Непослушные дети

— Пора спать, готовьтесь. Вера и Митя дружно поднялись и смиренно принялись складывать игрушки. Убедились, что на полу чисто, взялись за руки и вышли из комнаты. Владимир тяжело вздохнул, глядя им вслед. Тихие. Послушные. Знают, что виноваты, знают, что их ждет, и теперь изо всех сил стараются поскорее вернуться в статус хороших, правильных детей. Но суть ведь не в этом. Воспитанные дети послушны всегда, а не периодически. Митя и Вера все равно, вопреки всем стараниям Владимира и Ольги, иногда про послушание забывали. — Щетку? — спросила Ольга. Владимир промолчал, взвешивая все. За серьезные провинности детей всегда пороли щеткой. До криков и слез раскаяния, до красноты и легкой упругости мышц, свидетельствующей об онемении. Но ведь это явно не помогало. Непослушания становились чаще, наказания — суровее, а дети оставались такими же. Хорошими, но не всегда послушными. Любящими, но расстраивающими. Значит, что-то было не так. В чем-то он ошибался… — Щетку, —сказал он. — И ремень. Ольга оторопело уставилась на него и Владимир вдохнул поглубже еще раз. Она — мать, она желает детям лучшего, но и жалеет их тоже. Боится, не понимает… — Митя получит ремнем, как подстрекатель. Вера — щеткой. Больше, чем обычно, но щеткой. Потому что это была Митина идея — кидать в собаку за забором песок. Вера лишь повторила за ним, тоже посчитала это веселым. Тоже нарушила правила приличия. — Не слишком? — спросила Ольга. — Не слишком, — кивнул Владимир. И принялся объяснять ей, в чем именно дело. Напоминать, что дети растут, и что то, что подходило для их воспитания раньше, сейчас может быть недостаточным. Что воспитать их достойными и хорошими — их родительская обязанность. — Я знаю меру, — добавил Владимир. — Наказание будет не намного суровее, чем расческой, и оно Мите не навредит. К тому же, шлепки перед наказанием будут тоже, он будет готов. Ольга кивнула, соглашаясь. Встала, подошла к комоду, вынула из него щетку, которой Владимир вот уже несколько лет наказывал детей перед сном. Не каждый день, конечно, но чаще, чем хотелось бы. За ремнем Владимир встал сам. Открыл шкаф, пробежался взглядом по висящим на вешалках поверх брюк ремням, наконец выбрал. Старый, висящий скорее как память, а не предмет гардероба. Узкий и немного потрепанный — подходящий. Вера, завидев расческу, сразу начнет плакать, это ясно. Она всегда плачет, когда виновата, и всегда получает за это легкое наказание, значит, и сегодня получит. Это не жестоко — по сравнению с наказанием за обиженную собаку наказание за слезы будет и незаметно. И Митя, наверное, плакать начнет тоже. Испугается, не захочет ремня, будет просить и вести себя как невоспитанный, балованный и безответственный мальчик… Значит, придется проявить твердость. Возможно, и мягкость тоже — обнять перед началом, пообещать помочь, успокоить, но не дать разжалобить себя, выпороть со всей строгостью. Только порка способна спасти детей от пороков, только те, кого пороли в детстве, потом вырастают достойными людьми. Мите с Верой повезло, что их дед много лет назад втолковал это Владимиру. В спальню детей Владимир вошел как всегда вовремя — дети уже готовы, но еще не слишком взволнованны, и уж тем более не успели уснуть. Он специально сначала подошел к Митиной кровати и положил рядом с сыном ремень, чтобы показать ему, что его ждет, дать время настроиться и подготовиться, а только потом шагнул к Вере — с расческой в руке. Вера его ожиданий не обманула. Всхлипнула, стоило ему сесть рядом, попросила прощения, пообещала быть очень и очень хорошей и никогда больше не обижать никого-никого. Не спорила с тем, что заслужила наказание. Не куксилась, услышав, что за слезы Владимир добавит. Начал Владимир, как всегда, с шлепков. Крепких, уверенных, звонких, мгновенно распускающих по заду дочери алые цветы воспитания и исправления. Все-таки воспитание — это искусство. Тонкая, изящная работа, не лишенная своей трудности, но и красоты тоже. Он начал всерьез воспитывать детей, каждый вечер шлепая их для порядка и наказывая за провинности, когда им было по три. Символические десять шлепков перед сном и десять — при пробуждении, с обязательными словами любви и напоминаниями, что все это — ради них. Сейчас Мите и Вере по семь, им скоро в школу, и иногда кажется, что воспитание не дает плодов, но Владимир не отчаивается. И увеличивает количество шлепков. Сегодня Владимир довел счет шлепков уже до сорока. К моменту, когда он взял расческу, начинавшие расцветать в начале порки цветы слились в единое цветочное поле, заполонив каждую точку Вериных ягодиц, не оставив ни одного светлого пятна. Полыхая жаром снаружи и, хотелось бы верить, в Вериных мыслях. Говорит же, что больно, значит и правда. Вера бы не стала врать — послушные девочки не врут. На щетке Вера начала плакать в голос. Дрожать, дергаться, хватать Владимира за ногу и обещать исправиться, но не просить остановиться. А Владимир продолжал пороть, позволяя сердцу болеть за любимую дочь, но не позволяя ему себя остановить. Вместе с наказанием за слезы Вере полагается еще сорок ударов, и она получит их все, в полной мере и силе. К концу наказания Вера все же перестала брыкаться. На коленях у Владимира осталась дрожащая и плачущая Вера — полная раскаяния и готовности исправиться. — Ну вот и все, закончили, — привычно сказал Владимир. И осторожно провел рукой от спины Веры к ногам, проверяя. Почувствовал знакомое сопротивление выпоротых мышц, пригляделся к белесой красноте без единой синей точки, и добавил: — Молодец. Синяков не будет. — Спасибо, папочка! Прости! Я буду очень-очень хорошей! — сквозь не прекращающиеся слезы наконец пообещала Вера. Владимир кивнул: — Будешь. Ложись спать. И сам поднял ее со своих колен, сам переложил в кровать лицом к стене, чтобы не смотрела на наказание брата, сам укрыл одеялом. Воспитание — это не только наказания. Это еще и забота. — Я люблю тебя, Вера, — сказал Владимир. Он всегда говорил это после серьезных наказаний, потому что боялся, что дети перестанут видеть во всем этом его заботу, перестанут любить в ответ. — И я тебя, папочка, — отозвалась Вера, кутаясь в одеяло и все еще дергая плечами в такт уже не раздающимся всхлипам. Владимир благодарно кивнул. С Митей вдруг оказалось даже проще. Он ожидания как раз обманул и просить смягчить кару не стал. Стойко выслушал объяснения о степени своей вины перед родителями, Верой, которую так подставил, и главное — самим собой, согласился, что наказание должно быть суровее, чем раньше, и улегся к Владимиру на колени, предварительно себя заголив. Владимир, шлепая сына, в который раз подумал, насколько Митя с Верой все-таки разные. Вера, обычно очень смиренная, тихая и послушная, каждое наказание воспринимала как неудачу и трагедию, плакала с первых секунд и раскаивалась в содеянном. А Митя, всегда имевший проблемы с поведением, до начала плакал крайне редко, очень стремясь стать как сестра, соглашаясь на все ради исправления и раскаиваясь тоже, но по-своему. Такие разные, хоть и близнецы. Но это внутри. А снаружи они были почти идентичны. Настолько, что каждый вечер Владимир, закончив шлепать Митю, испытывал ужасное чувство дежавю, потому что буквально только что видел перед собой такую же картину, что и сейчас. В точности. Самым сложным в наказании Мити оказалось переложить его на кровать. Уже несчастного и крепко отшлепанного, желающего и дальше оставаться на коленях отца, не привыкшего к таким поворотам — поднять и положить. Владимир справился. И обнимать Митю не стал перед ремнем, как думал, рассудив, что это лишь пошатнет в них обоих уверенность в правильности происходящего. Лишь подложил подушку поближе к Митиной голове, провел рукой по всклокоченным волосам, приглаживая их, и сказал: — Если кричать, то в подушку. От первого же удара Митя взвился так, будто Владимир протянул его оголенным проводом. А потом улегся, бормоча извинения и оправдания, закусил подушку и вцепился руками в боковые края матраса, будто привязанный. — Тебе и должно быть больно, — на всякий случай напомнил Владимир, осматривая результат. Полоса на поле воспитательных цветов чуть выступила, но не цветом, а объемом, и Владимир кивнул — то, что нужно. — Я знаю, папочка. Прости. Я исправлюсь. — А я помогу, — пообещал Владимир, снова опуская ремень. Больше Митя не подскакивал. Мотылял по кровати, сжимался, выгибался и сучил ногами, но не мешал себя воспитывать. Даже кричал исключительно в подушку, позволяя жалости Владимира дремать. Разумеется, сорок ударов ремнем на теле Мити оставили синяки, и Владимир решил, что так правильно. Быть может, именно этого Мите и не хватало? Может, если он будет нести ответственность за свои проступки чуть дольше, их наконец станет меньше? — Молодец, — похвалил Владимир. — Синяки останутся, не пугайся. Это послужит тебе уроком и поможет стать воспитанным мальчиком. — Спасибо, папочка, — прошептал Митя, наконец выпустив подушку. — Я буду очень стараться. — Я люблю тебя, Митя, — сказал Владимир. И вышел из спальни детей, прежде чем Митя попросит остаться с ним еще немного. С Верой ведь он не сидел никогда, и она куда послушнее брата. Вдруг дело в этом? Ольга, как и во все вечера до этого, подняла на Владимира голову от телефона, стоило тому войти, и сказала: — Мы делаем все правильно. Мы им помогаем. И Владимир кивнул, благодаря жену за эти слова. — Я подумала, — продолжила Ольга и замялась, будто неуверенная, стоит ли делиться с ни результатом своих раздумий. Пару раз моргнула, кивнула и объявила: — Что, если мне по утрам шлепать их щеткой? Они ведь растут, им не три. Владимир ответил не сразу. Хоть Ольга и озвучила это впервые, мысль не была новой, не застала его врасплох, и все же… Стоит ли так сурово пороть детей ежедневно? И как тогда поступить со шлепками перед сном, менять тоже? Не начнут ли они истязать детей, вместо того чтобы оберегать и воспитывать их? Нет, все-таки расческа по утрам — это слишком. — Возьми лучше кухонную лопатку, — сказал он. — Она легче, детям будет проще к ней привыкнуть. А расческу оставим для наказаний. Все-таки они с Ольгой не тираны, а родители. И плевать, что про их методы говорит общество. Дети говорят иное. А им виднее.