Внимательность
10 апреля 2022 г., 01:30
Примечания:
они вышли слишком осс-ными, и суть конфликта взялась из воздуха, разрешившись в никуда. Не воспринимайте работу всерьёз, это просто флаффная и — быть может, даже чуточку смешная — зарисовка по ним.
Солнце светит через окно, яркими лучами падая на кровать. С улицы пахнет чем-то очень душистым и сладким-сладким, аж душа тянется туда.
Вот только Фредерик не чувствует никакого блаженства от этого: он жмурится, недовольно кряхтит и переворачивается на другой бок, кутаясь в одеяло с головой. Противные лучи слепят в глаза и тревожат очень крепкий и приятный сон, спасение можно найти только здесь. Но под одеялом жарко, душно, нечем дышать, и от этого приходится вынырнуть обратно. Волосы запутались и теперь спутанным комком лежат на голове.
— Доброе утро… — слышится хриплый шепот под боком, и сильная широкая рука ложится на худую поясницу. Шопен пару раз сонно моргает и поворачивает голову к Листу, смотря на него чуть сощуренными глазами.
— Какое тут может быть доброе утро… — недовольно бурчит он, протирая слипшиеся ото сна веки. Ференц тихо смеется и зарывается носом в его запутанную макушку, вдыхая уже такой родной запах. — Ты обещал закрыть шторы, когда пойдешь спать. Мне перестать тебе доверять, скажи на милость?
— М-м-м, я слишком устал, чтобы вспоминать о такой мелочи, — невинно отвечает венгр.
— Мелочи? Мы могли бы поспать подольше, если бы ты вспомнил о такой ме-ло-чи, — язвит поляк, но снова переворачивается и прижимается к чужому телу. Ференц теплый, почти горячий, в такую погоду возле него должно быть только хуже, но Фредерик, наоборот, ластится ближе. Его крепкие руки не дают ни шанса даже на малейшее движение для поляка. Тот и не сильно против этого.
— У нас же было запланировано что-то на сегодня, так что встать пораньше было хорошей идеей, — стоит на своем Лист, запечатлев на лбу Шопена короткий поцелуй. Поляк что-то бурчит себе под нос и прячет голову на груди возлюбленного, руками сжимая его ночную рубашку.
— Точно, этот вечер… — задумчиво изрекает Фредерик и обреченно вздыхает, приподнимая голову и на пару минут заглядываясь на лицо Ференца. — Чей он хоть? Мне так и не рассказали — ни ты, не кто другой, — после недолгого молчания спрашивает он.
— Графиня устраивает. Грандиозный, говорят, будет. Мы одни из важных гостей, — отвечает Лист, поднимаясь на локти и широко зевая. Шопен кое-как выбирается из цепких объятий и перебирается через него, вставая на еще слабые ноги. Поляк лениво чешет открытую шею и усмехается.
— Не мы, а вы и я, месье Лист, не забывайтесь, — с наигранной важностью поправляет Фредерик.
— Ах, прошу простить мою оплошность, месье Шопен. Я все еще никак не приду в себя, — в той же манере отвечает Ференц, закинув руку на лоб и откинув голову назад.
— Так уж и быть, я прощаю вас! Запомните мою доброту, — с ухмылкой произносит поляк и уходит в ванную комнату. — А что за графиня? — доносится возглас из-за плотных стен.
— Я не знаю, но, по-моему, ее зовут Анна-Мария… — громко отвечает он.
Венгр, убедившись, что с ним пока больше не собираются беседовать, вновь роняет голову на такую манящую мягкую подушку и закрывает глаза, устраиваясь поудобнее. Вчера он уснул слишком поздно из-за внезапно нахлынувшего вдохновения. Он писал-писал-писал без остановки, один этюд, второй, начал даже рапсодию, весь перепачкался в чернилах, испортил столько листов и все же остался доволен, но вовремя успел заметить, что почти спит на старом деревянном столе. Это было не самой лучшей идеей, поэтому пришлось отложить все написанное за ночь на утро, поднять свое как никогда отяжелевшее тело и дойти до кровати.
Разве мог Ференц в таком-то состоянии вспомнить про эти чертовы шторы? Конечно, не мог. Разве тогда есть повод ругать его за что-либо? Нет, конечно, нет!
— Нет, это совсем наглость! Ференц Лист, где ваша совесть?! — кричит вернувшийся вдруг Шопен, ухоженный и переодетый с ночной одежды на дневную, и нарушивший такие хорошо установившиеся тишину и покой.
Лист делает вид, что уснул: чавкает губами, слегка елозит на постели и громко выдыхает. Фредерик ударяет себя рукой по внешней стороне бедра и нахмуривается. Вот же, нашелся актер.
— Panie, jaka straszna osoba mi zesłałaś… — причитает он на родном языке, подходя ближе к окну.
Люди лениво передвигаются по улицам, совершенно не обращая внимание на цветущую повсюду весну. Растения после зимы медленно прорастают, становясь яркими и душистыми. Снег с каждым днем таял и таял, так что к середине марта его уже и не было.
— Посмотри, какая хорошая погода, а ты спишь… — задумчиво изрек Фредерик, застегивая пуговицу фрака. Ференц открывает один глаз, оценочно смотрит на поляка и снова закрывает. — Лентяй.
— Я не лентяй, просто у вас — стариков — желание двигаться в крови, — отвечает венгр, почесывая лоб.
— Как ты меня назвал? Я всего на год старше тебя! — недовольно восклицает поляк, цокая языком. — Тоже мне, нашелся тут, молодой…
Ференц тихо смеется и откидывает одеяло в сторону, принимая сидячее положение.
— Ну хорошо, не сердись. Иначе морщины появятся… — со знанием дела добавляет Лист. Шопен не выдерживает: хватает с постели подушку и что есть мочи отправляет ее в венгра. Тот взвизгивает и быстро отклоняется от удара.
— Придурок, он и во Франции — придурок! — возмущается поляк, злобно пыхтя. Ференц заливается смехом и обезоружено поднимает руки вверх.
— Все-все, урок освоен, — говорит венгр, просмеявшись. Поляк хмурится и идет к выходу из комнаты.
— Я попрошу Вивиан приготовить завтрак. А ты поскорее приводи себя в порядок, — скорее приказывает, чем просит он и выходит, громко хлопнув дверью.
— И к чему такая спешка? — риторически спрашивает он у тишины, протирая лицо руками. Голова немного кружится и болит, но было вполне терпимо. Ференц, вздыхая, опирается на постель и поднимается на ноги.
Медленно проковыляв к шкафу, Лист открывает одну дверцу и не глядя просовывает руку. Сперва он вытаскивает какое-то очень старое пальто, с огромной дырой на левом плече, очень запыленное, недовольно морщится и осторожно убирает на стул. Потом под руку попадается галстук, черный-черный, в темноте такой искать будет совершенно бесполезно. Но Фредерик его очень любил и часто надевал на важные события. Лист приподнимает уголки рта и осторожно сует галстук обратно. Третьим из шкафа вылезает паук, пробежав по руке венгра. Тот почти что было вскрикивает и принимается пытаться смахнуть его свободной рукой. Паук отлетает куда-то в сторону и исчезает в неизвестном направлении. Ференц хочет верить, что больше с ним не встретиться.
— И что у нас вообще делает этот шкаф… Одежка в нем старая, такую только на тряпки, да и сам он-то еле-еле стоит, — вслух причитает Лист, от раздражения все же открывая и вторую дверцу.
Оказалось, что такой нужный костюм — именно там. Венгр облегченно вздыхает и забирает его оттуда.
Наскоро переодевшись — получилось плохо, два раза Ференц застегивает пуговицы через одну и уже готов оторвать их — пианист выходит из спальни, тихонько прикрыв дверь.
Квартира у них небольшая, но находится на одной из самой оживленных улиц. Здесь всегда что-то да происходило. Какие-то балы и вечера у ранее неизвестных особ, какие-то драки, ссоры, смерти. Первоначально Шопен думал, что сойдет с ума, но со временем научился игнорировать шум. Впрочем, в сожительстве с Листом он научился этому довольно быстро.
— Я посчитал, ты придушился галстуком, и уже собирался идти к тебе, — встречает Ференца в столовой Фредерик именно с такой фразой. Хотя вид поляка и не выглядит как сильно обеспокоенный за своего любовника, но находится он подозрительно близко к двери.
Столовая узкая и маленькая. Прямоугольный стол с белой скатертью стоит в центре, а по обе его стороны — по шесть стульев. Есть здесь также два больших окна с широкими подоконниками; две двери: одна — для кухарки, другая — для жильцов. Мягкий светлый ковер приятно греет стопы. Эту комнату украшает еще кое-что — Фредерик.
Листу нравится такой Шопен — со все еще немного лохматой головой, не до конца застегнутой рубашкой и таким спокойно удовлетворенным выражением лица. Еще Листу нравится, что такого Шопена может видеть только он.
— Благодарю, но тебе не за чем было волноваться, — с улыбкой говорит венгр, подойдя вплотную к поляку и коротко поцеловав того в губы.
— Если сейчас вдруг зайдет Вивиан, то будет очень плохо, — предостерегающе говорит Шопен, сглатывая ком в горле и переводя взгляд на дверной проем.
— Ты считаешь, она не догадывается? — с неким удивлением спрашивает Лист, скрещивая руки на груди.
— Я хочу в это верить, — шипит Фредерик, сжимая кулаки до побеления костяшек.
Эта тема для разговора — а знает ли кто о нас? — очень не нравилась им обоим. Ференцу — потому что после нее Фредерик хмур и неразговорчив, спешит куда-нибудь уйти, чем-нибудь себя занять. Фредерику — потому что после нее он становился злым, и от этого Ференц полдня ходил грустный, мало говорил и играл так тихо-тихо, неуверенно.
Им обоим было важно сохранить это все в тайне — нельзя подставлять друг друга. В обществе это не ценится, в обществе это не принимается. В обществе надо, чтобы была дама с веером и пышными локонами, при каждом случае бы пряталась за спину своего сильного и уверенного кавалера, готового в любую минуту защитить пленительницу своего сердца.
Фредерик отказывался играть роль дамы. Ференц на это лишь пожимал плечами — он тоже мало горел желанием каждый раз при виде любовника кокетливо ему махать ручонкой.
— Она всего лишь кухарка. Она может лишь думать, что мы живем вместе. Но ведь мы же композиторы — может, сочиняем что-то вместе… — вслух рассуждает Лист, опершись подбородком о кулак.
— Доброе утро. Простите-с, что столь долго, — в то самое мгновение, когда Ференц уже хочет было продолжить свой монолог, в столовую входит Вивиан — пожилая женщина, лет шестидесяти семи, а может, и всех семидесяти, с морщинистым лицом и костлявым телом. Смуглая, передвигается неуклюже, почти как медведь, и порой чавкает губами. Волосы ее седые собраны, никогда не позволяла она себе последние года их расплетать, а зеленые глаза — на противоположность внешности, в целом — всегда смотрят с интересом, выглядывают чего любопытного. Порой даже недоверие по ее лицу скользит — все время бормочет, что люди вокруг нее заговор устроить хотят, убить хотят. Вот только было бы кому дело до этой старухи.
Она медленно подходит к круглому столу и осторожно выставляет на него завтрак — легкий, но зато в желудке пусто не будет. Композиторы благодарят ее и дожидаются ухода, после чего садятся на стулья.
— У стен есть уши, — для чего-то говорит Шопен и берет в руки вилку.
— Мы можем их оторвать, — задумчиво отвечает Лист.
И больше за завтраком они не произносят ни слова. Оба они — каждый в своих мыслях, не поднимают взгляда от тарелок.
— Я должен уйти сегодня, — вдруг бубнит Фредерик, бегло смотря на стрелки часов. — Через час, — добавляет он.
— Надолго? — Ференц медленно отодвигает от себя тарелку, поднимая голову. Они наконец глядят друг другу в глаза.
— Три часа. Недолго.
— Хорошо, — венгр встает из-за стола и поправляет рукава фрака. — Во сколько вечер?
— Ты считаешь, я знаю? — поляк опирается руками в стол и хмуро смотрит на собеседника. — Письмо пришло тебе.
Лист слабо разводит руками в стороны — мол, может быть, мог предугадать — и ухмыляется.
— Я посмотрю после, — спокойно отвечает Ференц. — Мне тоже надо будет уйти. Я обещал Мари прийти к ней.
Казалось бы, куда больше хмуриться, но Фредерика это несильно беспокоит. Он плотно сжимает зубы, громко выдыхает и потирает глаза пальцами.
— Раз обещали — идите, — небрежно машет Шопен рукой и поднимает голову. — Вечер в четыре.
— Ох, я должен успеть! Если опоздаю, не держите зла, — с улыбкой произносит Лист, перемнувшись с ноги на ногу.
— И не собирался, — со слабой ухмылкой отвечает поляк.
Ференц торопливо подходит к нему и оставляет короткий поцелуй на худой щеке, делает шутливый поклон и уходит из столовой.
Шопен тяжело вздыхает и подходит к окну, скрещивая руки на груди. По улице, нога в ногу, шагают два пьяницы и громко завывают что-то очень странное. Фредерик долго не может понять, что это такое, и, в конце концов, оставляет эту затею. Раздается хлопок двери. Лист ушел.
Поляк еще пару минут наблюдает за качающимися из стороны в сторону мужчинами, параллельно застегивая на себе рубашку.
Мендельсон пригласил его, чтобы послушать какого-то юношу, «молодого Моцарта», как выразился Феликс в бесконечно длинном письме. Фредерика такое прозвище очень разозлило — Моцарт только один, второго быть не может, что за вздор — и все же, ради интереса, он согласился прийти. Все-таки Мендельсон словами просто так раскидываться не будет.
Поляк поворачивается и уходит из столовой прямиком к двери. Берет с комода шляпу, пару секунд смотрится в зеркало, поправляет прическу — не как пугало идти все же, надо — и надевает шляпу. После он выходит, тихо закрыв дверь.
Пролет раз, пролет два, пролет три — хозяйка, выходя из своей квартиры, хмуро на него смотрит своими прищуренными глазами сквозь толстые стекла очков. Фредерик шепчет торопливое «Добрый день», снимает шляпу. Женщина морщит губы — может, пыталась так улыбнуться? — и прячется обратно в своей квартире. Пианист лишь пожимает плечами.
На улице теплая весна, свежий ветер дует в лицо, и он же разносит повсюду запах распускающихся цветов. Луж, остатков зимы, благо, уже нет: беспощадное солнце убрало их. Теперь горожанам не нужно будет вечно смотреть под ноги, чтобы сохранить их сухими.
Шопен пару секунд щурится от яркого солнца, прикрывая глаза сверху рукой, и оглядывается по сторонам. Пьяницы уже почти на конце улицы, вот заворачивают за угол, и их тени и голоса медленно-медленно исчезают.
Брать экипаж в такой хороший день было бы преступлением — к тому же, Фредерик давно хотел прогуляться. Париж в последнее время казался ему слишком чужим: вечные разъезды вместе с Листом по разным странам очень вымотали слабо здорового пианиста, и он пару месяцев не выходил из квартиры, не мог; да и не пускал к себе никого, заставлял возвращаться гостей обратно в свои дома, потому что «все еще неважно себя чувствую». Даже Ференца не впускал.
Вечный кровавый кашель, головокружение и обмороки преследовали на каждом шагу. Было страшно, было жутко, было одиноко.
Но сквозь нескончаемую боль ему удалось пойти на поправку. Болезнь сбавляла обороты и, в конце концов, просто сдалась. Первым, кого он смог увидеть за последние пару месяцев, кроме докторов и служанок, был, безусловно, Лист.
— Вы идиот, — со знанием дела говорит Шопен, привычкой закрывая свой рот платком.
— Не сомневаюсь в этом, — с улыбкой отвечает Ференц, осторожным, но настойчивым движением заставляя Фредерика убрать руку от лица.
Поэтому поляк еще раз смотрит по сторонам и идет вдоль невысоких домов, из открытых окон которых доносятся людские голоса.
₊˚⋆
— Добрый день, месье Фредерик! — Мендельсон открывает ему дверь и пропускает внутрь, широко улыбаясь. Они встречаются нечасто, но каждый раз беседуют по много-много часов, поэтому встречи немец ждет как какого-то праздника. — Добрый день, — со слабой улыбкой отвечает Шопен. Пианисты заключают короткое, но крепкое рукопожатие. — Неужто не прибыл еще ваш молодой гений? — Ах нет, он уже за роялем! Готовится, — с усмешкой говорит Феликс, и они вместе идут в гостиную. В просторную, где солнечный свет так и бьет через окна, разливаясь по помещению. Рояль — темный, ярко выделяющийся на фоне светлой атмосферы — стоит в углу, словно теснится, пытается скрыться от чужих глаз. Из него доносятся протяжные стоны музыки, или Баха, или Бетховена, как решает про себя Шопен. — Эрик, — зовет Мендельсон, широко улыбаясь. Из-за инструмента торопливо встает юноша, скорее, даже мальчишка, которого ранее не было видно. Он переводит взгляд с Феликса на Фредерика, пытаясь понять, что ему стоило бы сделать. Немец едва слышно усмехается и ободряюще кивает. — Добрый день, месье Шопен! — живо отзывается мальчик и низко кланяется, прижав руки к бокам. — Добрый день… Эрик, — отвечает поляк, косо посмотрев на Мендельсона. — Я обучаю его меньше двух месяцев, но вы просто обязаны были послушать, как он играет, — наконец вмешивается в эту неловкость Феликс, размеренными шагами приближаясь к своему ученику. Фредерик же отходит к одному из кресел, медленно садится и укладывает потяжелевшие руки на подлокотники. — Впрочем, об этом всем я писал вам. — Да, я получил и читал ваше письмо, — согласился Шопен, переводя взгляд с Мендельсона на мальчика. — Прекрасно, — немец осторожно треплет ученика по плечу и отходит к креслу возле поляка. — Прошу, Эрик, начинай. Мальчишка кивает, еще раз кланяется и идет обратно к инструменту. Из-за своего невысокого роста он скрывается за объемным телом инструмента, и от этого его не увидеть, если только не стоят сбоку от рояля. Тихий скрип кушетки, вздохи и шелест листов — «второй Моцарт», видимо, не может найти себе места. Впрочем, его ведь никто и не торопит, так ведь? Шопен подпирает подбородок кулаком и устало моргает. Стоило бы узнать, что собирается играть юный пианист; ни в письме, ни сейчас Мендельсон не сказал ничего об этом. Хотя, казалось бы, это самое важное. Но сейчас говорить что-либо было бы слишком неправильно. Мальчишка нервничает — это слишком резво бросается в глаза — так что придется просто определять на слух или же спросить после. Первые неуверенные ноты — дальше не движется. Мальчишка замирает на первых аккордах и, видимо, не спешит продолжать. Феликс прикрывает рот кулаком и непонимающе хмурится, тихо постукивая пяткой туфель. Но во второй раз пианист не останавливается на первом же такте. Если в первый раз были неуверенные, вялые вздохи умирающего рояля, то теперь был полноценный звук живого и эмоционального инструмента. Фредерик удовлетворенно кивает и слабо улыбается. Мальчишка не струсил — это главное. Моцарт — было понятно почти сразу же. Разве только контраст тем на мгновение заставляет Шопена сомневаться. И все же в музыке Моцарта есть что-то выделяющее его из толпы. Соната — очень трудная для столь юного возраста — исполнялась Эриком очень даже хорошо. Что отмечает про себя Фредерик, мальчику удается быстро переключиться с громких и решительных тем на тихие и слабые. К тому же такие быстрые переборы для его маленькой руки — а может, и не маленькой совсем, поляк не успел обратить на это внимание — могли бы вызвать трудности. Безусловно, у «второго Моцарта» было много виртуозности. И все-таки что-то Фредерика очень тревожит. Он нервно елозит в кресле и тихо кашляет. Что-то не так, что-то не так. Шопен не мог понять, что именно, но постарался отмахнуться от этого чувства — из-за него ему приходится прослушивать сонату. Эрик заканчивает на тонике, держит долго, и звук медленно-медленно расплывается, словно круги по воде, и начинает затухать. Громкий стук отпущенной педали и взлетающие руки, показывающиеся из-за инструмента. «Такое же делает и Феликс в большинстве случаев…» — эта мысль как ток, как ледяная вода. Шопен хмурится и вжимается в свое кресло спиной, продолжая размышлять. «Эрик не играет — Эрик подыгрывает так, как его просят. Вот что меня беспокоило в нем. Нет настоящих эмоций, нет чувств. Он просто копирует чужую игру и чужие эмоции.» — Ну что, месье Шопен, как вам? — тихо спрашивает Феликс, приглашая Фредерика выразить все свои мысли, «положить их на стол» перед ними двумя. Мальчишка уже не за роялем — Шопен не замечает, в какой момент тот оттуда ушел — а стоит возле кресла преподавателя. — Что же, судить по одной игре одной сонаты одного композитора довольно тяжело, — задумчиво начинает поляк, уставившись пустыми глазами себе под ноги. Стоит про это говорить или лучше смолчать? — Мне нравятся его переходы, что он сглаживает их и делает менее заметными. Он хорошо выделяет темы, как бы скрывает «лишнее», — на этом слове Фредерик мелко взмахивает руками, надеясь, что собеседники правильно его поняли. — Да, Эрик очень хорошо играет эту сонату. — Но? — спрашивает Мендельсон, складывая руки домиком. Мальчишка переминается с ноги на ногу и перебирает край своей белоснежной рубашки. — Разве здесь нужно «но»? — с удивлением говорит Шопен, переводя взгляд на друга. — Ах, нет, наверное, нет. Просто… Вы так это сказали, будто хотели сказать что-то еще, — неловко усмехаясь, отвечает Феликс. Фредерик закусывает изнутри щеку и задумчиво стучит пальцем по мягкой обивке кресла. — Он поразительно умело сочетает в себе игру сразу нескольких людей. И этот ваш жест в конце… Вы не замечали этого? — неуверенно задает вопрос Шопен, коротко царапая подлокотник. — Да? Разве так и есть? Право, никогда подобного не замечал… — задумчиво отвечает Мендельсон, смотря прямо на своего ученика и слабо улыбаясь. Эрик неловко улыбается в ответ. — Тогда мне, может, просто показалось. Да, наверное, показалось. Не берите в голову, — торопливо поправляет самого себя Фредерик, беззвучно вздыхая. — К тому же не могу я точно судить по одной только сонате… — Все равно, благодарю вас, месье Фредерик, — с дружеской улыбкой добавляет Феликс. Шопен слабо улыбается и поднимает свою голову, взглядом скользя по лицу друга. — Я ничего не сделал, чтобы меня благодарили, — коротко пожимает плечами он. — А… А вот это движение месье Мендельсона, которое я сделал, мне просто казалось очень красивым, ну и я-я решил попробовать его на себе. Оно всегда так… Так красиво выглядит в конце, — вдруг вставляет свое слово Эрик, стыдливо устремив взгляд в пол. Шопен хмыкает и слабо кивает, поднимаясь на ноги. — Месье Мендельсон — хороший учитель. Вы от него не только движения красивые перенимать начнете, но и игру, — отвечает Фредерик, и Феликс счастливо усмехается. — Я желаю надеяться, что на сегодняшнем вечере мы с вами еще пересечемся, — говорит немец, провожая гостя до двери. Поляк поворачивает к нему голову, слабо улыбается и кивает. — Безусловно пересечемся, даже не сомневайтесь. До свидания, — с улыбкой отвечает Шопен, протягивая руку. — До свидания, месье Фредерик, до свидания, — Мендельсон крепко пожимает его руку.₊˚⋆
— Прибыл при первой же возможности, мадам д’Агу, — с почтительной улыбкой говорит Лист, плавно наклоняется к изящной руке и коротко целует ее. — Я, право, уже думала, вы не придете, — воркует графиня, обмахиваясь веером. — Я не изменяю своим обещаниям, — Ференц прикладывает руку к груди и слабо кланяется. — Ваше счастье… Прошу вас, — она указывает на пустующий рояль и подходит чуть ближе к венгру. — Пока вас не было, играли настолько ужасные музыканты. Лист вязко улыбается и подходит к инструменту. Стягивает с рук перчатки, кладет их на крышку. Тем временем Мари призывает людей к тишине; Ференц не слышит, что именно она говорит, но разговоры постепенно утихают. Лишь в самых дальних углах продолжают тихо перешептываться. Пианист скользит руками по своим бедрам, взглядом — по клавишам. Громкий выдох, и Лист играет начало этюда. Его брови нахмурены, глаза и руки сосредоточены, а из головы он старается выбросить все ненужные мысли, которые могли бы отвлечь в самый неподходящий момент. Д’Агу подходит к инструменту и становится возле него, заинтересованно наблюдая за руками пианиста. Тот плотно сжимает губы и вдавливает ногу в педаль. Кажется, совсем скоро та отвалится. Когда он играл в квартире, в компании одного только Фредерика, было лучше. Тот, заранее зная все плохие моменты музыкантов, старательно их избегал. И за это Ференц был ему безмерно благодарен. Пальцы скачут по белоснежным клавишам, стучат-стучат-стучат. Может, Шопен бы не выдержал и прервал его. Поляку не нравится такая жесткая и скованная игра. Но того здесь нет; Лист не знает, огорчаться ему или наоборот. Венгр резко отпускает педаль на последнем аккорде, та с глухим звуком ударяется. Пианист встает с кушетки, благодарно кивает и забирает перчатки. — Вы уже уходите? — с плохо скрываемым удивлением спрашивает Мари. Ференц поворачивается к ней и улыбается. — Конечно, нет, а вы бы хотели, чтобы я ушел? — он изгибает бровь, усмехается и берет графиню под локоть. — Нет, не хочу. Вы ведь только пришли! — восклицает она, позволяя увести себя прочь от толпы. — Узнал, что месье Лист играл? — Я тебе что, гадалка? У меня не настолько хорошая память. — Это шопеновский этюд.₊˚⋆
Помещение освещено сотнями свечей, что горят в бронзовых держателях на стенах и в огромных люстрах. Всюду звучит музыка, шумят разговоры. В воздухе стоит слабый запах вина. Красивые наряды джентльменов, пышные платья дам. Руки Фредерика соскальзывают с клавиш, сам он, на все еще слабо трясущихся ногах, встает. — Право, месье Шопен, побаловали вы нас сегодня своей игрой! — восклицает графиня, устроившая весь этот вечер, и голос ее выделяется среди бурных рукоплесканий. Фредерик кланяется, придерживая руку у сердца, и поворачивается к ней. — Bravo, monsieur Chopin! — Ovation au génie! — Благодарю вас, мадемуазель, я польщен, — смущенно произносит пианист, пару раз благодарно кивает и целует протянутую ему руку, после чего сливается с толпой. Вместо него приходит кто-то другой, но поляк не успевает его признать. Все слишком суматошно, слишком живно. Даже сто Листов не сравнятся с этим гамом. Шопен держится возле стены и оглядывается по сторонам в поисках одного человека, из-за которого он здесь, собственно, и находится, всматривается в каждое лицо, вертит головой, а отыскать так и не получается. Фредерик огорченно вздыхает и останавливается, складывая руки за спиной. — Очаровательный вечер в окружении очаровательных людей, не находите? — с улыбкой спрашивает Мендельсон, размеренными шагами приближаясь к Шопену с двумя бокалами шампанского в руках. Поляк поворачивается к нему и расплывается в слабой улыбке. Хорошо, немец тоже наверняка станет неплохим собеседником на ближайшие часа два. — И вам доброго вечера, месье Феликс, — отвечает он, принимая протянутый бокал, — Да, вечер просто прекрасный… Давно на подобных не бывал. — Хорошо, что сейчас выдалась такая возможность, не правда ли? — риторически спрашивает Мендельсон, отпивая немного из бокала. — Вы пришли позже? Когда м-… Когда я только пришел, вас не было, — интересуется поляк, мерно покачивая руку из стороны в сторону. — Ах, мой экипаж не вовремя сломался. Пришлось идти оставшийся путь ногами. Если бы он сломался чуть раньше, пришел бы скорее, — Феликс усмехается, поглядывая в сторону рояля. — Я многих пропустил? — Пару раз сыграл я, был еще месье Беллини и месье Паганини. Ах, и месье Лист. Пока это все, сейчас тоже кто-то играет, но я никак не разберу, кто, — задумчиво изрек Шопен, смотря туда же, куда и собеседник. — Ах, месье Лист играл? Право, я так хотел встретиться на этом вечере, послушать живое его исполнение. Чудесный человек, но видимся мало. Поговаривают, вы хорошие друзья? — с полуулыбкой спрашивает Мендельсон, отставляя пустой бокал на небольшой стол. — Человек чудесный, спорить не стану, но композитор ужасный, — хмуро отзывается Шопен, отпивая большой глоток шампанского. Напиток жжет горло, пианист изо всех сил пытается не скривиться. Мендельсон хмыкает и поправляет жабо. — Отчего же вы так думаете? — с любопытством интересуется Феликс, складывая руки за спиной. — Я нахожу его музыку очень… Романтичной, если так можно выразиться. Конечно, не все произведения романтичны, взять хотя бы те же рапсодии, но у него все очень красиво и виртуозно, — немец выжидает, изучает поляка взглядом и повторяет свой вопрос, словно в первый раз его могли не расслышать. — Отчего же вы думаете так? — Отчего? Музыка у него пустая. Красивая, виртуозная, но совершенно бессмысленная, — Фредерик чувствует взгляд на своем затылке и готов поклясться, что этот чертов венгр расплывается в довольной улыбке. Всегда он находится не во время. Шопен крепко сжимает бокал и щурится, язвительно улыбаясь непонятно кому. — Но у него есть очень чувственные, к примеру, этюды. — Вы впрямь считаете, что месье Лист сам до них дошел? Право, я сомневаюсь в этом, — с насмешкой возразил Шопен, пряча улыбку в ободке бокала. Лист с другого конца зала хмурится, сжимает руки в кулаки. Они ведут незаметный простому глазу бой. Оба недовольны своим соперником и стараются придумать, что делать дальше. — Может и так… — задумчиво говорит Мендельсон и отворачивается в сторону, качая головой в такт играющему роялю. Фредерик пользуется возможностью и быстро отыскивает в людях Ференца. Венгр наигранно улыбается ему и слабо машет рукой, будто накрахмаленная француженка. Шопен улыбается и приветливо кивает ему, складывая руки на груди. — Как считаете, месье Лист все еще здесь? — спрашивает после недолгого молчания Мендельсон. Поляк поворачивает к нему голову и усмехается. — Ну, конечно, он все еще здесь. Месье Лист может пробыть здесь до глубокой ночи, пока последний гость не уйдет, — отвечает Фредерик, убирая полупустой бокал с шампанским на стол. — Может, пойдем ближе к музыкантам? Чай, встретим кого хорошего. — Пойдемте, месье Фредерик, пойдемте, — с улыбкой соглашается Мендельсон, кладя свою руку ему на плечо. — Ах, месье Феликс, добрый вечер! — не успевают они сделать и шага, как к ним стремительно подходит Лист. Немец удивленно наклоняет голову вбок и, убирая ладонь с чужого плеча, протягивает ее навстречу. — Добрый, добрый! Мы как раз о вас и говорили, — счастливо признается Мендельсон, наблюдая, как активно чужая рука трясет его руку. — Вам тоже добрый вечер, месье Шопен, — с язвительностью отзывается Ференц, сам подается рукой вперед. — Здравствуйте, месье Лист, — Фредерик заключает с ним рукопожатие, пряча в себе улыбку. — Месье Феликс, вы же будете сегодня играть? Или уже отыграли? О, прошу, не говорите, что отыграли… — с актерской тоской спрашивает венгр, выпуская руку поляка из своей. — Я совсем недавно только пришел, месье Ференц. Это я должен спрашивать — будете ли вы еще играть? — с грустной улыбкой интересуется Мендельсон, прикладывая руку к сердцу, — Приношу свои извинения за столь некультурное опоздание, — торопливо добавляет он шепотом, обращаясь, видимо, к обоим. — Ну, конечно, куда же я денусь! Буду, буду играть, — даже с некой гордостью в голосе произнес Лист, — Если вы хотите, мы можем даже исполнить что-либо в дуэте. — Когда я вам предлагал такое, вы ответили, что не планируете играть в четыре руки на этом вечере. — нахмурившись, вмешался Шопен, обиженно скрещивая руки на груди. Лист смотрит на него, даже чуть удивленно, «да когда это я мог такое говорить? Ничего подобного не помню.» — Так у вас рука маленькая, а все, что я исполняю — для широкого охвата пальцев. У месье Феликса как раз почти две октавы берет! — объясняет Ференц, словно маленькому ребенку. Феликс едва слышно усмехается и отворачивается, пытаясь скрыть подступающий смех. А Фредерику не до него: он буквально готов взорваться от злости. Венгр пока держит победу в их бою. — У меня-то рука маленькая? Не смешите людей, Лист, они у нас практически одинаковые! — негодующе восклицает поляк. Ференц на это лишь пожимает плечами и разводит в стороны руки. — Мне казалось, что в разы меньше. К тому же те аккорды в моей рапсодии вы не могли брать — на арпеджио раскладывали. Думали, я не замечу? А это одни из самых легких аккордов у меня, — высокомерно отвечает венгр. — И после подобного вы предлагаете мне играть в дуэте? Месье Шопен, умоляю вас, сначала увеличьте охват, а потом и будем обсуждать подобные вопросы. — Да вы… Да я… — Шопен часто и тяжело дышит, сжимает-разжимает руки и бегает глазами по всему вокруг. Лист внутренне злорадствует, внешне же старается сохранять свою холодность и самоуверенность. — Мой Шопен, не стоит злиться из-за пустяков. Разве такой вечер в самом деле нуждается в ругани? — успокаивающе произносит Мендельсон. — Вы прав, не нуждается… — пораженно соглашается Фредерик, расслабляя плечи. — Нет, месье Шопен, давайте лучше решим все здесь и сейчас, чтобы в будущем не возникло недопонимания, — Лист в одно мгновение хмурится, приподнимает голову и смотрит то на Мендельсона, то на Шопена слегка прикрытыми глазами. — Я украду его у вас на пару минут? Обещаю вернуть в целостности и сохранности, — и прежде чем кто-либо из них успевает возразить, венгр хватает поляка за руку и тянет подальше от толпы. Феликс смотрит им вслед удивленно, после же поворачивается к роялю. — Кто играет, позвольте узнать? — с улыбкой спрашивает он у какого-то пожилого джентльмена. — Шуман. Жена его, вернее, — хриплым голосом отвечает мужчина. — Puść mnie! Boli, Panie Liszt! Co się z wami dzieje? — громко причитает Фредерик, предпринимая попытки вырваться. Венгр заводит его в коридор, где нет ни души, и прижимает к стене. Поляк больно ударяется лопатками и затылком, морщится и шипит. Кое-как высвобождает одну из рук и потирает ушибленный затылок. — Что это только что было, Фредерик? — негодующе спрашивает Лист, заглядывает в глаза напротив и кладет свои руки на его плечи. — Я не понимаю, о чем ты, Ференц! — восклицает Шопен, сбрасывая с себя чужие руки. — Утаскиваешь меня ни с того, ни с сего, так и объяснять ничего не хочешь. — Поверить не могу, ты заигрывал с ним! — вскрикивает венгр, потирая веки пальцами. Между ними повисает неловкая пауза: Ференц не хочет ничего говорить, а Фредерик пытается переосмыслить все только что сказанное. Чего-чего, а то, что Лист может вести себя так из-за одного не вовремя сказанного слова, ожидает меньше всего. — С кем я заигрывал? С Феликсом? Бога ради, Ференц, у него жена… — недовольно выдыхает поляк, обвивая шею возлюбленного и подвигая его ближе к себе. — У меня тоже могла бы быть, но тебя она как-то не смутила. — отзывается Лист, не делая никаких движений ни за, ни против объятий Фредерика. — Ты первый это все начал, нечего на меня наговаривать… — сдавленно отвечает Шопен, упираясь лбом в чужую грудь. — Он назвал тебя мой Шопен, — раздраженно говорит Ференц, пытаясь пародировать интонацию Мендельсона. Поляку хочется смеяться от того, насколько же паршиво у него получается, но вместо этого прячет короткий смешок в кашле. — Француженка ты ревнивая, Ференц, а не пианист, — усмехается Фредерик, поднимая на него глаза. — И дурак, к тому же… — Ну спасибо, Фредерик, сказал так сказал, — с усмешкой говорит венгр и коротко целует поляка в губы. — Пойдемте уже, мой Лист. А не то пропустим выступление так ненавистного тебе месье Феликса, — предлагает Шопен, выпуская Листа из объятий. — Ничего он не ненавистен мне. — обиженно отвечает венгр, — Просто слишком он уж… Общителен? — Какой кошмар, ты точно такой же! — удивляется Фредерик и хлопает Ференца по спине. — Теперь мне придётся перестать с ним заигрывать, потому что ты, оказывается, болтливее. — Я приму это как комплимент, — усмехается Лист, и они с Шопеном вновь появляются среди людей, — Видимо, сбежал твой Мендельсон. — Месье Лист, выбирайте выражения, — отрезает поляк, но по его губам пробегает быстрая улыбка. — Месье Фредерик, месье Ференц, — раздается голос из-за спины. Пианисты поворачиваются и внимательно смотрят на Мендельсона. — Неужели вы уже отыграли? — с огорчением спрашивает венгр. — Нет-нет, ещё не играл… — с тёплой улыбкой отвечает Феликс, будто успокаивая разбушевавшееся дитё. — Но, знаете, я все думал о причине ваших разногласий, пока вас не было. — Это не разногласия, просто недопонимание, — терпеливо объясняет Лист. Шопен громко вздыхает и скрещивает руки на груди. — Продолжайте свою мысль, пожалуйста. — Мы могли бы сыграть втроём, — Феликс замолкает, внимательно оглядывает обоих, словно ожидая каких-либо протестов. — О, это замечательная идея! Только, боюсь, месье Шопену все же придётся растягивать руку, — Ференц ухмыляется. — Да, идея прелестная, — терпеливо произнес Шопен, после раздумий добавил, — Мой Мендельсон. Лист хмурится и цокает языком, Шопен расплывается в улыбке и заводит с Феликсом совершенно отвлеченный разговор. Ференц внимательно к ним приглядывается какое-то время, но после уходит и натыкается на Шумана, заводя с ним диалог. Ему не о чем переживать, так? Фредерик намекает на это. А значит, и внимательность более не нужна.
