бутылка...

ночь. за окном сумерки. две фигуры сидят за кухонным столом опустевшего дома — мистер и миссис твик бросили сына, смотались хуй пойми куда и зачем, оставив "предсмертную" записку — это причина, по которой твик спился, причина, по которой крейг вторую ночь остаётся с ним, боясь что тот совсем ебанётся от алкоголя и одиночества, боясь, что тот наложит на себя руки, не смотря на крайне превесёлое состояние блондина... многие весёлые люди в итоге совершали суицид. стол завален жестяными банками, стеклянными и пластиковыми бутылками, коробками из под соков, пачками чипсов, этикетками шоколадок... а еще пылью. дом совсем "оброс", запылился, обрёл на себя крайне гнетущую атмосферу. но там всё еще уютно, внутри всё еще уютно... наверное, только из-за присутствия в здании двух парней, из-за того, что они друг у друга есть. останься там один, совершенно один, твик или крейг, оба бы сошли с ума. но они вместе, поддерживают друг друга, общаются, помогают друг другу. хотя, последним мается только один... — крейг делает за блондина домашку, приносит тому по сотне стаканов воды, когда у любимого начинается очередной сушняк, иногда даже пытается приготовить тому что нибудь поесть, кроме ублюдских чипсов. а твик он... просто пьёт, не может остановится. ему стыдно, он не хочет этого, но он просто не в силах сказать себе нет, он не слышит силы воли. он не помнит даже слова такого. на что же ушли все эти месяца в кружке анонимных алкоголиков? неужели придётся начинать всё сначала?... хотелось бы для трагичности сказать, что парни сидят в тишине, но нет. с пьяным твиком посидеть в тишине не получится. тот несёт сумашедший лепет на протяжении всего вечера. рассказывает, как ненавидит одиночество, как он благодарен крейгу за то, что тот его не бросает. жалуется, что все, кроме крейга, его бросили, что он никому ненужен, что у него остался только крейг. а крейг поддакивает, записывая длиннющие столбики в тетрадь по алгебре (тетрадь, кстати, твика). твик касается крейга, жмётся к тому всё ближе, ссылаясь на то, что ему холодно, хотя в доме, кажется, душно... или так кажется только крейгу? пьяно-сумашедший лепет про одиночество сменяется признаниями. крейг их уже слышал и не раз, но они всё остаются таким-же приятными, греющими, словно высокий градус, и чертовски милыми. словесные "сладости" в полголоса становятся всё тише, переходят в шёпот и превращаются в поцелуи. твик ласково, по-своему неуклюже, чмокает крейга в висок, два раза в щеку, разок в мочку уха, спускаясь на шею, переходя с ласковых поцелуев на глубокие засосы. он прислоняется губами к побледневшей (от недостатка витамина "д") коже, посасывая и трепетно прикусывая резцами. дыхание брюнета стихает, тело замирает, его пробирает дрожь, в конце-концов с уст слетает страстный вздох. неуклюжие рученки твика обхватывают чужую талию, прижимая чужое тело к себе ближе. он, отрываясь от чужой шеи, пьяно, еле разделяя слова, лепечет: — го й-я... тебь- тбя... буль-, бутыль-бу... блять! — под конец твик зло вскрикивает, "жалуясь" на неспособность говорить членораздельно. крейг выгибает одну бровь. — го я тя бутылькой выебу? крейг замирает в недоумении. неловко, крайне неуверено поправляет очки, хлопая глазами. удивлённая гримаса на его лице встаёт на грани со страхом. глаза расширяются до удивительных размеров. рот приоткрывается в немом вопросе. — чего? — не признавая услышанное, переспрашивает крейг. — не заставляй меня... повт...рять... крейг нервно зажимает в руках край тетрадки, сгибая его, чуть ли не разрывая. он нервно вздыхает. — нет, твик. — четко отвечает крейг, прикрыв глаза, вновь поправляя очки. — ну кре-е-е-ейг! — жалобно тянет твик, треся парня во все стороны. — ну дава-а-ай!! — твик, — уже раздражённо и как-то обиженно отрезал крейг. — нахуй тебя и твои бутылки. я иду спать. брюнет встал изо стола, драматично скрипнув стулом и чуть его не опрокинув. демонстративно стуча пятками о деревянную поверхнусть, ушел на верхний этаж, в комнату твика. действительно пошёл спать.

***

— твою мать, твик! — зло и одновременно возбуждённо, вскрикивает крейг, наблюдая за белобрысой макушкой, что ласково зацеловывает внутреннюю часть бёдер, сжимая пальцами ягодидцы. — запомни, я соглашаюсь на это только потому, что люблю тебя. твик в ответ лишь согласно мычит, лукаво улыбаясь. неуклюже, он тянется к ящику, вытаскивая из него лубрикат. он обильно обливает смазкой пальцы. надавливая ими, пальцами, на сфинктер, сразу проталкивает их глубоко внутрь, начиная с изначально грубого и довольно скорого темпа. крейг вжался в матрас, содрогнувшись в ногах от резких движений, закусив губу, протяжно замычав. твик напористо вталкивает пальцы, пытаясь войти глубже, нащупывая точку "J", наслаждался сладкими вздохами и "охами" своего парня. губами он прислоняется к выглядывающей головке чужого, уже привставшего, члена, ласково целуя, свободной рукой оттягивал кожу, надрачивая своему любимому и прислоняясь языком к уретре. с уст крейга сорвался звонкий, писклявый стон. брюнет пальцами и силой сжал простынь, задирая подбородок высоко вверх, надеясь, видимо, достать там кислорода в лёгкие. грудная клетка, с каждым чересчур шумным и частым вздохом, расширялась всё сильнее, шире. дыхание учащалось, становилось громче, превращаясь в настоящие, презвонкие стоны. в руках блондина звякнула стеклянная бутылка из под пива, не дешевого, кстати. твик залил горлышко бутылки смазкой, неуклюже растирая субстанцию по стеклянной поверхности. — ты... готов? — в своей манере, встревоженно спросил твик, озираясь в чужие, еле различимые из-за градуса и очков, будто специально прячущих столь томный и в то же время невинный взгляд. — пожалуй. твик кивнул, прислоняя горлышко бутылки к колечку мышц, мешковато проталкивая бутылку внутрь. учащённое дыхание резко стихло, в комнате стало чересчур тихо, из-за чего тихие, обеими ладонями приглушенные, вскрики, казались звучными, громкими. умудрившись протолкнуть бутыль до основания, блондин начал проделывать "толчки", не быстрые, аккуратные (на сколько это пьяным ручонкам по силу), но всё также пробирающие тело задрота на мелкую дрожь и тихие-претихие вздохи. в пьяную голову пришла тонна желаний поласкать тельце неловкое, чуть извивающееся тельце своего парня. твик легко, невесомо коснулся губами пупка, от него пошёл к выглядывающей по бокам, тазовой костяшке покрывая её поцелуями. свободная рука пошла блуждать по худощавым формам парниши, нарочно касаясь, кажется, эрогенных зон. расслышав, помимо частых вздохов, сладющие стоны, твик ускорился. да и крейг, отдавшись приятным чувствам, принялся двигать бёдрами в ответ, насаживаясь на бутылку. прикрыв глаза, раз за разом поправлял очки одной рукой, другой — обхватил свой стоящий колом член у основания, сильно сжимая, надрачивал сам себе. чересчур часто дыша, чуть ли не взвизгивал от удовольствия. а твик лукаво улыбался открывшейся ему картине, столь приятной, пикантной, сексуальной и невъебически красивой. будто маслом написанной: сумерки, мятые простыни, пыль витает в воздухе чуть-ли не хлопьями снега (или кто-то забыл закрыть форточку?); единственным источником света является не занавешенное окно, а за ним вьюга; и только заалевшее от смущения лицо крейга является тёплым оттенком на сей картине. твик никогда не был ценителем искусства, но за такую картину однозначно бы отдал всё своё состояние и повесил бы в своём кабинете, потом (перед какими-нить коллегами по-работе) называл шедевром, засирая всяких малевичей, вплоть до пикасо. открытый твику впервые, столь шикарный вид, грел душу получше всяких 40 градусных виски. протянув самый порнографичный стон в своей жизни, крейг излился себе в руку. потрёпанные жизнью и неврозом блондина ручки бережно вытащили, теперь повидавшую многое, бутылку из нутра, благодаря чему, крейг с облегчением вздохнул. — вау! — удивлённо отвесил твик. — не знал, что ты так лаять умеешь... на довольно обидное сравнение с дворовой псиной, крейг, демонстративно цокнув и закатив глаза, толкнул двумя пальцами правой (ну, чистой) руки блондину в скулу и, мстя, вытрал семя с левой руки о простыни. хотя, кому мстя...? самому себе если только. он же эту простынь стирать и будет...