки в парке были нечищеные, так что к скамейке тянулась цепочка следов. Лаппланд сидела по пояс в снегу, так как не удосужилась отряхнуть от него всю скамейку, хотя никакого дискомфорта по этому поводу она не проявляла. «Вот вроде все белое, — Подумалось ей, — А пахнет вкусно». Она принюхалась: да, пахнет, да еще как. Девушка покрутила головой, ища красное в белом. И быстро это нашла: по припорошенной дороге текли ручейки крови, формируя в снегу колеи и дорожки. Судя по всему, текли они с площади. Лаппланд намеренно не поднимала взгляд туда, откуда они шли. Она и без взгляда могла сказать, что это. Огромный, уродливый монумент из дерева с повешенными на нем телами. Это было то ли дерево, то ли металлическая конструкция — не сумерки мешали девушке разглядеть, но усталость, — с ровными, симметричными ветвями-прутьями. Ей трудно было сказать, что это за люди. Снег уже припорошил их, улегся забавными горками на их головах и плечах, слепил их хвосты. В снегу под стволом образовалась массивная воронка: это теплая когда-то кровь растопила снег, стекая с мертвецов. Девушка смотрела на все это с равнодушием, холодным как и парк, не прячась и не пытаясь не вдыхать ужасный запах. За то нелегкое, и полное опасностей и приключений бытие наемником она привыкла к насилию. Ее максимум дискомфорта от кучи мертвецов — невозможность нормально ощущать запахи. Сейчас девушка думала о том, как она сюда попала. Как оказалась на этой скамье, среди мертвецов и зимы, холодная, голодная, но свободная. Как и зачем соорудила этот монумент, и что она для этого уничтожила. Вся в снегу, тем не менее она не дрожала, сидя спокойно. Лишь подергивающиеся ушки выдавали ее напряжение и усталость. В начале она была одна. Одна среди простого, и жестокого мира нищих Сиракуз. Убей, или будь убитым — фраза, с которой начинался и заканчивался ее день. Те, кто откинул совесть и душевные терзания ради собственного выживания, стали ее невольными учителями, и в каком-то смысле семьей. Семья ведь — это про связи, как семья, так и Семья. Без связей невозможно понять, где ты, куда ты движешься сейчас, и куда тебе стоит двигаться. Лаппланд пользовалась в основном одним видом связей: связями злобы к несправедливому миру. Они выжгли сосуд ее души изнутри, зато обожгли его снаружи. Наверное поэтому она там не сгинула. Потом она встретилась с Техас. Встреча была не слишком дружелюбной — они чуть не перерезали друг друга, — но это не помешало их знакомству. Позднее Лаппланд присоединилась к банде Техас, а потом они стали частью одной большой Семьи. Белая люпо, и черная люпо — неплохой дуэт, что подтвердилось на практике: Техас стала капо, а Лаппланд — убийцей на службе у Дона. Жизнь наладилась, и в ней появилось что-то кроме выживания. Это была любовь. Странная, нежеланная, но естественная. Лаппланд повезло (а может и не повезло) родиться необычной во многих смыслах, так что их с Техас связи окрепли. Сосуд наполнился какой-то специей, обжигающей язык, но придающей блюду удивительный вкус. Девушки проводили дни в сражениях, а ночи на свиданиях. Таким образом, она стала чем-то большим, чем оболочка человека. Все кончилось быстро и внезапно. Семья распалась под ударами судьбы, девушки были бессильны что-то изменить. Лаппланд, конечно, не питала симпатии к своим подельникам, но все-таки ей было немного жаль прощаться со своим домом и семьей. Так уж совпало, что они обе уехали в Йен, но в разных ролях. Техас нашла нормальную работу в транспортной компании. Большая зарплата, меньший риск. Обрела друзей, настоящий дом. Лаппланд же так и осталась одиноким волком. Ей ничего не оставалось, кроме как податься в наемники, хорошо хоть прошлые связи сделали ей кое-какое имя. Ее жизнь стала такой же, как и прежде: серой, одинокой, текущей в никуда. Она просто не помнила, что было вчера, сегодня, минуту назад, и не могла сказать, что будет потом. Лаппланд потеряла свой дом, но даже его замены она не нашла. Теперь она спала то на потертых кроватях пыльных гостиничных номеров, то на жесткой холодной земле. Посетовать на нелегкую долю, поделиться мыслями, да даже пошутить теперь было не с кем. Глаз то мозолили унылые пустоши между странами, то ужасали города, одинаково неприветливые повсюду. Техас закрылась от нее, не отвечала на звонки, избегала встреч. Девушки виделись нечасто, и даже эти встречи не несли и следа былой любви. Даже чудесная встреча на борту Острова Родос не помогла: Техас подралась с ней вместо приветствия. Белая, конечно, была не против, но сердце все же сжала какая-то грусть. «Она что, забыла меня?» — думала Лаппланд, ловя на себе хмурый взгляд бывшей подруги. И еще обиднее становилось, когда весь мрак из ее взгляда исчезал, стоило лишь Техас взглянуть на коллег по работе — санкту, форте, и непонятную девчушку-певицу. Лаппланд игнорировала это, весело общаясь с Техас, как и прежде, но даже у нее был предел. В конце концов она сдалась, и ответила взаимностью. Даже драк теперь не случалось: не очень-то просто драться на разных концах города. Однако девушка еще помнила о том, как им хорошо было вместе. И тем больнее ей было, стоило лишь ей узнать о парне Техас. Она кричала, била, крушила все, что попадется под руку. Кажется, впервые за все время она дала волю эмоциям. Между ними все было кончено. Теперь Лаппланд осталась по настоящему одна. Ей оставалось лишь расторгнуть контракт с Родосом, и вновь сразиться лишь за себя. Девушка слышала о каких-то волнениях на Родине, спровоцированных политикой, и, разобравшись в этом чуть подробнее, загорелась желанием вернуться. Она собрала пожитки, попрощалась с уже бывшими коллегами, и отправилась в путь. Родина встретила ее холодом, голодом, и новыми возможностями. Слухи не врали: ситуация была шаткой. Улицы заполонились разными активистами, агитаторами и их слушателями, и просто народом, нутром чувствовавшим надвигающуюся грозу. Лаппланд не верила своим ушам, слушая политические споры в барах и подвалах. «О чем они говорят? — Спрашивала она у себя. — И… Откуда они все это знают?». Мафия впервые исчезла с глаз народа. Девушке пришлось прочесывать Рим, в котором она решила остановиться, в поисках ее присутствия. Нет, она не хотела вернуться, наоборот, но все это время ее не покидала грусть. Видеть крах пусть и темного, но прошлого, ее прежней жизни, не лишенной светлых моментов любви и радости за них с Техас, было трудно. Один раз она даже напилась до беспамятства в каком-то подвале, лишь бы избавиться от мысли о том, что больно было только ей. Мысль крылась не только в этом. В основном, это было прозрение о том, почему Техас ее бросила. «Она просто поступила правильно, только и всего», — после этих слов для нее начался сущий кошмар. На самом деле Лаппланд нравилась ее прошлая жизнь: там, в Семье, каждый пережитый день ощущался таким острым, таким настоящим… И ее ночные крики и стоны были столь громкими как раз потому, что завтра она могла затихнуть навсегда. Конечно, другие страдали, но главное — ей было хорошо. Хоть ненадолго. И этот диссонанс между правильным и неправильным, нагрянувшим к ней столь внезапно, заставил ее психануть во второй раз. Теперь можно было ни о чем не беспокоиться, и просто отдаться своей природе. В своем выборе девушка больше не сомневалась. Своими глазами она видела протесты, митинги, и наконец бойню, после которой все окончательно полетело в ад. Она примкнула к революции, и кромсала тех мразей, что обеспечили ей и всем Сиракузам такое убогое существование, и смеялась во все горло. В нее стреляли, как свои, так и чужие, но это лишь раззадоривало ее. Лаппланд вновь стала волком — теперь уже настоящим, свободным от всех цепей. Вот штурмуют какой-то полицейский участок, — интересно, почему он такой большой? — ломятся внутрь, снося заграждение из машин и пешек прошлого. Командует огромный вороной куранта, махая автоматом. Рядом с ним — его свита: хмурая девушка-урсус, щуплый лис в очках, улыбчивый перро в чем-то вроде кителя, и кто-то еще. Лаппланд ухмыляется, ловит на себе взгляд куранты, и кричит: «Что, так и будешь здесь трястись, ссыкло? Айда со мной!». Не дожидаясь его ответа она врывается в толпу, а затем бросается в бой. Потом в другое здание, и в другое, и в другое. Через пару дней все стало похожим на сон: революционеры, отойдя от триумфа, раскололись на каких-то левых и правых, и начали делить власть. «А почему не на верхних и нижних?» — усмехалась девушка. Улицы воспылали огнем, настоящим и духовным. Люди носились туда-сюда, то группами, то в одиночку, сталкивались. Правительственные здания зачем-то брали штурмом уже во второй раз, и ярость сражающихся ничуть не умалилась. Повсюду был слышен треск огня, шелест стрел и хлопки выстрелов, и ни на секунду не умолкающие крики. Лаппланд была счастлива. Вот она — ее стихия. Время, когда все стало искренним, настоящим, когда маски сгорели, обнажив уродливые и прекрасные лица людей. В вечно холодной Сицилии стало настолько жарко, что девушка, не задумываясь, сбросила с себя куртку, пока ее пытались покромсать какие-то лисы с красными звездами. Она танцевала с мечами так, как не танцевала никогда, и пусть противники были неумехами, они заражали Лаппланд своей искренностью, вкладываемой в каждый взмах биты или меча. Как и сон, все кончилось резко, оставив после себя удивительное чувство легкости. Улицы вновь опустели. Люди продолжали решать свою судьбу, теперь уже в кабинетах, укутанных потемками, огромных залах и узких, давящих подвалах. Девушка к этому моменту уже перестала быть человеком. Она кралась, принюхиваясь, и скалясь по-волчьи каждый раз, когда находила очередную жертву. Друзей у нее как не было, так и не стало, врагом оказался каждый, кто запачкался кровью. Прошло какое-то время. День, два, а может и неделя. Эйфория прошла, оставив лишь пустое брюхо, пустую голову и пустую душу. Девушка вернулась в реальность. Ад с улиц перетек в нее: болели ноги, болели руки, раскалывалась голова. Пышный белоснежный хвост безвольно волочился по земле. Хотелось есть, хотелось спать — не наяву, а как положено. А сил на все это просто не осталось: все было отдано огню. Да и некому было накормить девушку: не до того было измученным сиракузцам. Она пробовала подойти, попросить кусок хлеба, но всегда отказывали. Дураки что ли — жуткой, полуголой, окровавленной волчице помогать? Так и пришла она сюда, в безлюдный парк. Судя по всему, здесь вешали врагов народа, оттого и дерево на площади стало таким забавным. Есть их не было смысла — подкоптились, провоняли сажей, а потом промерзли. Холод, кстати, пришел быстро, как только пожары утихли. Все сразу же нахохлились, закутались, а ее тряпок даже на прикрыться не хватало. И теперь ее стал кусать мороз, только от него, в отличие от людей, спасения не было. «Походу, кранты. — Подумала Лаппланд. — Повеселились, и все, хватит». Теперь она так явственно ощущала смерть, криво ухмыльнувшуюся в эти дни Сицилии, что аж мороз по коже пошел. И все-таки девушке было хорошо. Ее меч наконец направился на нужных людей. Такой радости от кары ей не мог дать даже Доктор. Его низкая темная фигура теперь померкла в ее сознании. «Бля, какие же революции веселые! — Хохотнула девушка. — Доктор дурак, конечно, может повеселил бы еще…» Задумавшись, она не заметила, как ее одиночество нарушили. На скамейке нарисовался какой-то мужик в темном пальто. Из-за этого она не сразу его заметила, но когда заметила, бежать было уже поздно. Он поерзал, то сгибаясь, то разгибаясь, то закидывая ногу на ногу, и наконец произнес: — Вот вы, гражданочка, ночью гуляете, а время сейчас такое, опасное значит. — Да и похуй. — Бросила Лаппланд. Мужик немного смутился, но говорить продолжил. - А вы, может, документ имеете, что поздно ночью гуляете? Комендантский час на дворе. Только тут девушка заметила его урсуский акцент. Заметила, развеселилась еще больше, и бросила: — Усы, лапы и хвост — вот мои документы. — Сказала она, вильнув хвостом. — Документы, гражданочка. — Резко осадил ее мужик. — Нет у меня времени шутки шутить, ловить надо недобитых. — Отстань. Красиво здесь, дай полюбоваться. Она говорила вполне искренне. Честно, ей уже было все равно, что там придумали левые и правые, хотелось просто отдохнуть от всего. Главное, что ее сейчас беспокоило — как там Техас? Счастлива ли она? Не была ли она здесь? Ну, похоже не была, Лаппланд не видела ее среди мятежников, но и того коня она больше не видела. «Потерялся в вихре революции. Хм, а вроде приметный был». Вместо мужика ответила дубинка, прилетевшая ей в зубы, и повалившая в снег. Сил сопротивляться уже не было, и девушка просто обмякла, укутанная белым одеялом. Проклятая дубинка дала по лопаткам, потом по тазу, потом еще и еще. Хотелось завыть, но Лаппланд сдержала себя в руках, лишь выдавив из себя пару слезинок. Засранец остановился, буркнул что-то про недобитков, и побрел прочь. Она провожала его взглядом, молча улыбаясь. Вставать она даже не пыталась. Было бы круто умереть под снегопадом, но он не пошел. Лапка плюнула на все эти штампы из кино, и просто расслабилась. Хотелось бы прижать к себе теплую, мягкую Техас, и так заснуть, но рядом был только дурацкий снег. «Ладно, и так сойдет» — решила она. Она заслужила свое место здесь? Да. Она заслужила Техас? Да. Было ли все это справедливым? Да нет, конечно. Но другого ей и не хотелось. Лаппланд просто делала, как умела, а большего и не требовалось.