Стежки

Иногда Пико казалось, что постоянное перевозбуждение — нормальное состояние его парня. Фукасе ни на секунду не мог присесть, подбегая то к шкафу, то к окну, то к дивану, на котором Утатане уютно устроился. И всë время лез под руку, причëм буквально! Сосредоточиться было невозможно. Пару раз Пико промахнулся и вставил иглу не туда, куда было нужно, и хорошо, что успевал заметить до того, как исправлять становилось поздно. К счастью, канва для вышивки крестиком выдерживала куда больше издевательств, чем ткань для вышивки гладью, и — хотелось надеяться — эта несчастная собака, на которую ушло уже три дня, будет закончена в ближайшее время. Нет, нельзя так подходить к хобби! Да, вышивка — вещь успокаивающая, умиротворяющая и расслабляющая. Работать руками приятно. Душа отдыхает после напряжëнной рабочей недели. Фукасе вон тоже душой отдыхает. Не знает только, куда эту душу отправить отдыхать, потому, напевая что-то из недавно вошедшего в репертуар, ходит по комнате и... мешает. Подскакивает и склоняется над вышивкой, и — о боги! — одна лишь невероятная удача спасла его от случайного выкалывания глаза! Нет, ну это терпеть уже невозможно! — Да сядь ты уже! Чëрт тебя возьми, ты видишь, что у меня игла в руке?! Фукасе молчит и улыбается. Так же, как и обычно: светло и зловеще, радостно, с прищуром. Боги, да он специально! — Если не успокоишься, дошивать я буду на твоëм лице, — взяв себя в руки, уже гораздо спокойнее произнëс Пико. Нет, это не угроза, он просто надеется, что... — Ловлю на слове! — с усмешкой отвечает Фукасе, и это должно было напрячь сразу. Пико скептически изогнул бровь. Непредсказуемость — одна из тех вещей, без которых Фукасе не был бы тем самым Фукасе, которого он так любил, который делал его живым и наполнял его существование смыслом, которого хотелось оберегать, которого хотелось цело... Так, стоп. О чëм он? Ах да, непредсказуемость... Одна из тех вещей, которые сводили с ума, воодушевляли и возбуждали, но, чëрт возьми, сейчас она обезоруживала и бесила одновременно! Тем не менее, аж на пять минут воцарилось спокойствие. Ненаглядный взял альбом для набросков и фломастеры — рисовать карандашами он упрямо отказывался, нарекая это занятие кайфоломством — и к тихому напеву добавилось шуршание, когда парень сел рядом. Фломастеры шуршали по бумаге, будто аккомпанируя мелодии, состоящей из перетекающих один в другой фрагментов знакомых и незнакомых песен, и это можно было назвать одним из лучших моментов в жизни Пико. Стежок за стежком — и вот уже почти готов розовый бантик на ошейнике, и собака уже не кажется такой несчастной, и временные затраты, вроде, почти окупились. Но... — А ты на Сквидварда похож! Твою ж налево, Фукасе! Игла не вошла в дырочку, ей предназначенную, а пронзила центр клеточки вместе с уже лежащим на нëм стежком. Надо поправить. — На кого? — переспросил Пико, вытягивая иглу, которая, как назло, запуталась в ниточках и не хотела освобождаться. — На Сквидварда. Из мультика одного, но тебе этот мультик не понравится. И тут Фукасе подскочил и, проигнорировав, к счастью, достаточно быстрое движение, предотвращающее чуть не настигшую его травму, крепко обнял Пико. — Я тебя предупреждал, помнишь? — Помню, — томно протянул Фукасе. — Мне что-нибудь ещë сделать, чтобы ты точно сдержал слово? Вот ведь... Нет, слово не подбиралось. Пико вообще не мог ни слова произнести. Он издевается или..? — Да-вай! Да-вай! Да-вай! — шептал нарушитель спокойствия, раскачиваясь и раскачивая тем самым Утатане. Тот глубоко вздохнул, пускай и не нуждался в дыхании — просто привычный способ выразить всю внутреннюю борьбу. Нет, ну он точно издевается! Игла продезинфицирована. Растрëпанные алые волосы убраны с лица, открывая всë то, что Фукасе тщательно прятал по привычке, даже перестав чего-либо стесняться. Кончики пальцев осторожно касаются следов уже заживших ожогов — печати ужаса и боли, когда-то давно сломивших юношу, но сейчас вытесненных потрясающей способностью жить, несмотря ни на что. Фукасе улыбается. Игриво улыбается, прищурившись. — Утатане-семпай, Вы слишком близко, — он вдруг обрывает повисшее в воздухе молчание, вовсе не бывшее неловким. Всего лишь затянувшимся. — Тихо, не дëргайся, и так больно будет, — буркнул Пико, смутившись, и дотронулся до уголка губ кончиками пальцев, будто примеряясь, откуда начать. Покоившаяся на коленях голова повернулась, и губы коснулись пальцев, заставив Утатане вздрогнуть, тем не менее, не скрывая улыбку. — Балда ты, милый кохай. Тонкая игла входит под несколько слоëв кожи и выходит в паре миллиметров, после чего Пико медленно вытягивает нить. Фукасе морщится, однако почему-то не перестаëт улыбаться. Сложно было представить себе его ощущения, но чисто теоретически Утатане понимал, что движение инородного тела под кожей не может быть приятным. Что, чëрт возьми, с ним не так?! Дотянув нить, Пико ещë раз продел иглу выше и правее, а затем, ëжась от мурашек, сделал стежок ещë правее и на том же уровне, где начал. Почему Фукасе так невозмутим?! — А на той штуке ты по-другому вышиваешь, — заметил тот. — Насквозь я тебе ничего дырявить не буду, — почти угрюмо ответил Пико, но затем резко смягчил тон. — Ты не передумал? — Не! — и улыбка, что удивительно, одним лишь нетронутым уголком губ. — И что мне с тобой делать?.. Ответом послужили долгий и шумный вдох, полуприкрытые веки и лëгшая на предплечье сжимавшей иглу руки ладонь. Вот чертяка! Намëк понят. — Осторожно, а то дëрнусь и порву тебе лицо. Фукасе долго разглядывал два чëрных крестика, жмурился от боли, пытаясь улыбаться, и всë время оглядывался на вернувшегося к вышивке парня. Идеально! Оно идеально вписывается в образ! А ещë лицо Пико было так близко... — Если тебе опять приспичит экспериментировать, пожалуйста, говори прямо, а не скачи вокруг, всеми силами стараясь покалечиться, — наконец закончив с бантиком для собачки и обрезав последнюю нитку, серьëзно выдал Пико. Но следующее было сказано с беспокойством и мягкостью. — И, пожалуйста, используй перекись почаще. Фукасе кивает, благодарит и подлетает за поцелуем. Почти скулит, когда поцеловать не получается от резкой боли, и успокаивается, получив нежное прикосновение.