Время позднее

      Комната моя маленькая и освещена всего одной лампой. С чуть жёлтых обоев большими клубками свисает паутина, делая их ещё более древними.       Как я устал...       Старый шатающийся письменный стол завален бумагами и непонятным хламом. Я убежден, там можно найти всё что угодно, от порванных страниц из таумономикона до пары щепоток salis mundus’а.       Армия пустых кружек из-под эликсира, который я называю "кофе", захватила тумбочку и почти всё пространство под столом. Надо будет однажды их помыть...       Где-то там, на полу, уже практически сломанный и покрытый толстым слоем пыли голем из последних сил царапает ножку стула и скрипит конечностями, которые не смазывали уже очень давно. А ведь этому куску железа, которому я подарил жизнь, уже четверть века.       Я целых три часа подряд сижу перед чертежами, и тупо смотрю в лист бумаги. Линии, символы и значки, которые понятны только мне, заполнили тонну выцветшего пергамента. Мне давно стоило заняться чертежами, а я всё не занимался, всё откладывал.       Оцениваю объем работы, которую нужно выполнить до завтра. Чёрт... Не успеваю... Одно черчение кругов займёт несколько часов. Чертить ещё ой как много, а круги пока только под глазами... Очки уже давно должны были упасть с моего лица на стол, если бы до этого, их красная оправа не приклеилась к моей коже намертво.       Я собирался провести очередную линию карандашом, но вдруг, плотно закрытое до этого окно содрогнулось от удара ветра. Он настойчиво старался попасть в мой дом, ломая окно. Ну что за наглость?       Наконец, сильному порыву ветра удалось преодолеть препятствие и оказаться в моей комнате. Повеяло приятным вечерним холодком. Я завороженно смотрю на сухие листочки, что ветер носит по моей скромной обители. Один из них приземляется мне на стол, и я окончательно отрываюсь от работы, которой занимался уже очень-очень долго. Оранжевый листик дуба, похожий на маленький кораблик, почти рассыпается в руках.       А разве уже осень?       Я ведь отчётливо помню, что последний раз выходил из дома под аккомпанемент метели, холодной зимой. Неужели прошёл целый год? Медленно подхожу к окну, кладу руки на старую раму и закрываю глаза, вдыхая аромат осени. Под окном вянет старая клумба пионов и васильков. Садовника у меня не было, а самому ухаживать за цветами, с таким количеством работы, некогда.       Я наблюдаю за тем, как ветер клонит к земле последний василёк. Во мне зарождается какое-то знакомое, но слишком непонятное чувство. Мне становится грустно, когда я вспоминаю, как с этой самой клумбы сорвал цветок и вплел в твои мягкие волосы. Впервые прикоснулся к тебе. Я тогда так смущался, а ты беззаботно смеялась, глядя на мои покрасневшие щёки.       Ветер снова влетает в моё окно. На этот раз он кружит вокруг стола и раскидывает по полу результаты моего многомесячного труда, а может быть и годового. А мне уже всё равно; я хватаю со спинки стула зелёную куртку и выбегаю в коридор. За мной спешит старенький голем, скрипя своими шестернями.       Оцепенение накатывает, я замираю в ужасе, не спуская глаз с железного помощника. Я не мог поверить, что смастерил его ровно в тот год, как переехал в этот город.       Прошло уже двадцать пять лет...       Я беру в руки маленького человечка и смотрю в две ярких точки, что выполняют роль глаз. Они изучают моё лицо, в них читается безмолвная просьба о спасении. Через пару секунд они со скрипом закрываются и голем, издавая тихий, не менее скрипучий звук, похожий на вздох, опускает длинные железные руки.       А взгляд мой останавливается на трёх буквах, которые ты нацарапала на нём кривым и ржавым гвоздиком. Я тогда просил придумать моему помощнику имя и ты назвала его Ива.       Мои пальцы скользят по корпусу голема, повторяя контур букв. Ах, как же ему шло это имя... Я мотнул головой и положил голема в тумбу, что стояла в коридоре испокон веку. Теперь она служит ему склепом. Ну а мне уже пора. Я отворяю дверь, и впопыхах забываю её закрыть, стараясь как можно скорее покинуть крыльцо моего дома.       Я бегу на площадь, чтобы у первого человека, который мне встретится, спросить, который сейчас год. Там всегда полно народу, а значит хоть кто-нибудь да согласится помочь.       Мне никогда не забыть, как именно там я гулял с тобой ранним утром. Ты тогда сбежала из дома ночью, чтобы встретить рассвет рядом со мной. Я до первых петухов, держал твою горячую ладонь, всё сомневаясь, не сон ли это. Я помню, как развивалось на ветру твое кружевное белое платье и как на него падал яркий солнечный свет.       Мы кружились по площади в танце, под музыку, которая была слышна только нам одним, а звёзды над нашими головами всё таяли и таяли.       Но, когда я пришел, большая белая площадь была пуста. Только высоченная статуя грустно оглядывает весь город, видимо тоже скучая по старым временам. Да бродячие собаки, которые патрулировали улицы днём и ночью в поисках еды.       Я бесцельно брёл по пустой площади, спотыкаясь о ямы на дорогах, которые никто не собирался заделать. Брёл в сторону моста. Солнце медленно садилось, и весь мир купался в его алых лучах.       Совсем скоро из-за поворота появилась река, через которую был перекинут широкий красный мост. Кое-где, в маленьких щелях и ямах проглядывалась сухая трава и подорожник.       Над рекой на меня снова налетел ветер. Тот самый, который вырвал меня из дел и вытащил на улицу. Негодник... За чем он это сделал?       Я ведь теперь не вернусь, пока не обойду каждый уголок этого города. Хотя, наверное, всё же не каждый уголок мне бы хотелось обойти...       Я шел по улице за рекой и вглядывался в окна домов. Свет почти нигде не горел, и я без труда отыскал виллу, где мы с тобой когда-то жили. Сложно было не узнать место, в котором мы провели много лет. Вот я подошёл к дому. Остановился у калитки и с минуту молчал, слушая окружающую тишину. Я не стал долго задерживаться или заходить во двор. Меня там более никто не держит, да и люди уже, верно, чужие.       Улица Надозёрная — это пролет в поля и дорога. Одни по ней идут из города домой, в деревню, а другие в город мертвых. Когда-то по этой улице проходила печальная похоронная процессия. Я помню, как стоял у самого края дороги, по Надозёрной дул ветерок с полей, на встречу ему несли на полотенцах открытый гроб. В котором покачивалось бледное лицо покойника, с пестрым венчиком на лбу, над закрытыми выпуклыми веками. Однажды и меня так понесут. И тебя так несли...       Вскоре дорога превратилась в смесь пыли и песка. Вдалеке, окружённый высокими елями, показался гранитный кладбищенский забор. Он один ничуть не изменился и всё так же сурово встречал проходивших мимо людей.       Под забором, у ворот сидит старушка. Я так обрадовался, увидев её знакомое, покрытое морщинами, доброе лицо. Она опять мне улыбнулась, видно не узнала или просто не вспомнила что это я. Ещё в те года, когда я только обосновался в этом городе, она продавала у кладбища цветы. И сейчас я, по обыкновению, купил у неё венок из осенних бутонов, перекрестился и зашёл за зловещую калитку.       Ноги сами медленно несли меня в глубь кладбища, а я, не находя в себе сил им противостоять, повиновался и шёл по узенькой тропинке.       Наконец я остановился у высокой акации. Её белые цветы уже опадали, застилая собой землю и мраморное надгробие.       Сумерки стали гуще, а на небосводе появились первые звёзды.       Около могильной плиты возвышалась статуя. Это была ты. Моя Лия... Я надел венок ей на голову, а он сполз с макушки на глаза, которые я больше никогда не увижу живыми.       Я отвернулся от могилы и пошел обратно к выходу, снова не найдя что сказать.       Передо мной краснела мостовая. Свет в окнах домов погас. Хорошо, что время позднее и никто не встретит меня.