v.
6 апреля 2022 г., 19:09
Именно сегодня приходит тот самый судный день, когда Гермиона начинает постепенно вкушать последствия принятого ею решения. Именно сегодня, как назло, ей не снятся кошмары; именно сегодня, как назло, она подытоживает, что неплохо бы позавтракать; и именно сегодня, как назло, она понимает — самое время спускаться в Большой зал к своему новому коллективу.
Она раздражённо оглядывает чёрную водолазку и вельветовые тёмные брюки. Наряд на похороны её репутации уже отлично подобран.
— Мисс ещё что-нибудь нужно? — волнительно спрашивает Пинки. — У меня есть несколько хороших средств для мисс, — щебечет эльфийка. — Они помогут сохранить укладку подольше.
Гермиона вяло улыбается и отрицательно качает головой.
— Не стоит. Но спасибо. — Она вновь поворачивается к зеркалу, нервно расправляя плечи. — Это просто завтрак.
Гермиона уверена — будь у её эльфийки бровь, то она бы уже подпирала ею потолок.
— Как скажете, мисс, — звучит сомневающийся голос. — Но если вам что-то понадобится, то зовите Пинки, Пинки всегда рада помочь! — возбуждённо тараторит эльфийка.
Гермиона лишь отстранённо кивает, внимательно всматриваясь в своё обеспокоенное отражение, и рассеянно бормочет:
— Несомненно…
Каждый шаг по направлению к Залу кажется тяжёлым, будто Гермиона волочит за собой необъятный огромный груз. Водолазка, словно в доказательство её состоянию, начинает несуразно вылезать из-под пояса брюк, вынуждая Гермиону поправлять её стабильно каждые три минуты. Собранный пучок оголяет тонкую шею, кожа которой покрылась роем мурашек, как маленькими ползающими жучками, а волосы на затылке встают дыбом по мере всё большего приближения к высоким дубовым дверям.
На несколько секунд она просто останавливается, с видимым сомнением пялясь на дверь. Может, есть не так уж и хочется?..
Смятение медленно подбирается к её горлу, как вставшая поперёк рыбья кость, на что Гермиона решительно качает головой и делает большой шаг вперёд.
— К чёрту, — шепчет она себе под нос.
И толкает дверь.
Сначала ничего не происходит: студенты и преподаватели, кажется, вовсе намерились её старательно не замечать, но следом спасительное игнорирование начинает потихоньку спадать, когда Гермиона начинает быстро шагать, как будто она и взаправду обыкновенная шестикурсница, опоздавшая на завтрак.
За спиной слышится шёпот, но Гермиона целиком и полностью сосредотачивается на желании поесть, а уже позже выдать себе целую тираду о том, как позорно в её возрасте забивать себе голову тем, что о ней думают дети и коллеги, которым пора выйти на пенсию. Тем более, она на этой должности временно, а не в долгосрочной перспективе, а значит, ничего прям ужасного в этом нет. Такое впечатление, будто она убила человека и переспала со своим же учеником, Мерлин упаси.
Место, на котором она сидела ранее, все ещё свободно.
Преподаватели старательно пытаются на неё не смотреть, и лишь Хагрид, добросовестно улыбающийся, приглашающе похлопывает по месту рядом с собой. Гермионе даже удаётся выдавить из себя улыбку — несмелую и с ощутимым привкусом смущения, но, всё же, тиски, сжимающие её живот от излишнего волнения, слабеют.
— Доброе утро, — вежливо здоровается Гермиона. Глаза мисс Стебль намерены прожечь в ней дыру размером со стадион. — Хагрид, а ты…? — она неуверенно тянется за чашкой кофе, уже проклиная себя за то, что решила спросить. — Ты всегда здесь завтракаешь?..
— На самом деле, нет, — словно не замечая её внутренних стенаний, покладисто отзывается Хагрид, накладывая себе ещё больше печёной картошки. — Я периодически помогаю старику Кеттлберну, — он вытирает рот салфеткой. — Парнишка порой совсем с гиппогрифом не ладит, а у него сегодня как раз урок с Кузей, — он мечтательно смотрит куда-то в Зал. — Он другой, — поясняет он неловко улыбающейся Гермионе. — Кузя мой. Очень хороший, нежный мальчик…
Не сомневаюсь.
— А почему вы вчера не пришли на завтрак, мисс Грейнджер? — звучит едкий тон Стебль. Женщина, как Гермиона и запомнила, продолжает прожигать её недобрым взглядом. — Плохо спалось?
— Да нет… — Гермиона пожимает плечами. — Просто дел в первый учебный день было невпроворот.
— О-о-о, — протягивает собеседница. — Что же, моя дорогая, надеюсь, вы ничего не забыли. Просто говорят, — поясняет Стебль, — что водка плохо сказывается на памяти. — она неловко хлопает ресницами. — Будьте осторожны, милая.
— Спасибо за заботу, — сухо отзывается Гермиона и отворачивается, продолжая напряжённо потягивать свой чай.
Самый неловкий завтрак в её жизни.
Взгляд против воли сам тянется к слизеринскому столу, и Гермиона, не выдерживая внутреннего напора любопытства, скашивает прищуренные глаза в сторону зелёных висящих гобеленов в поиске знакомого кукольного лица.
Хватка на чашке невольно становится крепче.
Проповеди мисс Стебль о его невероятной пунктуальности язвительно маячат где-то на задворках сознания. Гермиона подавляет в себе истерическое желание обессиленно застонать, начав биться головой о стол, но сдерживается — она, похоже, скоро выделит для этого времяпровождения отдельное окошко в своём плотном графике. Где-то между написанием пособий «Как опозориться за один вечер» и «Как сделать так, чтобы твои подвиги были на слуху даже в ближайшей деревне».
Всё бы ничего, но Гермиона с раздражением осознаёт, что на душе у неё скребут кошки, а то обожание, застывшее в тёмных глазах, знатно её напрягает. Она нутром чувствует, что всё-таки им нужно кое-что обсудить, потому молча надеется, что после урока оставит Тома на пару минут, дабы окончательно расставить точки в их взаимоотношениях и убедиться, что её ученик не собирается прыгать с крыши — в голове всплывает драматизм бывшей однокурсницы Лаванды Браун, — и, наконец, облегчённо выдохнуть и не обвинять себя потом в случае чего. Нужно решить проблему в корне до того момента, как она начнёт мешать Гермионе жить и полноценно работать.
А этот мальчик ей уже определённо мешает.
Гермиона делает очередной горячий глоток. Мерлин, это ведь только первая неделя.
Она настолько глубоко погружается в собственные мысли, что не замечает, как время, уделённое раздумьям, плавно подходит к концу, лишая её возможности собраться с мыслями перед началом первого урока. Чары Патронуса достаточно сложны в своём исполнении, если ты хоть на каплю отходишь от среднестатистического человека (в худшую сторону, естественно), и собственная злоба, когда у неё не получилось вызвать свою выдру, возрождается где-то в воспоминаниях.
Ученики спешно отправляются на свои уроки, а Гермиона, в свою очередь, как-то особенно нехотя поднимается с места, но вдруг чувствует на плечо удивительно нежную хватку — она оборачивается и видит явно смущённого Хагрида, старательно избегающего зрительного контакта.
— Просто чтоб ты знала, Гермиона, — шепчет Хагрид, — для учителей есть отдельный служебный вход в зал.
Гермиона ещё с минуту глупо смотрит на него, словно зависнув в обработке информации, а после растягивает губы в слабой улыбке:
— Да, конечно… — она кивает. — Спасибо, Хагрид.
— Не за что, — добродушно отзывается лесничий и аккуратно её обходит, направляясь, очевидно, демонстрировать Кузю на всеобщее обозрение.
Гермиона закусывает губу, когда внутренности вновь опаляет вспышка стыда — как она вообще могла забыть, что теперь она, в первую очередь, учитель? Воспоминания о запущенных коридорах, по которым под руку вела её Стебль, кажутся размытыми — ещё бы после такого вечера ещё что-то осталось чётким, шепчет недовольный таракан в её голове, — но всё же она мысленно пишет пометку в голове расспросить об этом Пинки. Она, будучи эльфом, уж наверняка знает.
Гермиона нервно вздыхает, шагая по коридорам, и, сглотнув, резким рывком открывает дверь в кабинет.
Мерлин, я чувствую себя Снейпом.
— Итак, я надеюсь, что все помнят тему предыдущего урока, — её хриплый голос эхом разлетается по кабинету, пока она уверенным шагом направляется к профессорскому столу. — Мистер Лестрейндж, вы сейчас великодушно напоминаете её вашему соседу по парте, я правильно понимаю?
— Конечно, профессор, — елейно отзывается Рудольфус, обворожительно улыбаясь. — Я всегда рад помочь ближнему своему.
— Не сомневаюсь, — Гермиона мягко улыбается, прежде чем лаконично добавить: — Пять очков со Слизерина.
Рудольфус едва не закашливается воздухом.
— Как вы уже все поняли, — размеренно продолжает Гермиона, облокачиваясь поясницей о стол, — сегодня у нас Чары Патронуса. — Она внимательным взглядом окидывает класс. На некоторых лицах светится смущение, на некоторых интерес, на некоторых — вопиющее самодовольство, свидетельствующее о том, что у кого-то наверняка получилось задолго до этого урока. — Все знакомы с тем, как оно работает?
— Конечно, профессор, — пищит какая-то очкастая девочка за партой, — магическая сущность, вызываемая заклинанием «Экспекто патронум». Служит как защита от Дементоров и Смеркутов. Может быть выражена как просто облако серебристого пара, так и обретать различные формы, — она деловито поправляет съехавшие на переносицу очки, — так называемый телесный Патронус.
— Очень хорошо, мисс Фрей, — мягко произносит Гермиона. — Пять очков Пуффендую.
Девочка тут же выпрямляется, напыщенно выдвигая грудь вперёд. Остальные, закатывая глаза, раздражённо на неё косятся.
— Сейчас я попрошу вас встать из-за парт, — начинает Гермиона, выуживая палочку из внутреннего кармана мантии. — Нам понадобится много места.
Когда ученики тут же срываются со своих мест, она начинает напряжённо вглядываться в каждое лицо, надеясь отыскать нужное. Какая-то часть внутри неё ещё слепо надеется, что Том отсел куда-то в укромный уголок и Гермиона попросту его не заметила, но по мере того, с какой тщательностью она осматривает каждого ученика в классе, что-то в недобром предчувствии скручивается внизу её живота и она понимает:
Тома здесь нет.
Она пытается отбросить все лихие мысли, что прямо сейчас рвутся в её голову наперебой, и старается взять себя в руки — разбираться она будет потом, в конце учебного дня, а сейчас нужно довести до ума текущие дела. Ну не мог же он просто испариться из Хогвартса, правда?
Гермиона сглатывает и делает движение палочкой, рывком отодвигая все парты к стенам. Некоторые морщатся от резкого звука, но язвительных замечаний не делают — все находятся в таком предвкушении, что недовольство растворяется на глазах.
— Итак, — Гермиона прочищает горло, выходя в центр класса. Вокруг неё полукругом выстраиваются глазеющие во всю подростки. — У всех нас есть что-то, что делает нас счастливыми. Не имеет значения, что или кто это может быть. — Она внимательно всматривается в их лица, пока словно в наказание в голове звучит надтреснутый голос: Это вы, профессор.
Это вы, профессор.
Это вы, профессор.
Это вы, профессор.
Этовывывывы
— Это могут быть друзья, семья, парень или девушка, домашнее животное, или просто весомое воспоминание для вас, — она складывает руки в замок. — Как только вы это представите, сделайте круговое движение палочкой, — Гермиона демонстративно медленно показывает сказанное, — и максимально чётко произнесите заклинание. Всем понятно? — неуверенные кивки. — Отлично. Я начну.
Она выставляет палочку вперёд:
— Экспекто Патронум!
И, словно по щелчку, с острия палочки тут же срывается ворох белых искр, которые тут же расширяются, увеличиваются, превращаясь в сверкающую серебристую выдру. Патронус настолько яркий, что тут же мгновенно освещает комнату — он блестит, словно яркая звезда на новогодней ёлке, и некоторые студенты поражённо ахают, восхищённо глядя на животное. Выдра кажется настолько реалистичной и проработанной волшебством до мелочей, что, когда искры постепенно рассеиваются, все восторженно поворачивают голову в сторону Гермионы, которая уже успела опустить палочку и спрятать во внутренний карман мантии.
— Это просто потрясающе, профессор! — восторженно пищит пуффендуйка. Некоторые, стоящие рядом с ней, морщатся от высокого громкого голоса. Но сама девочка, кажется, вовсе ничего не замечает — лишь закусывает нижнюю губу и с толикой любопытства в голове невинно спрашивает: — А что вы представили, профессор?
Гермиона несколько секунд просто смотрит на неё, явно застигнутая врасплох её вопросом, но собирается с мыслями и ровным голосом отвечает:
— Поговаривают, что если расскажешь своё счастливое воспоминание, то оно перестанет быть настолько счастливым, — уклончиво отзывается Гермиона. Девочка тут же насупливается, явно намереваясь возразить этому глупому суеверию. — К тому же, я считаю этот вопрос слишком личным. Ну, а вы чего встали? — раздражённо спрашивает Грейнджер, скрестив руки на груди. — Вы следующие. А ну марш за работу!
Гермиона с интересом наблюдает, в какие группки выстраиваются студенты, а кто вообще уходит в другой угол класса, чтобы работать в одиночку — их расположение настолько ярко показывает иерархию факультетов, что Гермиона, вздохнув, пытается вычислить, насколько плачевно обстоят дела с Томом. Это имя напоминает ей липкую жвачку, застрявшую в волосах — такую только срезать с волосами: пытаться достать безболезненно — без толку.
Она отстранённо подмечает, что Слизерин весьма банален в своём выборе — Рудольфус в окружении поджавшего губы Эйвери, раздражённого своей очередной неудачей Розье и Малфоя-среднего, безуспешно пытающегося вызвать что-то более, чем пару искр. Но её внимание притягивает другое — с какой уверенностью и сталью с губ Рудольфуса слетает заклинание, и как молниеносно искры выстраиваются в форму гавкающей собаки, чем вызывает у Эйвери несдержанный смешок. Остальные слизеринцы тоже косятся на него с интересом и насмешкой во взгляде, но молчат — слишком хорошо знают, что бывает, если разозлить голодную змею.
Гермиона склоняет голову набок, любопытно оглядывая образовавшийся Патронус.
— Чего ржёте, идиоты? — разъярённо шипит Лестрейндж. — Это волк!
Розье тактично отводит взгляд.
— Очень хорошо, Рудольфус, — медленно проговаривает Гермиона, приближаясь к их группке и останавливаясь ровно за его спиной. — Ты молодец.
Абраксас кидает на неё сощуренный взгляд.
— Издеваетесь, профессор?
— Издеваюсь? — недоуменно переспрашивает Гермиона. — Но Рудольфус действительно молодец. Вызвать телесного Патронуса на первом занятии не каждый сможет, — снисходительно сообщает Грейнджер, делая Малфоя ещё больше недовольно-насупленным. — Не расстраивайтесь, мистер Малфой. Я уверена, что у вас всё получится.
— Спасибо, профессор, — практически мурлычет Рудольфус. — Хотите знать, что я представил?
Почему-то Гермиона чувствует какую-то скрытую угрозу в его словах, залёгшую на дно. Словно она, сама того не подозревая, приманила к себе акулу свежей кровью.
— Если ты хочешь мне сказать, то пожалуйста, — она пожимает плечами. — Я не против.
Его широкая улыбка, расцветающая на лице, посылает по телу нервные импульсы, сковывая все мышцы звенящим напряжением.
Он наклоняется к её уху и едва слышно произносит:
— Я представил, профессор, как искореняю абсолютно всех грязнокровок с белого света. Всех до единого, — Гермиона, кажется, прирастает к месту. Голос Рудольфуса звучит настолько чётко, что она чувствует, как он придёт к ней во сне ещё не один раз, снова и снова отбивая чугунным молотом брошенную фразу, паяльником выжигая её в мозге. — Что я наконец-то очищу имя Салазара Слизерина.
И медленно отстраняется.
— Что же, — звучит её сухой, кажущийся чужим голос. — Надеюсь, ты когда-нибудь поменяешь свои взгляды, Рудольфус.
— О, не переживайте, профессор, — поспешно лепечет Лестрейндж, — на вас это не распространяется.
Гермиона пропускает тот момент, когда все взгляды останавливаются на них.
Она, словно в дань довольному Рудольфусу, так же понимающе улыбается.
— Минус пятьдесят очков со Слизерина, — не убирая зрительного контакта, чётко произносит Гермиона. — Никакой дискриминации по крови в моём кабинете, — злость клокочет в ней, как ненасытный зверь, требующий еды. Она обращает свой фирменный колючий взгляд остальным, что неловко замерли, не зная, куда себя деть. — Это всем понятно? — она снова возвращается к Рудольфусу, что стоит, играя желваками, и пожирает её яростным взглядом. — В особенности этот вопрос адресован вам, мистер Лестрейндж. Это понятно?
— Да, профессор, — его голос походит на скрежет раскалённого металла.
— Чудно, — сухо отзывается Гермиона. — Продолжаем урок и не стоим статуей. Мне нужны ваши результаты.
Класс вяло пытается возвратиться к теме, но кабинет тут же наполняется возбуждённым шёпотом до потолка, вынуждая Гермиону недовольно поджимать губы. Конечно, какой здесь, собственно, Патронус, когда зашла столь щепетильная тема о чистоте крови и, тем более, по отношению к профессору?
Удивительно.
Она бросает напряжённый взгляд на настенные часы, мысленно подсчитывая, когда, наконец, закончится урок. Ей определённо нужен перерыв от происходящего.
И, в качестве стратегического решения, — перекур.
дерь… на сладкое? Что, чёрт возьми, в ней такого особенного?
Словно в доказательства её нытью, в голове снова и снова всплывает:
Это вы, профессор.
Это вы, профессор.
Это вы, профессор.
— Не прикасайтесь ко мне. — шипение.
Шипение.
Шипение.
Шипение.
— То есть, вы не считаете меня хорошеньким, профессор?
Хорошеньким?
Хорошеньким?
Хорошеньким?
Я не смогу вызвать Патронус, потому что у меня нет счастливых воспоминаний, профессор.
Нет счастливых воспоминаний. Нет. Нет.
Не смогу вызвать Патронус.
Патронус.
Патронус.
Патронус.
Несмогунесмогунесмогунесмогупрофессорпожалуйстапожалуйстапожалуйстахорошенькийпатронуснеприкасайтесьнеприкасайтесьнеприкасайтесь
— Остановись, — слабо шепчет Гермиона в пустоту, прикрывая глаза. Профессор. Профессор. Профессор. — Пожалуйста, остановись.
А что делать, если у меня не получится?
Не получится?
Не получится?
Не получится?
Нескончаемое эхо.
Дрожащая рука тянется к листку пергамента, лежащему на столе. Гермиона чувствует, что в её ситуации не стоит принимать крайне необдуманных решений, но импульс, просочившийся в головной мозг, напоминает безудержную огромную волну цунами, которая вот-вот накроет её с головой.
“Здравствуй, Том.
Я не забыла о нашем вчерашнем разговоре насчёт твоего Патронуса. Я понимаю, что твои оценки имеют для тебя большое значение, поэтому разрешаю сдать тебе теорию по заклинанию вместо практики. Конечно, тебе не стоит рассчитывать на Превосходно, но, в любом случае, Удовлетворительно всегда лучше Тролля.
С уважением,
профессор Грейнджер».
Как только Гермиона ставит точку в конце, чересчур сильно надавливая на перо и, тем самым, создавая чёрную кляксу, она исступлённо выдыхает, отбрасывая предмет куда-то в сторону. Руки до сих пор подрагивают, но дыхание начинает потихоньку восстанавливаться, рассеивая пелену перед глазами.
Как долго это вообще может продолжаться?
Сова Манюня, словно в подтверждение плачевному состоянию Гермионы, практически обеспокоенно склоняет мордочку набок.
Грейнджер резким движением открывает ящик и вытаскивает конверт. Аккуратно сложив письмо пополам, она нетерпеливо разбирается с последними формальностями и передаёт письмо сове, вяло улыбаясь в её большие выразительные глаза. Гермионе кажется, будто сова определённо что-то подозревает, и, что того хуже, знает что-то, чего не знает Гермиона.
Она хмыкает, потирая лицо ладонями. Она ищет скрытый заговор в действиях совы, чёрт побери.
Как она вообще докатилась до такого?
Ответом ей служит громкий взмах крыльев, со свистом рассекающий воздух.
*
Время предательски тянется, как пластилин, но в конце концов Гермиона облегчённо выдыхает, пряча пачку Marlboro во внутренний карман мантии. Шаги у неё самую малость нервные, и впервые в ней просыпается жгучее желание выписать всё то, что непонятным комом лежит на душе, на бумагу какого-нибудь нелепого блокнота, а после — сжечь. Её голова, кажется, утратила любую форму архива, перемешав все мысли в огромную кучу, в которой Гермиона всё тонет и тонет, безуспешно пытаясь собраться с мыслями. Она осторожно ступает по коридору, неосознанно всматриваясь в студентов, как её периферическое зрение ловит какое-то движение — она молниеносно поворачивает голову в сторону мелькнувшей тени. Первое, что привлекает внимание, — это накинутый на лицо тёмный капюшон мантии, которая отдаётся какой-то неясной жалящей точкой в голове. Не видно ровным счётом ничего, кроме кровоточащих приоткрытых губ и кончика аккуратного носа. Гермиона хмурится, настороженно вглядываясь в фигуру. Студенты мельтешат туда-сюда, загораживая обзор, но глаза упрямо цепляются за руку, держащуюся за гладкую каменную стену в качестве поддержки. Возможно, человеку плохо, — отстранённо думает Гермиона, начиная под кожей ощущать неприятный зуд. — Я, как преподаватель, должна помочь… Она пытается аккуратно протиснуться меж спешащих на урок учениками, медленно, но уверенно подкрадываясь к хромающему студенту. Сердце начинает почему-то неожиданно биться быстрее, заходясь в беспокойном ритме — Гермиона цепляется за выскользнувшую кудряшку, что практически сливается с мантией, пока волнение, кажется, вот-вот проломит ей грудную клетку. — Тебе помочь чем-то, парень? — её голос звучит неправильно, чужеродно; привычный тон кажется противоестественным. — Ты в порядке? Его молчание начинает напрягать её ещё больше. Его тяжёлое дыхание, что периодически доносится до ушей среди постепенно затухающего шума, начинает напрягать ещё больше, посылая по всему телу тревожные импульсы. Краем уха она улавливает глухой, непродолжительный хрип, и её терпение с треском лопается под каменной плитой озабоченности, что легла ей на грудь. Рука рефлекторно тянется к плечу, чтобы остановить, пока вторая резко сдёргивает жёсткую ткань капюшона. Раздаётся шипение и ткань выскальзывает из её хватки, пока Гермиона, вросшая в пол на несколько секунд, с широко распахнутыми глазами всматривается в обнаруженное лицо. Мир, кажется, становится на паузу, когда она чувствует, что воздух застревает комом в горле. — Том?.. — зрачки расширяются, поглощая всю радужку целиком. — Ты… То, что Том весьма плохо владеет исцеляющей магией, Гермиона понимает сразу — нос хоть и не выглядит криво сросшимся, но синяки на скуле и под глазами блёклые, слабо-лиловые, но однозначно болючие; ресницы мокрые, слипшиеся от солёных слёз, а сами глаза — покрасневшие, воспалённые, слегка подрагивающие от озлобленности. Иссиня-тёмные вены именно сейчас выделяются донельзя сильно, выступая под бледной тонкой кожей. Его бьёт мелкая дрожь, пока бисеринки пота выступают на висках, и по его сжатым челюстям понятно, что ему дурно до трясущихся ног и больно царапающего чувства внутри, которое перекрывает кислород. Его состояние похоже на приступ, впопыхах перемешанный с сильной панической атакой. Это как тревога по всем фронтам, критическая отметка, мигающая красная лампочка — вот-вот, и всему придёт конец. Том сейчас напоминает ей маленького запуганного зверька, загнанного в угол, не знающего никакой защиты, кроме отторжения. Гермиона судорожно сглатывает. — Том, позволь мне… — Не прикасайтесь ко мне, — он шипит настолько яростно, отталкивая её с неожиданной силой в сторону, что Гермиона поражённо отшатывается, чувствуя беспомощность, граничащую с истерией. Что ей делать в такой ситуации? — Идите по своим делам, профессор, — тьма, щупальцами клубящаяся в его взгляде, разражает Гермиону громом прямо на месте. Она кажется несуразной кляксой на его ангельском лице, которая искривляет тонкие черты лица в злобной гримасе, и это осознание повергает Гермиону в ужас, заставляя все конечности окаменеть под гнётом происходящего. Том, у которого начинает дёргаться верхняя губа, превращаясь в оскал, начинает идти ещё быстрее, увеличивая расстояние между ним и Гермионой. Он тяжело дышит, но, кажется, твёрдо намерен куда-то пойти, отчего ошеломлённая до каждого оголённого нерва Грейнджер остаётся на своём месте, долгим взглядом провожая его сгорбленную спину. Спрятаться, — промелькнувшая мысль походит на резкий укол. — Ему нужно место, где он может спрятаться ото всех. Зализать раны. Эта мысль словно возвращает её в сознание, переносит обратно в реальность; шок потихоньку начинает спадать, ясность мыслей вновь вступает в свои права. Пачка в кармане возобновляет своё жжение, но Гермиона слишком занята тем, что раздумывает над всплывающими словами Рудольфуса в памяти: — Я представил, профессор, как искореняю абсолютно всех грязнокровок со Слизерина. Все до единого. Неужели это был… намёк? Намёк на происходящее с Томом? Гермиона впервые жалеет о том, что только-только начала здесь работать — у неё никак нет полной картины произошедшего и она не может точно утверждать, что правда, а что — нет, но тяжёлый камень, залёгший на сердце, немо сообщает ей: Она не может пустить произошедшее на самотёк. Нет, вернее не так. Она не имеет права.*
Весь оставшийся день для Гермионы проходит как в тумане. Тяжёлые мысли плетут в её голове паутину, заставляя путаться ещё больше, и она, не зная, что ей первым делом следует предпринять, нервно курит четвёртую по счёту сигарету, будто бы полагаясь на то, что никотин каким-либо образом поможет ей в будущем решении. Гермиона раздражённо откидывается на спинку кресла. Ну почему, почему хоть что-то раз в её жизни не может идти по плану? Почему неприятности к ней липнут, как мухи, слетающиеся на*
К вечеру пчелиный рой мыслей в её голове постепенно стихает. Пинки обеспокоенно интересуется несколько раз на дню, как она себя чувствует, на что Гермиона лишь неопределённо пожимает плечами и с вялой улыбкой отвечает: — Уже лучше, чем раньше, спасибо. И продолжает потягивать сделанный эльфийкой мятный чай и проверять эссе. Это чем-то напоминает ей бумажную волокиту в Министерстве — скучно, нудно, обыденно, но монотонно, а значит в какой-то мере успокаивающе. Ближе к позднему вечеру её идиллию разрушает неожиданный стук в дверь, заставляющий Гермиону нахмуриться и вскинуть настороженный взгляд в противоположный конец кабинета. — Входите, — громко проговаривает Гермиона и, спохватившись, тут же быстро прячет лежащую на столе пачку сигарет в ящик. Макгонагалл точно меня придушит. — Добрый вечер, профессор. Гермиона замирает, неверяще вскидывая взгляд. На несколько секунд ей кажется происходящее секундным помутнением разума, но нет — на её пороге действительно стоит… Том. На этот раз с вылеченными ранами, смущённой улыбкой на бледном лице и без агрессии, что прежде сочилась из него, подобно яду. Или гною. Но точно не как нечто нормальное. — Добрый, — эхом произносит Гермиона. — Ты… — она рассеянно мажет по нему взглядом; Том плавно входит в кабинет, бесшумно прикрывая за собой дверь. — Ты в порядке? — Да, мисс Помфи просто прекрасный целитель, — лаконично отвечает Том, склоняя голову набок. Тёмные кудри слегка ниспадают ему на лоб, делая его выражение лица странно шаловливым. — Не переживайте, профессор, там не было ничего серьёзного. Просто упал с метлы и поздно среагировал, — он говорит об этом с такой лёгкостью, что на мгновение Гермиона практически проникается к нему верой. Почему-то знание о том, что он сейчас лжёт, невинно улыбаясь ей прямо в лицо, отдаётся больным уколом где-то под рёбрами. — Я прочитал ваше письмо. — О, — только и может выдавить из себя Гермиона, вцепившись в подлокотники своего злосчастного кресла. — Если что, у тебя есть время. У нас ещё три занятия, посвящённых Патронусу, так что… — Нет, — неожиданно резко перебивает её Том. Гермиона напряжённо всматривается в его лицо, словно пытаясь выяснить, каков его настоящий ответ. — Я хочу попробовать. Гермиона моргает. — Но не на уроке, — дополняет Том за секунду до того, как Гермиона уже порывается что-то сказать. — Я хочу остаться у вас завтра после уроков и… попробовать. С вами, — по-глупому добавляет Том, нервно сглотнув. Гермиона в своём шоке напоминает ему статую. — Чтобы вы могли, если что, проконтролировать мои действия. Я пойму, если не согласитесь, — продолжает Том, чувствуя, как внезапно взгляд профессора становится таким тяжёлым, что ему становится почти дурно. Такое впечатление, будто она намерена прожечь в нём дыру. — Вы можете огласить ваш ответ завтра, — он вымученно улыбается, всем нутром ощущая повисшую в кабинете неловкость. Он снова сказал очередную глупость. Глупость. И, судя по тому, с каким выражением лица профессор закусывает губу, он сомневается, что ответ на его глупое предложение будет положительным. Внутри что-то с едва слышным треском обрывается и летит вниз. — Ладно, — звучит усталый голос Гермионы. — Я согласна. В груди начинают расцветать пионы.
