Пусан

Чонгук притормаживает на светофоре и поворачивает голову вправо, бросая взгляд на сидящего рядом пассажира. Чимин сегодня другой. Он молчит и, прислонив голову к окну, смотрит на огни вечернего города и на никогда не отдыхающих жителей Сеула. Чонгук же смотрит, как красные отсветы светофора переливаются в черных прядях волос необычайно тихого Чимина, и, чуть хмурясь, думает о том, что после того, как они поздоровались, тот не проронил ни слова. Случилось что-то? Неудача на тренировке? Личные проблемы? Или же просто устал, выложившись по полной? Возможно, дело в том, что они сегодня впервые едут без Хосока, и Чимин чувствует себя неловко? — Все в порядке, хен? — решившись, спрашивает Чонгук, быстро переводя взгляд обратно на светофор. — Что? — вздрагивает тот. — А, да, все хорошо. Загорается зеленый, и Чонгук несколько спешно трогается с места, явно вторгаясь в личную зону идущего впереди «грандера». — Ты просто молчишь всю дорогу, — объясняет он, дергая плечом. «Грандер», к счастью, резко дает по газам и отъезжает на безопасное расстояние. — О, извини, — тут же отзывается Чимин, меняя положение и разворачиваясь к нему почти всем корпусом. — Я боялся отвлекать тебя от дороги пустым трепом. Ты часто раздражаешься, когда Хосоки-хен тебя достает своими рассказами. — Я не… вовсе я не раздражаюсь, — хмурится Чонгук и бросает быстрый взгляд на Чимина. — Ну, разве что самую малость, когда он совсем уж много трещит не по делу. Чимин смеется, и внутри Чонгука вмиг все расслабляется. Он тоже позволяет себе робкую улыбку и спрашивает: — Так, как твой день, хен? От этого ни к чему не обязывающего разговора, который Чимин с охотой поддерживает, отвечая на вопросы Чонгука и задавая свои, в теле младшего начинают шевелиться какие-то ни то букашки, ни то бабочки, и становится так легко, что все напряжение уходит. И то, что Чимин все-таки не чувствует себя неловко с ним наедине, вполне можно считать маленькой личной победой. На очередном светофоре Чонгук снова поворачивается вправо, и внутри у него в который раз все сладко замирает, когда он рассматривает старшего. — …к тому же, очевидно, что ничего не изменится, если поменять их местами. Один — метр восемьдесят, другой — метр шестьдесят! Тут, с какой стороны их ни ставь… Чимин мягкий. Это было первое определение, которое пришло в голову Чонгука те далекие четыре недели назад, когда они впервые встретились. У него мягкий голос и смех, мягкие улыбки и взгляды — от него так и веет этой мягкостью, однако внутри все совсем не так мягко. Характер у Чимина железный, что, впрочем, не делает его упрямым бараном, а лишь безобидно проявляется в его решительности касательно поставленных перед собой задач и — уже не так безобидно — в повышенной к себе требовательности. И вот эта присущая ему контрастность — мягкий Чимин с сильным характером, — это то, что Чонгук заметил во вторую очередь. Ладно, может, в третью, потому что не заметить, насколько старший притягательно красив, мог разве что Тэхен, который всю дорогу не отлипал от своего телефона, устроив в комментариях к какому-то обзору свои любимые гиковские разборки. Все тогда и началось, месяц назад, когда Хосок позвонил ему после вечерней тренировки по танцам и спросил, не сможет ли тот приехать и забрать его вместе с другом. Подробностей он не объяснил да и не звучал так отчаянно, что откажи тогда Чонгук — и случилось бы что-то непоправимое, — нет, он спокойно осведомился, есть ли у младшего возможность их забрать, и хотя Чонгук тогда намеревался прибухнуть с Тэхеном и уже как раз ехал с ним в сторону нужного магазина, какое-то внутреннее чутье все же подсказало ему, что лучше приехать. За все время, что Чонгук обкатывал не так давно приобретенные водительские права, Хосок ни разу не воспользовался его услугами семейного таксиста, в отличие от родителей, бывшей жены дяди с вечно тяжелыми пакетами из магазина и еще пары внезапно вспомнивших о его существовании родственников. Так что Чонгук поехал, несмотря на недовольный бубнеж Тэхена, а потом еще тысячу раз мысленно благодарил свое чутье. Чимин, с которым они как раз в тот вечер четверга и познакомились, как оказалось, подвернул ногу во время тренировки и ему нужно было показаться врачу, а Хосок, будучи прекрасным другом и бедным студентом по совместительству, предложил сначала позвонить младшему брату и только уже в случае отказа с его стороны тратиться на такси. У Чонгука тогда при виде старшего все сначала замерло, а потом как затрепыхалось, что даже Тэхен почувствовал что-то неладное, на миг одарив его подозрительным взглядом. И с тех пор при Чимине у него каждый раз все замирает и трепыхается, замирает и трепыхается, а разов с тех пор было более чем достаточно, ведь Чонгук, вызнав у брата расписание их занятий, потом еще несколько раз появлялся возле танцевальной студии как раз именно тогда, когда у старших заканчивались занятия. Вот такое вот совпадение. Ну, и поскольку Чонгуку по пути, то почему бы не подбросить славных хенов до их общежития, верно? А бывшая жена дяди со своими сумками как-нибудь сама справится. Или найдет уже, наконец, себе нового дядю, чтобы он возил ее и ее пакеты. — …так что я просто обязан накормить своего донсэна мясом! — заканчивает Чимин какую-то мысль, и Чонгук согласно кивает. Мясо — это хорошо, мясо любят все корейцы, даже вегетарианцы — они его, правда, не едят, но любят. Чонгук задумывается, хорошо ли ест его хен, не морит ли себя дурацкими диетами. Хосок, вот, в школе пытал себя какой-то новомодной системой питания — есть дважды в день с перерывом в двенадцать часов, — но он продержался ровно полдня и сказал, что диеты — это не его. — Чонгуки, — зовет Чимин своим мягким, ласковым, несколько тягучим голосом, и настает момент для трепыхания всего живого в теле младшего. — Что ты делаешь завтра? — Завтра? — Чонгук облизывает губы и, только уже перестроившись в крайнюю полосу для поворота, отвечает: — Ничего такого. У меня две лекции с окном в два часа, а после четырех я абсолютно свободен. А что? — Тогда, может, завтра после твоих занятий? Чонгук дожидается зеленого, аккуратно поворачивает и уточняет: — Что завтра после моих занятий? — Мясо, Чонгуки! — звонко отвечает Чимин, явно сейчас широко улыбаясь — это слышно по голосу. — Ты меня не слушал, что ли? Я хочу угостить тебя мясом за то, что ты нас постоянно возишь с тренировок. Поэтому, как твой хен, я обязан тебя отблагодарить! Запрещающий сигнал светофора ложится красными пятнами Чонгуку на щеки, но проблема в том, что до ближайшего светофора еще ехать метров двести, да и горит он зеленым. Светофор, в общем, не при чем — Чонгук просто краснеет из-за того, что испорченные мысли в его голове резвее и проворнее адекватных. Поэтому он огромным усилием воли заставляет себя не думать о том, как там хен собирается его благодарить, и сдержанно отказывается: — Спасибо, хен, не стоит, мне ведь все равно по пути… — Не скромничай, Чонгуки. Позволь хену позаботиться о тебе. Щеки начинает печь еще сильнее, и Чонгук, неловко кивнув, открывает окно. * — Я уверен, камера тебя любит, хен! — тщательно пережевав и проглотив мясо, заявляет Чонгук. — Скажи это всем тем моим селфи, на которых у меня один глаз в два раза больше другого, а выражение лица такое, будто меня вот-вот стошнит или уже стошнило. Чонгук усмехается, не веря напускной скромности ни на секунду, и, запихнув себе в рот очередной кусок пышущего жаром мяса, говорит, широко открывая рот: — Да ты просто напрашиваешься на комплименты, хен! Чимин хмыкает, но не отвечает, то ли занятый отпиванием газировки из стакана, то ли решив таким образом закрыть тему. Чонгук с таким решением, однако, не согласен, поэтому он берет свой телефон со стола, ловко включает камеру и делает быстрый снимок, когда старший опускает стакан, а потом еще один, когда тот поднимает на него глаза и удивленно вскидывает брови. Уже через секунду Чимин раздраженно машет перед ним рукой, призывая убрать телефон, но Чонгуку больше и не нужно. Он открывает последнее фото, долго его рассматривает, а затем поворачивает экран к хену. — Камера тебя обожает! — Ешь, пока не остыло, глупый, — кивает Чимин на мясо, перед этим бросив быстрый взгляд на фото. — Может, попросить для тебя еще риса? Чонгук мотает головой и наконец понимает, что тема Чимину неприятна, раз он уже в который раз пытается с нее соскочить. Но не может же быть в самом деле, чтобы он комплексовал из-за внешности? С такой внешностью не комплексуют. Что бы там ни было, он обещает себе быть впредь осмотрительнее, чтобы старший не закрывался от него и, в целом, не чувствовал дискомфорт. Они успевают обсудить сегодняшние семинары Чонгука, изоляцию Хосока, у которого сосед по комнате позавчера слег с ковидом, и грядущее танцевальное выступление. — Тренер рвет и мечет из-за Хосоки-хена, — сетует Чимин. — Если однажды услышишь, как кто-то говорит, что незаменимых людей нет, вспомни нашего тренера, который кем только ни пытался заменить Хосоки-хена, но так и не смог. У хена заканчивается изоляция только в день выступления, а он пропустил вчерашнюю репетицию и не знает о новых перестановках, так что ему придется все схватывать на лету. И то, это при условии, что он не заболеет сам. — Он справится, не переживай. Не знаю, как сейчас, но раньше Хосок-хену было достаточно один раз увидеть танец, чтобы потом повторить его практически без ошибок. Вам нужно только один раз прогнать финальную версию со всеми изменениями, и он схватит. Чимин улыбается благодарно — как всегда, мягко и согревающе, как только он умеет, и спрашивает вдруг: — Вы с ним близки, да? Тут же рой взбунтовавшихся мурашек, пробежавших по затылку, выдергивает Чонгука из состояния воздушной неги, потому что голос Чимина звучит как-то по-неправильному нежно. — С Хосок-хеном? — уточняет он, только чтобы получить утвердительный кивок и окончательно разглядеть теплые искорки в темно-карих глазах. — Ну, как и все братья. Наверное близки, да. Я не хочу о нем говорить, — добавляет он в конце, не без досады осознавая, что звучит, как капризный ребенок, а не как привлекательный взрослый, коим так хотел бы казаться в компании конкретно этого человека. Чимин удивленно вскидывает брови, но тактично уводит разговор в другое русло. Чонгук ему благодарен, потому что это было бы выше его сил — сидеть и слушать от Чимина о том, какой Хосок замечательный, какой он распрекрасный, какой он то и се, и пятое и десятое. Потому что так и было бы, это точно. Ему хватает одного Хосока, который в те нечастые разы, когда они видятся, умудряется прожужжать все уши о достоинствах Пак Чимина. Чонгук не переваривает эти разговоры. Нет, он ничего не имеет против обсуждения Пак Чимина и его достоинств, более того, он раньше и сам провоцировал эти разговоры, чтобы узнать от брата как можно больше, но со временем эти тепло и нежность в отношении друг друга, которые слышны в голосах старших и видны в их улыбках и взглядах, начали заставлять его испытывать ужасное, едкое черное чувство внутри. А он не хочет его испытывать, поэтому пресекает подобные разговоры на корню. Они выходят на улицу после того, как Чимин оставляет приличную сумму в ресторане, и Чонгук кивает в сторону парковки: — Я отвезу тебя, хен. — Спасибо, Чонгуки, — отвечает Чимин, улыбаясь. — Знаешь, твоей девушке очень с тобой повезет. Или, может, у тебя уже есть подружка? Чонгук прыскает. — «Подружка». Как скажешь тоже, хен! Нет у меня никого. А у тебя? У тебя-то, должно быть, нет отбоя от поклонниц? — отсмеявшись, спрашивает он, тут же напрягаясь всем телом в ожидании ответа. — Какие поклонницы, Чонгуки? — усмехается старший в ответ. — Я даже не помню, когда в последний раз держался с кем-то за руку, что уж говорить о нормальных отношениях. Да и не до того мне пока что — учеба и тренировки занимают слишком много времени. У Чонгука — гора с плеч и улыбка на пол-лица. — Так и быть, хен, давай, — выдает он и протягивает руку ладонью вверх. — Что давать? — Руку давай, — поясняет Чонгук и, не дождавшись ответа, сам тянется к чужой кисти и ловко переплетает пальцы, надеясь в глубине души, что его ладонь не вспотеет позорно за то время, что старший отведет ему на эту вольность. Чимин смеется и уже в следующее мгновение пытается вырваться из цепкой хватки. — Не дури, Чонгуки, — говорит он, когда понимает, что его держат очень крепко. — Мы выглядим глупо. — Если тебя только это смущает, то спешу заверить, что на нас никто не смотрит. А даже если бы и смотрели, это не их дело. Мы же не целуемся на глазах у всех! Вот публичные поцелуи — это тот еще дискомфорт для окружающих, а это… — Вот ведь несносный ребенок, пусти, тебе говорят! — Хен, — Чонгук сильнее пережимает чужую руку, думая о том, что кожа на ладонях у Чимина мягкая и прохладная, и касаться ее — одно удовольствие, — просто воспринимай это как небольшую практику. Однажды тебе это пригодится, вот тогда и вспомнишь меня добрым словом. — Ты думаешь, без твоей помощи я мог бы как-то неправильно взять девушку за руку? — выгибая бровь, интересуется Чимин, впрочем, прекращая попытки вырваться. — У меня, конечно, давно не было отношений, но думаю, что, даже будучи абсолютно неискушенным в подобных делах, я бы без труда сообразил, как правильно держать чужую руку в своей. — Давно не было? — цепляется Чонгук за важную для него информацию. — А что, когда-то вообще были? — Ну, знаешь ли! — возмущается Чимин, снова дергая рукой, из-за чего Чонгук едва не валится на него. — Хен, не дергайся, — смеется он. — Все равно не вырвешься. Я сильнее. — Наглее! — Это комплимент, хен? Когда они подходят к машине, Чонгуку все же приходится отпустить так приятно лежащую в его руке ладонь, но он уверяет себя, что это был далеко не последний раз. Он не спешит заводить двигатель, и Чимин, сидящий рядом, поворачивается к нему и смотрит вопросительно в молчаливом ожидании. — Так, когда у тебя были последние отношения, хен? — Это так важно? — Нет, — улыбается Чонгук. — Но мне интересно. — В школе, — пожимает плечами Чимин, поворачиваясь к лобовому стеклу и позволяя младшему любоваться его профилем. — Я встречался с одноклассницей, но в выпускном классе мы расстались, потому что оба сосредоточились на учебе. — М-да-а уж, — тянет Чонгук. — Насколько же сильна была ваша любовь, что ее смогла разрушить математика? — Тебя нельзя кормить мясом, Чонгуки. Ты становишься совсем невыносимым! — Да что тут такого, хен? Мы оба парни, грех не похвастать друг перед другом своими любовными историями. Вот хочешь расскажу тебе, с кем у меня были последние отношения? Чимин ведется, заинтересованно поворачивается и спрашивает: — Ну и с кем? — С рукой! — торжественно объявляет Чонгук и смеется. — Дурак! И вот не стыдно тебе о таком… — С твоей рукой, хен! Я ведь только что держал тебя за руку, — перебивает он Чимина и, хитро сощурившись, интересуется: — А ты что там подумал, а? Вот уж не знал, что хен такой развратник! — Выпороть тебя надо, — бурчит Чимин, отворачивая смущенное лицо. — Совсем распоясался. Чонгук и сам краснеет, потому что опять его мысли побежали не в том направлении, и он подумал, что если бы кто и решил заняться его перевоспитанием, то он был бы совсем не против, окажись это Чимин. Смущение в салоне стоит настолько плотное, что еще немного — и его можно будет ощутить физически. Чонгук пристегивается и заводит двигатель. — Так, — не желает он успокаиваться, — выходит, у тебя со школы не было отношений, хен? — Тебя как будто подослали ко мне с целью все разузнать и прощупать почву, — закатывает глаза Чимин и тоже пристегивает ремень. — Чонгуки, если со мной хочет познакомиться кто-то из твоих подруг или родственниц, так и скажи. — Вот еще! Да никто не хочет с тобой знакомиться! — Тогда почему тебе не дает покоя моя личная жизнь? — щурится Чимин. — Я просто… волнуюсь о твоем здоровье. Тебе двадцать два, а у тебя нет регулярной половой жизни. — Серьезно? — ахает Чимин и, прикрыв рот ладонью, начинает смеяться. — Ты теперь мне собрался читать лекции о сексе? Ты сам-то что об этом можешь знать? — Ну, может, и немного, — пожимает плечами Чонгук, выворачивая шею влево, чтобы убедиться, что можно поворачивать, — но, по крайней мере, я не девственник, — тут он, конечно, самую малость привирает. — А я, стало быть, девственник? И с чего такие выводы, позволь узнать? Чонгук бросает быстрый взгляд в сторону старшего, осматривая того: руки скрещены на груди, губы поджаты, глаза блестят вызовом — и отвечает со смешком: — Ты учишься целыми днями, а все свободное время убиваешь на тренировках. К тому же, ты больше трех лет ни с кем не встречался, а в школе у тебя были отношения с одноклассницей-зубрилой, которая если бы и дала тебе, то не раньше, чем после вашей свадьбы. И наконец, ты не тянешь на поклонника одноразовых перепихов. Мне кажется, ты из тех людей, которым подавай цветочки, романтику с кинотеатром и колесом обозрения и для которых секс — это обдуманное решение на этапе где-то между признанием в любви и знакомством с родителями. — То есть, по-твоему, я скучный ретроград, который тащится от банальностей? — выгибает бровь Чимин. — Я такого не говорил. Я лишь имел в виду, что ты из тех людей, у которых все должно быть правильно и которые серьезно подходят… — Жаль разочаровывать тебя, Чонгуки, — перебивает старший довольно сухим тоном, — но я не настолько высокоморален, как ты думаешь. Однако мне льстит, что ты столь хорошего мнения обо мне. Чонгук снова бросает взгляд на Чимина — тот все еще сидит в закрытой позе, только теперь еще и нервно подергивает коленкой и явно не тянет на человека, которому на данный момент очень комфортно. Он кажется ни то задетым, ни то погрузившимся в удручающие мысли, но ни одно, ни другое Чонгука не радует. — Прости, хен, — бормочет он, мысленно кляня себя на чем свет стоит за то, что расстроил старшего. — Я не должен был начинать эту тему. — Все в порядке, — спустя мгновение звучит привычно мягкий тон с пассажирского сиденья. — С кем еще тебе обсуждать такое, как не с хеном, верно? Если тебе еще что-то интересно, можешь спрашивать. Чонгук удивляется такому ответу и задается вопросом, в чем же подвох. Но быстро откидывает эти мысли и начинает судорожно размышлять на тему того, что спросить в первую очередь. Когда был первый поцелуй? Не так уж и важно. Когда был последний? Уже интереснее, но все еще не совсем то, что действительно его волнует. Может, стоит уже напрямую подобраться к опасной теме и узнать, выходил ли старший за рамки гетеросексуальных отношений? Расспросить о его экспериментах, если такие были? Продолжить развивать тему секса? Узнать о его первом разе? — Есть несколько вопросов, которые я бы с удовольствием тебе задал, хен, но не сегодня. Возможно, в другой раз? — в итоге отвечает Чонгук, убеждая себя, что так будет правильнее. И когда старший просто кивает и отворачивается к окну, Чонгук понимает, что все-таки Чимина он задел. Настроение тут же скатывается в ноль, а день, казавшийся таким ярким и волшебным, вдруг лишается красок. * У Чонгука есть проблема. И это не только его одержимость Чимином, различные образы которого возникают перед глазами, когда он спит, ест, учится и моется, а и непосредственно он, Чонгук, сам. Он и его дурацкое волнение при общении с интересными ему людьми, которое заводит его совсем не туда. Пытаясь понравиться, он дерзит. Пытаясь казаться взрослее, он ведет себя, как ребенок. Пытаясь казаться умнее, он выставляет себя дураком. Так было всегда, и ему хотелось бы верить, что в этот раз будет как-то по-особенному, но нет. С Чимином все происходит именно так, как и с другими. В день выступления Хосок делает тест с самого утра и, довольный, мчится в зал, где его уже поджидает вся команда вместе с тренером. Они прогоняют номер несколько раз, отлично выступают и занимают второе место, уступая только своим постоянным соперникам из «Соу Дэнс», которые вечно их разносят. «Это потому что они мажоры и могут позволить себе крутые костюмы и дичайший реквизит», — как-то объяснил Хосок Чонгуку после очередного второго места. Чонгук за них радуется, но издалека. Чимина видеть страшно, он малодушничает и боится в глубине души, что старший сбежит, завидев его, прикроется делами и попросту не сядет к нему в машину, если он приедет их забрать. Да и одно дело — забирать из студии, где он так удачно оказывается дважды в неделю после их тренировок, ведь ему «по пути», и неважно, что он делает крюк на сорок минут через три района, а другое дело — приехать к концертной площадке. К тому же, его вроде как никто не приглашал. Так что Чонгук никуда не едет, узнает подробности из инстаграма Хосока, в очередной раз заходит на закрытый профиль Чимина и долго его гипнотизирует, а затем откидывает телефон и начинает себя жалеть и поносить. Он такой дурак. И как его угораздило-то? Но перед глазами вновь возникает контрастный Чимин с его мягкими улыбками и точеными скулами, и он понимает, что тут вариантов-то и не было. Более того, ревнуй он, не ревнуй, но если и Хосок на Чимина запал, винить брата он в этом не может, потому что понимает его, к сожалению, прекрасно. Обидно лишь, что из-за соревнования понедельничная тренировка пропала, и теперь Чонгуку ждать бесконечно долгих три дня до четверга. Тэхен мельтешит перед глазами, зовет куда-то ни то развеяться, ни то тупо нажраться на ночь глядя, но Чонгук отмахивается от него и закрывает глаза, надеясь проснуться не раньше, чем в четверг. * — …Я все равно не уверен, что она нам подойдет. Готов даже с тренером спорить! — Не будь так суров, хен. Неспроста же она попала к нам в команду. Явно тренер ее не в первый раз видит и знает, на что она способна. — А может, это просто его родственница или подруга? — Дай ей шанс, хен. Хосок в ответ лишь фыркает громко и отворачивается, чтобы уставиться на дорогу. Чонгук даже не верит, что они закончили, потому что обсуждение прихода новенькой в их команду длилось последние минут двадцать и, казалось, не собиралось прекращаться в ближайшее никогда. Он уверен, что еще не раз всплывет эта тема в дальнейшем, поэтому интересуется, чтобы узнать подробности и быть со старшими на одной волне: — То есть, вы ее даже не знали до того, как она попала в команду? — В том-то и дело, Гуки! — вскрикивает Хосок. — Она только пришла в нашу студию, и тренер сразу взял ее в команду! Мало того, что нам в принципе не нужен двенадцатый человек, так мы с ней никогда и не тренили до этого! Чонгук чуть морщится из-за громкости возмущения брата и невольно подается корпусом влево. — Может, ваш тренер действительно хорошо ее знает, — предполагает он. — Как танцора, в смысле. А откуда она к вам пришла? — А черт ее знает! Из ниоткуда! Если он ее еще захочет в центр поставить, то я умываю руки, серьезно. Пойду в «Соу Дэнс», они давно меня зовут! — Фу, хен, фу, — кривится Чимин на заднем сиденье. — Даже в шутку не говори такого. — Что, перестанешь меня любить, если уйду? — оборачиваясь, спрашивает Хосок с хитрой улыбкой. — Если к ним уйдешь — то перестану, — звучит совершенно уверенный ответ. — Ладно, — отворачиваясь, вздыхает Хосок и откидываясь головой на спинку, прикрывая глаза. Чонгук чуть не давится воздухом — в смысле «ладно»? Если Чимин тебя разлюбит, это никак не может быть «ладно». Это вообще не может быть литературным словом. Но Хосок не дает ему задохнуться от изумления и заканчивает устало и смиренно: — Посмотрим, что эта Бэк Суджи из себя представляет. Чонгук довозит их до общаги и совершенно не представляет, как задержать Чимина, чтобы у Хосока не возникло вопросов и подозрений. Он даже выходит из машины и делает шаг в сторону старшего, но тот вдруг тянет к нему руку и треплет во волосам, одаривая мягкой и улыбкой и говоря: — Спасибо, что подвез, Чонгуки. Езжай аккуратно. Чонгук, как робкий школьник перед учителем, покрывается смутным румянцем и молча ни то кивает, ни то кланяется. Чимин с Хосоком уходят прежде, чем он успевает открыть рот и выдавить из себя хоть слово. А потом, уже ночью, его накрывает так, что становится совсем невыносимо, и он, предварительно разбудив и напугав Тэхена отчаянным воплем в подушку, все же решается написать брату и спросить номер Чимина. Хосок, что удивительно, отвечает ему почти сразу, несмотря на позднее время, и даже не задает лишних вопросов. Вернее, он спрашивает, зачем ему это, но уже через десять секунд присылает номер, поэтому Чонгук лишь скромно благодарит его и делает вид, что не увидел вопроса. «Хен, привет! Это Чонгук…» Скучно. Нужно по-другому. «Чимин-хен, не спишь?..» Тупо. Два часа ночи, конечно он спит. А если и нет, то явно не потому, что ждет сообщение от глупого донсэна. «Мы можем увидеться, хен? Это Чонгук, мне твой номер дал…» Слишком отчаянно. «Хен, привет. Я могу угостить тебя кофе?..» Крипово. И навязчиво. «Привет, Чимин-хен. У тебя есть планы на завтра?..» Он снова стирает сообщение, чуть ли не до треска надавливая на экран, и, перебирая в голове варианты, понимает, что идеального среди них нет, но в мире в принципе нет ничего идеального, поэтому он идет с тем, что есть. Он набирает очередное сообщение, в меру банальное, в меру криповое, в меру навязчивое и без меры отчаянное, и, проверив на опечатки, отправляет, не давая себе передумать: «Хен, это Чонгук. Я взял твой номер у Хосок-хена. Прости, что беспокою. Мы могли бы встретиться завтра? Мне нужен твой совет. С меня трансфер и кофе.» Сообщение прочитывается спустя считанные секунды, и у Чонгука сердце к горлу подскакивает. Выходит, Чимину тоже не спится этой ночью? С одной стороны, хорошо, что Чонгуку не придется в тревожном ожидании маяться до утра незнанием и продумываем дальнейших сценариев, но с другой, плохо, что Чимин может разбить все его надежды прямо сейчас, не откладывая в долгий ящик. Когда сообщение приходит, Чонгук, прежде чем открыть чат, обещает себе вести себя по-взрослому и, каков бы ни был ответ, оставаться сдержанным и не идти на поводу у эмоций. «Привет, Чонгуки. Завтра я занят, к сожалению. До субботы подождет?» Чонгук чувствует, как дурацкая улыбка расползается по лицу. Но всхрап Тэхена с соседней кровати быстро выдергивает его из грез, и он набирает в ответ скромное: «Да, конечно. Во сколько и куда подъехать?» Ответ на заставляет себя ждать: «Можно прямо с утра. У нас возле общаги есть отличное место с кофе, так что приезжай.» Губы болят от улыбки, а пальцы проворно набирают новое лаконичное сообщение: «Спасибо, хен.» И следом за ним: «Спокойной ночи.» И, прежде чем провалиться в приятный сон, он долго еще изучает каждую буковку в таком куцем, но почему-то безмерно важном для него, пришедшем в ответ мгновением позже: «И тебе, Чонгуки.» * — Прости, пожалуйста! — сразу начинает с извинений Чимин, стоит ему, взъерошенному спросонья, вывалиться из дверей общежития. — Я бессовестно проспал. Долго ждал? — Нет, хен, — машет головой Чонгук и не может ничего сделать с растянувшейся на его губах улыбкой: старший выглядит до того мило и привлекательно, что внутри Чонгука что-то пищит и млеет одновременно. Конечно, он долго ждал. Да Чимин и сам наверняка знает об этом, ведь еще сорок минут назад Чонгук прислал ему сообщение о том, что он уже подъехал и ждет внизу. Но Чимину необязательно знать, что за эти сорок минут Чонгук уже прошел все стадии принятия по несколько раз и уже готов был идти таранить двери общаги, наплевав на график посещения и ковидные меры, но, к счастью, старший все же появился в самый решающий момент. — Пойдем, — подавив зевок, кивает Чимин в нужную сторону. — Кофе там. — Хен, тебе, наверное, нужно позавтракать? Поскольку я тебя поднял в такую рань, разреши мне угостить… — Не, не нужно, — перебивает старший. — Завтрак подождет. Кофе, Чонгуки, кофе. Когда им на столик официант сгружает два айс-американо, кусок чизкейка, маффин с черникой и теплую вафлю с фруктами и мороженым, Чимин долго на все это смотрит, изучает, а потом поднимает слегка растерянный взгляд на Чонгука и молча ждет объяснений. — Сладкий завтрак, — пожимает тот плечами. — Не знал, что ты любишь, поэтому взял всякого… Чимин улыбается, бормочет что-то о том, что вовек не рассчитается со своим донсэном и, глотнув кофе, двигает к себе тарелку с вафлей. Он отрезает кусочек, накидывает сверху клубнику и банан, измазывает мороженым и тянет вилку ко рту Чонгука. Тот быстро реагирует и снимает зубами кусок вафли прежде, чем растаявшее мороженое успевает капнуть на стол. Чимин невозмутимо отрезает следующий кусок, на этот раз для себя, и съедает, счастливо причмокивая. Так он и продолжает подкармливать Чонгука, отдавая ему каждый второй кусочек, пока вафля не заканчивается. — Хен, я, вообще-то, не был голодным, — сетует Чонгук, хотя по его довольному виду нельзя сказать, что его что-то не устраивает. — А я, вообще-то, не собирался есть, — так же вяло отмахивается Чимин. — Один-один. — Так, о чем ты хотел поговорить? Чонгук замирает, округляя глаза, как пойманный впросак зверек, и судорожно пытается понять суть вопроса. — Ты писал, что тебе нужен мой совет, — подсказывает Чимин. — Ах, это… — кивает Чонгук, облизывая губы и отводя глаза. — Да, совет… Чимин молчит, выжидающе смотрит, поглаживая пальцем ободок стакана, а у Чонгука в голове ноль идей. У него было две ночи, целый день, половина утра и еще сорок минут ожидания, а он даже на секунду не задумался о том, как будет объяснять Чимину внезапное сообщение посреди ночи с четверга на пятницу и навязывание своей компании на утренний кофе в субботу. — В общем, я подумал, что мне больше никто не поможет, кроме тебя, хен… — Чонгук откровенно тянет время, пытаясь придумать хоть что-то. — Видишь ли, дело довольно деликатное, даже Хосок-хена я не решился просить, поэтому… Не знаю даже, как бы начать… — Все в порядке, Чонгуки, — говорит Чимин мягко и кладет ему руку на коленку, и хотя это должно быть поддержкой, но младшему кажется, что ему на ногу разлили кипяток. Еще и сердце, ненормальное, взяло совсем бешеный темп, того и гляди, перестарается. — Это останется только между нами, обещаю. Чонгук поднимает взгляд на своего замечательного, понимающего, такого взрослого и рассудительного хена, всерьез о нем, клоуне таком, беспокоящемся, и все слова застревают у него в горле, когда он натыкается на ответный внимательный взгляд тепло-карих глаз. — Хен… — выдыхает он и кладет свою дрожащую руку поверх той, что греет его колено. У Чимина в глазах вспыхивают какие-то панические искорки, и он смущенно отводит взгляд, то ли что-то разглядев в слишком очевидном Чонгуке, то ли почувствовав переменившуюся атмосферу в воздухе, а затем прокашливается и после непродолжительной мысленной борьбы с самим собой снова заглядывает младшему в глаза. Чонгука опаляет жаром с ног до головы, и он резко вскакивает и несется в сторону туалета, но тот, естественно, оказывается занят, поэтому он, выругавшись под нос, выбегает на улицу, провожаемый растерянным взглядом Чимина, все это время наблюдавшего за его метаниями. Это провал. Как теперь смотреть в глаза Чимину? Он ведь наверняка все понял. Чонгук, конечно, так или иначе хотел, чтобы хен обо всем узнал, но лучше бы все произошло иначе, чем так. — Чонгуки? — раздается осторожное из-за спины, и от этого участливого тона младшему становится не на шутку дурно. — Посмотри на меня. Все хорошо, слышишь? Чонгук обнимает себя за плечи, упрямо отворачиваясь от старшего, который все норовит заглянуть ему в лицо, к стене. Он не готов — слишком открыт сейчас. Вся его защитная броня спала в одночасье, растаяла под теплым взглядом там, в кофейне. — Не закрывайся от меня, Чонгуки. Если не хочешь говорить — ладно, я же не настаиваю. Но если захочешь поделиться со мной, то я тут. Я рядом, слышишь? Я не стану осуждать тебя, что бы ты мне ни рассказал. — Хен, я… — выдавливает из себя Чонгук, вперившийся взглядом в кирпичную стену кофейни. — Я… Чимин стоит за плечом, довольно близко, но не касается его — дает пространство. И за это Чонгук ему благодарен, но прямо сейчас ему бы хотелось… — Можешь обнять меня, хен? И тут же Чимин придвигается к нему, заходя немного сбоку, и окольцовывает его обеими руками — тепло, крепко, но в то же время до щеми в сердце нежно. Чонгук шумно вдыхает и расслабляется, чувствуя, как его отпускает. Тело снова наполняется силой, и момент временной слабости уходит, словно и не было его. Его хен с ним, он обнимает его, он не оставил и готов выслушать. И, судя по его словам и действиям, он все еще не понял того, что так терзает его донсэна. Или же мастерски сделал вид, что не понял. * Чонгуку еще никогда не было так некомфортно со старшими в машине. Он даже приоткрывает окно, чтобы в салон доносились хоть какие-то звуки, потому что эта гнетущая тишина убивает. То, что между ними пробежали все кошки мира, написано у обоих на лицах. Но подробностей Чонгук, к сожалению, не знает. — Как тренировка? — осторожно осведомляется он, бросая быстрый взгляд на Чимина через зеркало. — Неплохо, — отзывается тот, пока Хосок демонстративно отворачивается к окну. — Бэк Суджи была так хороша, что у кого-то изрядно подгорело. — А, — кивает Чонгук понимающе. — А у тебя что? — продолжает Чимин, которому тоже явно некомфортно в этой тишине. — С учебой все в порядке? — Конечно в порядке, хен. Я лучший на своем потоке. — Кто бы сомневался, — усмехается старший, правда, не без какой-то отцовской гордости. — Кстати, раз уж мы об этом заговорили, — Чонгук, останавливаясь на светофоре, кусает щеку изнутри, но все же решает поднять эту тему сейчас, пусть и при брате, потому что не знает, когда выдастся более благоприятный момент, — у нас на факультете скоро пройдет фотоконкурс. Призовой фонд очень внушительный, так что мне просто необходимо войти в тройку лучших. Чимин оживляется и льнет ближе, облокачиваясь на передние сиденья, и даже Хосок, на миг забывая о своих тараканах, заинтересованно поворачивается. — У меня уже есть концепция, локация и видение того, что должно получиться в итоге. Но… у меня нет модели. Светофор загорается зеленым, и Чонгук возобновляет движение, чувствуя, как ладони на руле становятся неприятно влажными. — Мне казалось, на твоем факультете с этим не должно быть проблем, — подмечает Чимин. — Вы же постоянно то фотографируете, то позируете друг другу. — Ты и сам не раз был моделью для чужих проектов, — подхватывает Хосок, включая старшего брата. — Неужели никто не согласился тебе помочь? То есть, когда им от тебя что-то надо, то они… — Дело не в этом, — перебивает его Чонгук, защищая добрые имена своих однокурсников. — Я никого не просил. Потому что уже выбрал себе модель, только… Он замолкает, Чимин за его плечом почти осязаемо напрягается, а Хосок непонимающе вскидывает брови: — Только что? Чонгук набирает побольше воздуха в легкие и выпаливает на одном дыхании: — Только не знаю, как убедить Чимин-хена поехать со мной на побережье в Пусан и попозировать для меня. На мгновение повисает та удручающая тишина, с которой началась их поездка, а затем Хосок, опомнившись, разражается смехом. — Чимина, серьезно? Гуки, тебе нужно пересмотреть свой выбор модели, потому что этот засранец ни за что не даст себя сфотографировать. Чонгук бросает взгляд в зеркало заднего вида на притихшего старшего и со слишком явной надеждой в голосе спрашивает: — Хен? Встрепенувшись, Чимин ловит его взгляд, давит виноватую улыбку и, пожав плечами, роняет тихое: — Прости, Чонгуки. Младший до боли стискивает зубы и вцепляется в руль, и не находится с ответом. Мысль о том, что, может, он для хена тоже особенный, как и хен — для него, дает трещину. Хосок начинает что-то говорить о том, что у него есть один знакомый с умопомрачительной внешностью и что он мог бы с ним поговорить, но Чонгук отмахивается и заверяет, что все в порядке. — Я что-нибудь придумаю, хен. Не парься. Всю дорогу до общежития старших он избегает смотреть на Чимина и уезжает, едва только двери захлопываются. В своей комнате он обнаруживает ужравшегося Тэхена, сидящего на полу, и его гостя в лице хмурого магистранта, которого он видел уже несколько раз, но так и не удосужился спросить имя. Магистрант, завидев его, что-то бормочет о том, что он засиделся и ему уже пора, но Тэхен повисает у него на шее и тянет: — Не уходи-и, хе-о-он! Я тебе еще на суженого не погадал! Чонгук осматривает валяющиеся вокруг них карты, переводит сочувственный взгляд на жертву Тэхена и понимает, что все будут рады, если он сейчас пойдет погуляет еще хотя бы полчасика. Он бросает, что забыл зайти в магазин, и уходит, успевая заметить хитрый взгляд не такого уж и пьяного Тэхена. В магазин он, конечно, не идет — опускается на лавочку в сквере перед общагой и ставит таймер на тридцать минут. По привычке уже чуть не начинает себя жалеть, такого ненужного и отвергнутого, но вовремя вспоминает о новой игре, недавно скачанной на телефон, и погружается в нее с головой. * В четверг он пишет Хосоку, что не сможет сегодня приехать за ними и что им придется добираться самим. Чонгук действительно старается быть лучшим на потоке, а для этого нужно много пахать, потому что природной одаренностью, к сожалению, он никогда не отличался. Только рвение и усидчивость, никаких секретов. Поэтому в четверг он, обложившись учебниками, распечатками, ноутбуком и унылым Тэхеном, весь день проводит в подготовке к промежуточному экзамену. Уже ночью, собираясь лечь наконец спать, он тянется к телефону, который забросил на время учебы куда подальше, и открывает мессенджер, надеясь если не ответить, так хоть просто прочитать все налетевшие за вечер сообщения. Вдруг он цепляется взглядом за одно, и сердце встает поперек горла. Он подскакивает на кровати, судорожно открывает чат и читает сообщение полностью: «Чонгуки, у тебя все в порядке? Хосоки-хен сказал, что у тебя завал с учебой. Пожалуйста, не забывай хорошо есть и спать хотя бы семь часов в сутки. Надеюсь, ты справишься со всем на отлично.» В груди по мере прочтения разливается целый океан тепла и нежности, и на вмиг разомлевшее тело усталость накатывает с такой силой, что Чонгук успевает только опуститься на подушку и положить рядом с собой телефон. Он проваливается в сон за считанные секунды. Тэхен, глядя на дурацкую улыбку, с которой он засыпает, тихонько фыркает, но заботливо накидывает на него одеяло и выключает свет. Чонгук сдает первый промежуточный экзамен на высший балл, Тэхен получает оценку, которая удовлетворяет его, поэтому все счастливы. Пятница приносит предвкушение замечательных выходных, и Чонгук, махнув рукой другу, что понесся к ожидавшему его хмурому магистранту, возвращается в общагу в хорошем настроении. В холле его ловит Пак Богом — звезда третьего курса, победитель всех фотоконкурсов и, в целом, довольно неприятный тип, в котором все, что есть хорошего, это только его фамилия, — и интересуется, будет ли Чонгук участвовать в грядущем конкурсе монохромной фотографии. — Конечно, — отвечает он, дружелюбно улыбаясь. Даже Богом не в силах испортить ему настроение. — Кто-то же должен утереть тебе нос. — А ты все так же почтителен в общении со старшими, — хмыкает Богом. — Как приятно знать, что некоторые вещи не меняются. Кстати, ты ведь еще не в курсе, наверное. Мико-сан согласился быть моей моделью. Мико-сан — студент по обмену из Японии, мастер перевоплощений, модель, за которой гоняются чуть ли не все фотографы и операторы с их факультета. Он действительно знаток своего дела и прекрасен от и до; он из тех моделей, которые могут украсить собой даже самую посредственную фотографию и превратить ее в искусство. — Тем обиднее тебе будет проиграть, — пожимает плечами Чонгук и, не давая Богому вставить слово, осаждает снова: — Я думал, ты уже перерос свои любимые портреты и в этот раз подготовишь что-то интересненькое. Но ты решил остаться верным себе. Как приятно знать, что некоторые вещи не меняются. Богом фальшиво смеется, когда слышит свою шпильку в свой же адрес, хлопает Чонгука по плечу чуть сильнее, чем следует, и говорит не без ленцы в голосе: — Портретная съемка вечна. Ее невозможно перерасти. Жаль, что этого не понять тому, для кого все многообразие портретной съемки начинается и заканчивается фотографией в паспорте. — Каюсь, моя вина, — выставляет Чонгук ладони вперед, — так и не сумел проникнуться этим жанром. Видимо, не было хороших примеров перед глазами. — Что ж, Чонгук, — натянуто улыбается третьекурсник. — Приятно было поболтать. С нетерпением жду твоей работы. — Ты только не переживай, сонбэ. У тебя все еще есть возможность побороться за второе место. Как-никак, с такой моделью, как Мико-сан, даже безрукий фотограф попал бы в тройку лучших, — подмигивает Чонгук и уходит поскорее, совершенно не по-взрослому желая оставить последнее слово за собой. В комнате, распластавшись по кровати и рассматривая кроны деревьев через окно, когда легкий ажиотаж от перепалки с Богомом сходит на нет, Чонгук задумывается о том, что, в общем-то, в одном выскочка был прав: с портретами у Чонгука не ладится. И, конечно, было заведомо провальной идеей предложить Чимину, который не любит фотографироваться в принципе, попозировать для Чонгука, у которого нет дружбы с портретами. Но, если совсем честно, он и не думал отправлять на фотоконкурс портрет. Тем более, Чимина. Делиться своим хеном с кем бы то ни было он бы ни за что не стал, как и представлять его фотографии на обозрение участников и оценку комиссии. Нет уж. Его хен бесценен и сокровенен. Все, что Чонгук хотел, — это провести вместе время в Пусане и сделать несколько памятных фотографий Чимина на фоне Японского моря для себя любимого. А конкурс — это лишь предлог. Утром он покупает билеты на поезд, прощается с еще толком не проснувшимся Тэхеном, и уже к обеду оказывается на отдаленном от центра пляже Пусана с телефоном наперевес и камерой в рюкзаке. Он делает быстрый снимок на телефон, разглядывает его и, довольно кивнув самому себе, отправляет его в диалог с Чимином вместе с подписью: «Я в Пусане, хен. Тут очень красиво. Только на фотографии чего-то не хватает. Вернее, не чего-то, а кого-то. Ты ведь тоже видишь это, да, хен?» Он засовывает телефон в карман и уходит подальше от побережья, чтобы найти ресторан подешевле и пообедать. Чимин присылает ему ответ, когда он уже успевает заказать себе самгетан. «Море действительно очень красивое. Думаю, отчасти это заслуга фотографа.» Чонгук разочарованно поджимает губы, ест пару ложек супа, шумно присербывая, и, собравшись с мыслями, отвечает: «Приезжай ко мне, хен. Я отведу тебя в самые красивые места, накормлю самой вкусной рыбой и сделаю самые лучшие снимки в твоей жизни. Ты знал, что наиболее благоприятный свет для фото — сразу после рассвета? Если ты приедешь вечером, хен, то у нас будет вся ночь до рассвета. Хен, я обещаю, что ты не пожалеешь. Приезжай.» Он отправляет сообщение и кладет телефон экраном вниз, пытаясь успокоить свое сердцебиение. Если там, в кофейне, у Чимина могли быть сомнения, то после этого сообщения они все должны отпасть сами собой. Это ведь почти что признание. Очевиднее было бы только добавить еще в конце: «Это будет лучшая ночь в твоей жизни». Интересно, Чимин бы повелся на такое тошнотворное клише? Он может сколько угодно пытаться себя очернить в глазах Чонгука, но тот знает прекрасно, что нет людей достойнее, чем Пак Чимин. Возможно, поэтому несносный раздолбай Чонгук так откровенно к нему тянется. Возможно, именно потому, что он знает, что Чимин — человек высоких моральных устоев, которому общество надиктовало быть правильным хеном, гордостью родителей и скромным, трудолюбивым гражданином, Чонгук так внаглую бьет по его слабому месту. Главное сейчас, чтобы Чимин прислушался к своей ангельской совести и приехал к своему непутевому донсэну, который так отчаянно в нем нуждается, а уж всех его внутренних демонов Чонгук пробудит сам. Ответ приходит спустя ни то вечность, ни то две минуты: «Я не уверен, что я тот, кто тебе нужен, Чонгуки.» Сердце, набившись ранее всласть, замирает и теряется, не зная, что делать дальше. Как и Чонгук. Такого он не ожидал. И умышленная двузначность сообщения, которое прислал Чимин, может значит только одно: хен все знает. Он, вероятно, все понял еще тогда, в кофейне, во время их неловких гляделок и вопиюще громкой недосказанности. А может, и еще раньше. И все это время делал вид, что ничего не замечает. «Зато я уверен, хен. Уверен, как ни в чем и никогда.» Он ведь тоже не о фотографии. И сразу за этим, не давая себе передумать, Чонгук набирает новое сообщение, ставя все на кон: «Я буду ждать тебя на пляже возле лавки с бумажными фонариками. Буду ждать до полуночи, хен. Потом либо произойдет чудо, либо волшебство закончится.» Ответ приходит тут же: «Я не приеду, Чонгук.» На секунду внутри что-то болезненно екает, когда он читает это сухое «Чонгук» вместо греющего душу, привычного, ласкового «Чонгуки», но он игнорирует это с поразительным упрямством и пишет: «Я верю в чудеса, хен.» Наглость — второе счастье, говорят одни. Наглость до добра не доводит, говорят другие. Чонгук не знает, кому из них верить, поэтому решает просто верить в лучшее. * — Чонгук! Признавайся, безмозглый ты кабан! За что ты избил Юнги-хена? — Чего? — Чонгук лениво оборачивается от ноутбука и недоуменно уставляется воспаленными глазами на влетевшего в комнату Тэхена, который вроде как не выглядит пьяным, но ведет себя определенно как оный. — Не придуривайся! Я все знаю! Он, конечно, напрямую мне не сказал, но я точно знаю, что это был ты! — Я никого не избивал, — просто отвечает Чонгук и снова утыкается в экран с открытым на нем фоторедактором. — Так я тебе и поверил! — продолжает бухтеть Тэхен и, подойдя ближе, останавливается сбоку, скрестив руки на груди, что подразумевает, что так просто от него Чонгук не отделается. — Я понимаю, что ты, конечно, меня любишь, ценишь, и за нашу дружбу — хоть грудью на амбразуру, хоть родину продашь, но не надо вершить правосудие над моим недо-парнем, не поговорив перед этим со мной, понятно? Меня это очень расстраивает! — Над твоим кем? — снова поворачивается Чонгук, удивленно округляя глаза. — Не цепляйся к формулировке, — ведет плечом Тэхен. — У нас все сложно. Вернее, все очень даже просто, но у него с мозгами все сложно. Короче, я не знаю, как ты узнал о том печальном поцелуе, но пойми, ему просто нужно время. К тому же, он мне не настолько больно заехал по лицу, чтобы ты прям его так избивал! Более того, я все-таки сам… — Тэхен, стой! — говорит Чонгук, выставляя ладонь вперед. Всмотревшись в лицо друга, он замечает некоторую растерянность в глазах, небольшой синяк на челюсти и запекшуюся ранку на губе. Последним двум украшениям, навскидку, не меньше нескольких дней, и, хотя Чонгук абсолютно точно видит их впервые, он обещает себе узнать об этом позже, потому что сейчас его волнует совсем другое: — Кто такой Юнги? Растерянность в глазах сменяется недоверием, недоверие — удивлением, удивление — откровенным шоком, и тогда Тэхен, бледнея и краснея одновременно, спрашивает не без дрожи в голосе: — Так… это был не ты?.. Чонгук закатывает глаза и отвечает: — Не я. Кто этот Юнги? Что между вами? Почему он тебя бьет? Какой, к черту, поцелуй? Тэхен присаживается на подоконник и как-то весь обмякает, и объясняет, принимаясь разглаживать ткань брюк на коленке: — Юнги… ну, это Юнги-хен. Мы с ним, ну… Общаемся. И мне он вроде как нравится. Ну, в том самом смысле. Я думал… ты знаешь. Эм, в общем, в субботу вечером — ты как раз тогда был в Пусане, — мы, эм… мы возвращались из кино, и он проводил меня до общаги, и я тогда подумал, что… Ну, мне показалось, что там был момент… Ну, понимаешь, момент? И я вроде как поцеловал его. А он вроде как охренел. Но ответил. Да так ответил, что у меня земля из-под ног ушла! А потом его как перемкнуло, и он… Ну, вроде как дал мне по роже. Вот прям по той самой губехе, — Тэхен касается пальцем трещинки на губе, — которую до этого так рьяно облизывал. Короче… эм, я не знаю, что сказать. Прости? — «Прости»? — Чонгук чувствует, что у него голова вот-вот взорвется от всех мыслей, которые он пытается передумать за это время. — Почему ты извиняешься? — Ну, потому что я тебе сразу не сказал, — разводит руками Тэхен. — Тогда, когда ты рассказал мне о своей ситуации с… ну, с твоим хеном, я… я не смог признаться, что я тоже, в общем, по этой теме. Но я правда думал, что ты всек. Ты же специально меня оставлял с ним наедине! Я думал, ты нас типа это… свести пытаешься. — Оставлял наедине? Что? — Чонгук морщится, пытаясь вытащить из всего вороха мыслей ту самую, но сдается и обреченно спрашивает: — С кем? — С Юнги-хеном же! — Да я без понятия, как он выглядит, Тэхен, — с каким-то отчаянием в голосе произносит он и выглядит таким без меры виноватым, что у того в груди что-то грустно екает. — Ну как-как… Черные волосы, ростом пониже меня, стройный, красивый… — И глаза еще такие узкие, да? — Да! А… — Тэхен, воодушевившись было, тут же сдувается. — Это ты типа шутишь так… — Просто покажи мне его фотку, — закатывает глаза Чонгук. Тэхен тут же достает телефон из кармана, тычет пальцем в экран несколько раз и поворачивает Чонгуку, являя ему фотографию уставшего, слишком бледнокожего для корейца… — Хмурый магистрант? — узнает Чонгук. — Что? — Ничего, забей. Так и что с ним случилось-то? — А, это… — Тэхен снова предается грустным размышлениям. — Его кто-то избил. Сильно. Он весь в синяках ходит. А он у меня в принципе неагрессивный, так что даже не могу предположить, с кем он что не поделил… — Поговори с ним, — предлагает Чонгук. — Спроси его прямо. Или вы не общаетесь после того поцелуя? — Нет, мы общаемся. Все в порядке. Наверное. Не считая того, что его кто-то избил. И того, что он сказал, что дорожит нашей дружбой, поэтому не хотел бы все портить, и что это все неправильно, и я должен быть более благоразумным, а это все глупость и… — Тэхен, мрачнея на глазах, встряхивает головой, словно пытается разогнать все удручающие мысли и воспоминания, и добавляет спешно: — Он извинился, к слову. За то, что ударил меня. — Тогда тебе точно стоит поговорить с ним, а не заниматься домыслами. — Да я пытался! Но он не рассказывает, — Тэхен обиженно поджимает губы. — Говорит, не мое дело. — Ну, тогда не лезь. — Отличный совет, мой друг! — Я серьезно. Если он не хочет говорить, пускай это будет его секретом. Не это ведь главное. Просто оставайся рядом. А уж если что-то похожее повторится, тогда имеет смысл бить тревогу и докапываться до истины. — Ду-умаешь? — с сомнением тянет Тэхен. — Что ж, может, ты и прав. — Может, — пожимает плечами Чонгук как будто бы равнодушно, а сам цепляется за одну мысль, которая крутится в голове почти с начала их разговора. — А что там, говоришь, за момент был? * Чонгук стоит возле машины всего лишь пять минут, а, кажется, стареет за это время лет так на десять. Когда ребята из команды старших — сплошь знакомые лица — вываливаются шумной толпой из дверей студии, Чонгук весь подбирается и начинает рыскать взглядом в поисках единственно важного лица. Чимин идет с каким-то парнем, что-то ему рассказывает, активно жестикулируя, а затем резко, словно почувствовав чужой взгляд, вскидывает голову в сторону Чонгука и замирает. Всего на мгновение. Кивает ему невнятно, трусливо отводит взгляд и продолжает идти, словно и не было никакой заминки. У Чонгука в груди давит невыносимо, но он прощает своему хену эту слабость. И не только эту. Он вообще ему все прощает. Более того, когда он сюда ехал, он готовил себя к чему-то подобному и даже не надеялся — разве что совсем глубоко в душе, куда он даже не смел заглядывать, — что Чимин сядет к нему в машину. — О, Гуки! — подлетает к нему Хосок, которого он сперва и не заметил. — Подбросишь? — Конечно, я тут как раз был проездом, — говорит он, стараясь смотреть только на брата, а не туда, за его плечо, где мнется кое-что гораздо более интересное. — Запрыгивай. Хосок поворачивается и зовет Чимина. И это провал. Об этом Чонгук не подумал. Чимин подходит нерешительно, тащит за собой того парня, вместе с которым вышел из студии, и говорит предельно вежливо, как и подобает правильному хену: — Привет, Чонгуки. Познакомься, это Ким Чонин, он ровесник Хосоки-хена, — представляет он парня и объясняет уже тому: — Чонгуки — младший брат Хосоки-хена. — Приятно познакомиться, — улыбается Чонин и тянет руку. Чонин. Дурацкое имя, дурацкий голос, дурацкий спортивный костюм с закосом под Adidas. Ладно, может, это и есть Adidas. Все еще дурацкий. — Угу, — выдавливает из себя Чонгук и игнорирует протянутую ладонь. Чонин вскидывает брови, неловко опуская руку, и совершенно растерянно смотрит то на Хосока, то на Чимина. Последний спасает ситуацию и обращает все внимание на себя: — Нам с Чонин-хеном нужно еще кое-куда заскочить, так что я пока не в общагу. Вы езжайте, ладно? Чонгук закатывает глаза и резко разворачивается, чтобы за секунду обойти машину и сесть на водительское сиденье, громко хлопнув дверью. Прежде чем удается включить музыку, он слышит еще нелепые оправдания краснеющего за поведение брата Хосока о том, что у младшего была тяжелая неделя. Чонин смеется совершенно дурацким смехом, а больше Чонгук уже не слышит, потому что все звуки заглушаются приятным мотивом нового хита Эда Ширана. Дверь открывается, и на переднее пассажирское сиденье опускается Хосок, который, по-хозяйски убавив звука, сразу начинает с упреков: — И какая муха тебя укусила? — Неделя была тяжелая, хен, — язвит Чонгук и, заведя двигатель, выруливает со стояночного места. Однако Хосок то ли не слышит в его голосе сарказма, то ли воспринимает его за частичную правду и спрашивает участливо: — Как промежуточные? — Отлично, разумеется, — равнодушно отзывается Чонгук. — Как у вас тут? С Суджи порядок? — Да, она, в общем-то… — Хосок заминается, чуть краснеет и добавляет, словно через силу: — Неплохо танцует. Чонгук прыскает, думая, что было бы неплохо с ней познакомиться и пожать ей руку за то, что так круто потанцевала на гордости его братца. Но, когда они уже выезжают на большую дорогу и вливаются в поток машин, Хосок неожиданно меняет тему, и резко становится не до смеха: — А вот Чимин сам не свой. Уже больше недели. У вас что-то произошло там, в Пусане? Чонгук сначала думает, что ослышался, потом надеется, что ослышался, а потом холодеет. Пусан. Этот кошмар он хотел бы больше никогда не вспоминать, но, кажется, придется. И чертову лавку с фонариками, и один из самых красивых закатов в его жизни, и постепенно пустеющий пляж. И самую холодную ночь в его жизни. И самое серое утро. — Я был в Пусане один, — бесстрастно отвечает он, малодушно надеясь, что Хосоку хватит этого исчерпывающего ответа. Очевидно, нет. — Знаешь, я не прошу посвящать меня в ваши дела, но за идиота меня хоть не держи! — возмущается брат, и Чонгук, не ожидавший подобной претензии, аж вздрагивает от удивления. — В смысле? Хосок смеряет его сердитым взглядом, но когда он видит абсолютное недоумение на лице младшего брата, его немного отпускает, и он объясняет с некоторым сомнением в голосе: — Я лично провожал Чимина на вокзал. Он сказал, что все же решился помочь тебе, и укатил в Пусан на вечернем поезде. Чонгук, подрезав неспешную «тойоту» в соседнем ряду, резко сдает вправо и тормозит у бордюра. Хосок молча включает аварийку и вглядывается в бескровное лицо брата. Достаточно иметь хотя бы одну извилину, чтобы сложить все воедино. — Вы не встретились, — озвучивает Хосок очевидное. — Он зассал, — понимает вдруг Чонгук, глядя на оранжевые мигающие пятна от аварийки, отбрасываемые на асфальт впереди. — Он приехал, но зассал. — Выбирай выражения, Гуки. Что значит «зассал»? — Испугался. — Да это я понял! Чего испугался-то? Фоткаться? — Нет, хен, не фоткаться, — выдыхает Чонгук. — Моих чувств к нему испугался. — Твоих… что? Чонгук поворачивается к Хосоку лицом. Тот смотрит на него с отчаянной надеждой, что все происходящее — это какой-то убогий пранк, и сейчас выскочит какой-нибудь малоизвестный блогер и объяснит, что это все розыгрыш, а вон там, прямо за автобусной остановкой, установлена скрытая камера. — Прости, хен, — говорит Чонгук, и это «прости» словно заколачивает последний гвоздь в крышку гроба Хосока. — Я должен был сказать тебе раньше. Хосок молчит. Открывает рот, но тут же его закрывает. Вздыхает, массирует переносицу, трясет ногой. Снова открывает-закрывает рот. И все молчит. — Я отвезу тебя в общагу, хен, — решает Чонгук за них обоих и делает музыку погромче. Хосок за всю дорогу не произносит ни слова. И это официально его самое долгое молчание. * Чонгук не может оторвать глаз от того, что видит. Сама концепция фото банальна донельзя: светлая комната, старая ванная, наполненная водой до самого верха, и сидящий рядом с ней человек. Чувственно, красиво, завораживающе, но ничего нового. Однако все его внимание приковывает мужчина на фото: он сидит боком к фотографу, полностью обнаженный, и лишь старое, местами рваное полотенце, небрежно накинуто на бедра с целью прикрыть пах. Его голова закинута на бортик ванной, черные волосы — самый глубокий оттенок на фото — свешиваются мокрыми сосульками с затылка, почти касаясь поверхности воды; его глаза прикрыты, шея напряжена, грудь, руки и живот — все без единого волоска — застыли во времени, словно высеченные из камня фигуры. Одна нога, та, что ближе к зрителю, согнута в колене, другая вытянута во всю длину. Чонгук сглатывает и в очередной раз скользит по телу жадным взглядом. Мико-сан бесподобен. Эта фотография — не попытка вывернуть душу смотрящего наизнанку, не попытка фотографа высказаться, выкричаться, это лишь радующая глаз эстетика — бездушная, но красивая. — Нравится? — раздается самодовольный голос сбоку, и Чонгук, не желая сейчас язвить и прятаться, просто кивает. Пак Богом хорош. Мико-сан прекрасен. — Я видел твою работу, — продолжает говорить Богом. — То, что ты нас порадуешь очередным пейзажем, было ожидаемо. Но такая мрачная концепция? Не в твоем стиле. — Хорош тот художник, что постоянно пробует новое, — бормочет Чонгук и наконец отрывается от созерцания Мико-сана. — Отличная работа, сонбэ. Второе место твое. — Засранец, — усмехается Богом, но как-то беззлобно. Чонгук, почувствовав это, тоже выдает искреннюю улыбку, прощается кивком и уходит. Результаты конкурса будут объявлены на следующей неделе, а пока у учащихся есть возможность тщательно рассмотреть работы конкурсантов, вывешенные в холле первого этажа, и проголосовать онлайн. Чонгук открывает в телефоне голосование, отдает голос за себя и убеждается в своей правоте, когда видит, что работа Богома лидирует с колоссальным отрывом. На то он и звезда, ничего не попишешь. На парковке, возле своей машины, он обнаруживает Хосока. — Хен? — не скрывает он удивления. — Гуки, привет. Ты так поздно с учебы, — нервно усмехаясь, замечает брат. — Я аж проголодался, пока ждал тебя. Составишь мне компанию за ужином? — Что-то мне подсказывает, что это будет тяжелый семейный ужин с кропотливым промыванием мозгов, — хмыкает Чонгук и, разблокировав двери, не спешит забираться в салон. — Есть опция отказаться? — Какое еще промывание? Ты о чем вообще? — предельно честно изумляется Хосок и добавляет капельку отчаянно: — Пожалуйста. Я угощаю. Чонгук кивает, жестом приглашает того в машину, и уже через минуту они выезжают с парковки университета. Хосок рассказывает обо всем на свете, начиная забавными историями из университета и с тренировок и заканчивая сумбурными воспоминаниями из их с Чонгуком одного на двоих детства. Когда он в очередной раз перескакивает с темы на тему с воодушевлением говорит: «А помнишь, когда ты еще не ходил в школу…» — Чонгук не выдерживает, прерывает его и спрашивает: — Тебе со мной неловко, хен? — Нет, — тут же реагирует старший. — Вовсе нет. С чего мне должно быть неловко? — Тогда почему ты не прекращаешь болтать, словно, если ты замолчишь хоть на секунду, произойдет что-то непоправимое? — Я… — Хосок запинается, стушевавшись. — Я просто заполняю эфир до того, как перейти к важному. — А можем мы сразу перейти к важному? Побереги наши нервы, хен. Он тормозит неподалеку от ресторана, в котором они уже несколько раз были с Хосоком, и, выключив двигатель, поворачивается к брату в ожидании. Хосок собирается с мыслями и на одном дыхании решительно выдает: — Я с тобой, Гуки. Но вопросительно вскинутые брови подсказывают ему, что нужно развить мысль, и он поясняет: — Я долго думал об этом всем… — Три дня, — вставляет Чонгук не без обиды в голосе. — Да, верно. Прости. Дай я скажу, ладно? — Чонгук кивает, и Хосок продолжает: — Я долго думал об этом, и пришел к совершенно потрясающему выводу о том, что это ничего не меняет. Ну, между нами. Я все еще твой старший брат, и, если понадобится, я встану с тобой плечом к плечу, и мы вместе пройдем через осуждение родителей, друзей, общества — да всего мира! — но я тебя не оставлю. Мне, конечно, еще предстоит поднатореть в том, как теперь шутить с тобой о горячих цыпочках… Вернее, кто там это у вас?.. Цыплята? Петушки? В любом случае, я буду стараться. И явно буду ошибаться. Но ты не обижайся на меня, ладно? И на мою дурацкую реакцию с затяжным молчанием не обижайся. Все-таки не каждый день узнаешь, что твой младший брат… — он осекается, и Чонгук, с замиранием сердца слушавший весь этот спич, весь напрягается, — гей. Хосок заканчивает с неким придыханием и смотрит младшему прямо в глаза, позволяя прочитать все по взгляду. Чонгук не выдерживает и первым отводит глаза. С плеч его спадает невероятных размеров груз, каждый новый вдох дается все легче, и совершенно глупая, детская, счастливая улыбка просится на его губы. — Спасибо, хен, — говорит он тихо, и Хосок тоже отмирает и глупо улыбается. — Фух, я вспотел, — сообщает он. Чонгук смеется и кивает старшему на выход, помня, что тот еще полчаса назад умирал с голоду. * — Как ты собираешься скакать сейчас? — с сомнением в голосе интересуется Чонгук, останавливаясь на привычном месте перед танцевальной студией брата. — Нормально, растрясу заодно все, что наел, — отмахивается Хосок. — Зато энергии куча. Старший не спешит выходить из машины, собираясь снова с какими-то важными мыслями, и Чонгук закатывает глаза и подначивает: — Ну давай уже. Спрашивай. — Ты можешь не отвечать, если не хочешь, — сразу обозначает Хосок, робко улыбаясь. — Что ты… думаешь делать с Чимином? Я имею в виду… — Я понял, что ты имеешь в виду, хен. Салон погружается в неуютную тишину, и Хосок уже жалеет, что спросил, и порывается просто замять разговор и пойти на тренировку, но Чонгук вдруг подает голос: — Я собираюсь его совратить. И нет, он не думал ни секунды над ответом. Он думал лишь о том, стоит ли посвящать в свои планы брата. — Ч-чего? — В субботу будет ровно две недели с Пусана. Хватит с него. Я и так достаточно дал времени ему поморозиться, а себе — остыть, поэтому в субботу я пойду во все тяжкие. — Гуки, ты мой брат, конечно, — осторожно начинает Хосок, — но он все еще мой друг, и если ты его обидишь, то… Я не знаю. В общем, не наломай дров, ладно? — Не волнуйся, хен. Я сломаю его защитную броню, а не тонкую душевную организацию, — отвечает Чонгук и добавляет едва слышно, чуть нахмурившись: — Надеюсь. Старший поджимает губы, решая не отвечать, и, попрощавшись, выходит из салона. Он просто понадеется на то, что Чонгук знает, что делает. * — Алло, добрый вечер, Вы знаете владельца этого телефона? А, да… наверное, это его имя, да. А Вы ему?.. А, друг, ну, я так и подумал. Он все время повторял Ваше имя. Я бармен, меня зовут Тэхен. Вы можете приехать забрать своего друга? Он в очень плохом состоянии, вряд ли сам дойдет до дома, а мне еще бар закрывать… Что? А, да, адрес сейчас скину сообщением. Да, спасибо, до свидания. Тэхен заканчивает разговор, пишет в сообщении адрес, после чего отдает телефон Чонгуку, что все время сидел, затаив дыхание, и, приподняв рюмку с соджу, салютует ему, прежде чем опрокинуть в себя содержимое. — Он приедет? — с отчаянной надеждой спрашивает Чонгук. — Конечно приедет, куда он денется. Возможно, он уже одной рукой натягивает штаны, а другой вызывает такси, так что лучше бы тебе не засиживаться тут. Чонгук кивает, сбито благодарит Тэхена и уходит из шумного, душного бара на улицу, принимаясь ждать недалеко от входа. Спустя десять минут к бару подходит хмурый магистрант и скрывается за дверью, и Чонгук, понимающе хмыкнув, мысленно желает Тэхену самого лучшего вечера. Спустя еще пятнадцать минут напротив входа в бар тормозит такси. Чонгук убеждает себя не забывать дышать, хотя руки, липкие от пота, начинают мелко подрагивать от волнения. Задняя дверь машины открывается, выпуская пассажира, и уже через мгновение в каких-то жалких, несерьезных десяти метрах от себя Чонгук видит Чимина. Тот замирает прямо возле машины, сканирует его взглядом, делает какие-то наверняка правильные выводы, и с досадой поджимает губы. Чонгук в какой-то момент даже волнуется, что Чимин сейчас сядет обратно и уедет, но все же прикладывает все усилия, чтобы не позвать его, не остановить, если тот захочет сбежать, не сократить расстояние между ними и не схватить за руки, потому что чувствует, что сегодня старший не уедет. Что он тоже, наконец, готов к разговору. Жаль только, что Чонгук не собирается с ним разговаривать. Чимин, наигравшись в гляделки, делает несколько шагов вперед, позволяя таксисту не мучиться ожиданием и спокойно уехать, и говорит с упреком: — Ты не пьян. — Нисколечко, — кивает Чонгук, не в силах сдержать глупую улыбку, лезущую на лицо. — Хотел выпить для храбрости, но передумал. И кстати, привет, хен. Чимин вздыхает глубоко, явно пытаясь сдержать раздражение, и переводит взгляд на вывеску бара. — Хочешь выпить? — предполагает Чонгук. — Хочу уехать отсюда, — честно отвечает Чимин и возвращает взгляд на собеседника. Взгляд у него, к слову, прямой и тусклый, не холодный, а именно остывший, как догоревший костер. Чонгук сглатывает, чувствует, как вся его уверенность медленно сходит на нет, но все же напоминает себе, что сдаваться — это не про него. — Ты даже ни о чем меня не спросишь? — робко уточняет он, и это совсем не по плану, но с Чимином всегда все не по плану. Старший пожимает плечами и отвечает просто: — Тут все понятно. Ты хотел меня увидеть. — Хотел, — тут же кивает Чонгук, как китайский болванчик. — Чонгуки… — на выдохе начинает Чимин, и этого хватает, чтобы дать младшему волшебный подзатыльник. — Я хотел тебя увидеть, хен, — твердо говорит он, собрав всю свою уверенность, — чтобы сказать тебе о том, что ты виноват. Ты разбил мне сердце там, в Пусане. Я ведь ждал тебя. Я полночи просидел на пляже с этими дурацкими фонариками, которые хотел запустить с тобой! А ты растоптал мою веру в чудеса. Мне было очень больно, хен. — Не надо, Чонгук, — морщится старший, словно ему тошно от всех этих подростковых разборок. — Не надо делать из меня виноватого только за то, что я не оправдал твоих ожиданий. К тому же, я написал тебе, что не приеду. Твой поступок — это ребячество! Как и твоя обида. Чонгук снова теряется с ответом. Все не по плану. Совсем не по плану. Чимин, как правильный хен и достойнейший человек, должен был почувствовать укол вины, и Чонгук сыграл бы на этом, но старший умудрился все вывернуть в такую сторону, что теперь Чонгук чувствует себя виноватым. И в том, что возвел поклеп на Чимина, и в том, что вообще устроил сегодняшнюю авантюру. Может, он действительно ребенок? Все вокруг твердят ему о том, что он несерьезен. Даже Чимин. Чимин, который по натуре совершенно не жестокий, но которому теперь приходится говорить неприятные вещи, просто потому что Чонгук со своими ненужными чувствами не оставляет ему выбора. — Прости, Чонгуки, — вдруг смягчается Чимин, видимо, увидев состояние младшего, и даже тянет руку к его плечу, но тут же передумывает и опускает ее. — Прости, что подвел тебя. Мне жаль, что тебе было больно. И жаль, что я не смог стать для тебя хорошим хеном. Чонгук фыркает и отворачивается, чтобы не дать старшему возможности прочитать все его обнаженные чувства по глазам. — Ну ты прямо королева драмы, хен! — говорит он с беззлобной насмешкой. — Это я-то? — усмехается Чимин, но мысль не развивает, а вместо этого переводит тему, чуть замявшись: — Как, кстати… твой фотоконкурс? — Нормально. Результаты на следующей неделе. И я все еще намерен победить, несмотря на то, что моя модель меня кинула. — Чонгуки… — устало выдыхает Чимин. — Хен, а тебе вот хоть капельку стыдно? — не унимается младший. — Ты хотя бы самую малость чувствуешь себя виноватым за то, что бросил меня, своего милого донсэна, в другом городе? Ночи в Пусане темные и холодные, хен. Я промерз до костей. Мне было так грустно и одиноко, — он внимательно всматривается в Чимина, лицо которого совершенно непроницаемо, и все ждет хоть малейшего признака, что броня даст брешь. — Я до последнего надеялся, что ты приедешь. Я изучил расписание всех поездов, прикинул, за сколько можно добраться от вокзала до пляжа. А когда отлучился в туалет, то по возвращении поднял на уши всех людей, расспрашивая, не видели ли они тут моего хена, не приходил ли он. А ночью на пляже, представляешь, никого не осталось. Только я сидел, мерз. Так, тебе стыдно, хен? Хотя бы самую малость? Чимин молчит, смотрит пронзительно на младшего, словно пытается его просканировать, заглянуть ему в голову или еще куда поглубже, и, коротко облизнув губы, кивает обреченно. — Да, — роняет тихое и тут же добавляет спешно: — Самую малость. Жар стремительной волной поднимается по пищеводу; Чонгук ликует. Все идет по плану. Жизнь налаживается, уверенность в себе возвращается, настроение взлетает до небес, а все мысли о том, что его видят глупым, несерьезным ребенком, улетучиваются, растворяясь в сладостном предвкушении. — Тогда, хен, — говорит он чуть ли не шепотом, подаваясь вперед, — ты должен загладить свою вину. Взгляд старшего выражает весь спектр скепсиса, который может в принципе выражать человеческий взгляд, но Чонгука это не пронимает. — Свидание, хен, — продолжает он, не без тайного ликования замечая отблеск паники в карих глазах — долгожданная брешь. — Пусан разбил мне сердце, а Сеулу его собирать по кусочкам. Но ты ведь поможешь, хен? Поможешь мне вернуть веру в чудеса? — Чонгуки… — шепчет Чимин, отводя взгляд. Наглая и вопиющая прямолинейность явно сбила его с толку, и он вмиг растерял свою холодность. Боясь передавить, Чонгук чуть отстраняется, увеличивая пространство между ними, и говорит нарочито бодрым голосом: — Я хочу тебе показать свою фотографию для конкурса, хен. Поедешь со мной? — Куда? — В мой университет. Посмотришь фотографии и других участников. Мне важно твое мнение, хен. — Сейчас… почти полночь. Разве он еще открыт? — Нас пропустят, — обещает Чонгук. — Пойдем? Он поворачивается и делает несколько самых сложных шагов в своей жизни в сторону припаркованного неподалеку автомобиля и расслабляется лишь тогда, когда чувствует спиной, что Чимин идет следом. Сердце колотится, как ненормальное, пальцы мелко подрагивают, а на губах сияет счастливая улыбка. Может, глупая, может, детская, но сейчас это так неважно. * Пока Чимин рассматривает фотографию, Чонгук, стоящий чуть поодаль, рассматривает самого Чимина. Руки до того чешутся от желания запечатлеть этот вид — чуть задравший голову Чимин в нежнейшем тонком свитере и черных джинсах, стоящий напротив его работы и молча, долго, внимательно ее созерцающий, — что Чонгук не удерживается от соблазна и спешно делает одно фото на телефон. А потом подходит ближе, становясь плечом к плечу, и тоже смотрит на свою фотографию, пытаясь увидеть ее глазами Чимина. Что он видит? Что он так внимательно рассматривает? Серый рассвет и темное, неприветливое море, холодное даже на вид? Бледное пятно пытающегося пробиться сквозь тяжелые облака солнца? Неиспользованный бумажный фонарик, сиротливо лежащий на берегу — ненужный, невыразительный, такой же серый, как это угрюмое утро, смещенный в самый край композиции, чтобы не привлекал много внимания? Или же застывших в воздухе чаек, глядя на которых так и слышишь их надрывный, душераздирающий крик? — Где второй? — спрашивает вдруг Чимин, не поворачивая головы. — Что? — Ты говорил, что хотел запустить со мной фонарики. Значит, был второй. Где он? Чонгук мнется, думая, как правильно ответить, не зная, что именно хочет услышать Чимин — правду или какую-то невообразимо романтическую историю, — и решает, что искренность всегда предпочтительней. — Вот тут, — говорит он, подойдя к фотографии и тыча пальцем в стену за пределами верхней рамы. Видя замешательство на лице старшего, он поясняет: — Я запустил его. А второй остался для тебя. Чимин молча кивает и, окинув быстрым взглядом расположенные неподалеку работы других конкурсантов, растерянно произносит: — Я ничего не понимаю в фотографии, если честно. — Тут и не нужно ничего понимать. Тебя либо цепляет, либо нет, — пожимает Чонгук плечами. — Либо нравится, либо нет. Это как в хореографии. — Ну, не скажи. В танце куда больше факторов оценивания, чем просто «нравится — не нравится». — Так и в фотографии тоже. Но это все для тех, кто в теме. Для самих фотографов, для критиков — для тех, кто шарит в изнанке. А обычному зрителю эти тонкости, типа техники, оригинальности, художественной составляющей, композиции — это все ни к чему. Думаешь, я много понимаю в ваших с Хосок-хеном танцах? Но зато я точно могу сказать, нравится мне или нет. — Я тоже, — усмехается Чимин. — Тебе не нравится. — Это еще почему? Чимин ведет плечом и отворачивается к висящей слева фотографии садовых цветов, начиная пристально ее рассматривать. — Ты никогда не приходишь поддержать Хосоки-хена на выступлениях. — Он меня и не звал ни разу! — возмущается Чонгук, а потом сужает глаза и спрашивает хитро: — А ты что, хен, жалеешь, что не встретил меня раньше? — Вот еще! — фыркает Чимин и быстро меняет тему: — Почему все фото — черно-белые? Разве красота цветов не в их цвете в первую очередь? — Красота цветов — возможно. Красота фотографии — далеко не в цвете. А все работы — черно-белые, потому что условиями конкурса был определен монохром. Можно было взять любой цвет и поиграть с его оттенками, но это сложно, нудно и есть очень большой шанс облажаться. А черно-белый монохром — это беспроигрышная классика. Чимин доходит до фотографии Богома с чувственным изображением Мико-сана, внимательно ее рассматривает и спрашивает, чуть замявшись в начале: — И меня… ты хотел в один ряд с ним? — Он потрясающий, да? — подходит Чонгук к работе и, становясь ровно напротив, привычно скользит взглядом по изученным уже изгибам без единого изъяна. — Но с тобой, хен, он и рядом не стоял. И не беспокойся, я бы все равно не позволил им смотреть на тебя. У Чимина вспыхивают кончики ушей, и шея покрывается красными пятнами от смущения. Чонгук наслаждается увиденным, не скрывая довольной улыбки, но позволяет Чимину отойти к другой фотографии и сделать вид, что он ничего не слышал. Старший обходит неспешно весь холл и заканчивает, снова оказываясь напротив работы Чонгука. — Относительно других работ, твоя такая… — Мрачная? — подсказывает Чонгук. — Пустая. — Пустая, — бездумно кивает он, скользя взглядом по безупречно ровной линии горизонта и словно примеряя фотографии это слово. — Это плохо? — Нет. Это просто ее особенность. О чем она? Чонгук теряется от такого простого вопроса и спрашивает с сомнением: — Ты правда хочешь знать? Чимин вздрагивает, бросает быстрый взгляд на младшего и тут же мотает головой. — Уже не уверен. Но Чонгук, разглядывая мятый фонарик посреди разворошенного ногами песка, почему-то все равно отвечает: — О ненужности. Повисает такая тишина, для которой определение «неловкая» было бы спасением. Чонгук не знает, куда себя деть из-за накатившего вдруг стыда от осознания, что вывалил на своего хена снова много лишнего, а тот просто каменеет перед фотографией и даже, кажется, не дышит. Первым, как ни странно, гнетущую тишину разбивает именно Чимин: — Я надеюсь, Чонгуки, у тебя больше никогда не будет таких фотографий. Чонгук проглатывает то, что это зависит не только от него, и, надеясь разрядить атмосферу, отзывается шутливо: — Тебе что, настолько она не понравилась, хен? Чимин бросает на него хмурый взгляд и ничего не отвечает. * После университета Чонгук везет старшего к набережной реки Хан и, припарковавшись, первым делом тащит в круглосуточный минимаркет. — Сначала рамен, хен, потом все остальное. Чимин покорно идет следом, даже не вникая в то, что подразумевается под «остальным», выбирает себе рамен быстрого приготовления по вкусу, и Чонгук, взяв еще каждому по сосиске, расплачивается за все на кассе и идет к бойлеру. Он хозяйственно заваривает лапшу и Чимину и даже выдвигает ему стульчик перед барной стойкой у окна, но старший, подхватывая свой рамен, предлагает пойти на улицу. Едят они молча, если не считать присербываний и причмокиваний, и Чонгук, бросая на старшего короткие и, как ему кажется, беспалевные взгляды, чувствует себя счастливым. Время — за час, и у них еще около четырех часов до рассвета. И, хоть Чимин не дал официального согласия на свидание, до тех пор, пока он не пытается сбежать, Чонгук будет считать, что согласие получено. У них самое настоящее свидание, и он должен сделать все возможное, чтобы Чимину понравилось и захотелось повторить. — Ты не замерз? — спрашивает он. — У меня в машине есть куртка. И плед. — Все в порядке, Чонгуки, — уверяет его Чимин и зевает, прикрывая ладонью рот. Это плохо. Если хен сейчас захочет спать или, что еще хуже, попросит отвезти его в общагу, все пойдет коту под хвост. Чонгук дожидается, пока старший, решивший сходить за напитком, вернется из магазина, и, как только тот усаживается напротив и пшикает жестянкой с лимонадом, говорит ему бодро: — Теперь, кстати, твоя очередь, хен! — Моя очередь? — вскидывает брови Чимин, напрягаясь и всем своим видом требуя уточнения. — Я показал тебе свою фотографию, — с охотой поясняет Чонгук. — Теперь ты мне должен показать свой танец. Чимин расслабляется, делает несколько глотков газировки, отставляет жестянку и достает телефон. — Если тебе правда интересно, — говорит он, пролистывая галерею фото и видео, — то могу показать тебе наше выступ… — Нет, хен! — перебивает Чонгук так резко и громко, что старший чуть не выпускает телефон из пальцев и поднимает на него озадаченный взгляд. — Так нечестно. Это читерство. Я же тебе не показывал фотографию своей фотографии! Чимин все еще выглядит сбитым с толку, и Чонгук, наклоняясь к нему через весь их маленький столик, выдает уже более тихим, сдержанным, но все еще твердым тоном: — Станцуй для меня, хен. В темно-карих глазах вспыхивает тревога, и Чимин, поспешно отводя взгляд и облизывая губы, тихо хмыкает: — Ты ведь несерьезно, Чонгуки? Не хочешь же ты в самом деле попросить меня… — Хочу. И прошу, — уверенно отзывается тот, снова совершенно некрасиво перебивая старшего. — Ну не здесь же! — округляет глаза Чимин, до которого наконец доходит, что младший не шутит, и переводит взгляд на троих девушек, зашедших в магазин. — Почему? — Тут люди! Чонгук оглядывается, цепляя глазами редкие фигуры загулявших парочек и компаний в отдалении, и пожимает плечами. — Не так уж и много. Думаю, публика, перед который вы обычно выступаете, побольше будет. — Вот как-нибудь приходи, тогда и посмотришь и на публику, и на наш танец, — заключает Чимин, снова берясь за жестянку и делая глоток. — Ну хен, ну я же тебе показал свою работу! Отвез в универ, договорился с охранником, провел экскурсию, все тебе рассказал, а ты… — Чонгуки, — устало выдыхает Чимин. — Я не могу станцевать. Я же… да у нас все танцы групповые! — Станцуй только свою часть, в чем проблема? Можно даже кусочек. — Без разминки нельзя! — Так разомнись. Хочешь, вместе разомнемся? Я с удовольствием с тобой попрыгаю, хен. — Я… — Чимин смотрит на младшего отчаянно и говорит так, словно это его последняя надежда: — У меня одежда неподходящая! Чонгук опускает взгляд под стол, даже почти не краснея изучает рельефы натренированных мышц, обтянутых черной джинсовой тканью, после чего поднимает взгляд обратно и говорит, кивая, но даже и не думая скрывать печали в голосе: — Верно, я не подумал об этом. Прости, я дурак. Покажешь тогда то видео с выступления? Чимин, набравший было в грудь воздуха, чтобы дальше отстаивать свою честь, ошеломленно замирает, не веря, что младший так просто отступился. Чонгук же, изображая на лице такую вселенскую скорбь, что мог бы и всплакнуть случайно, увидь он себя в зеркале сейчас, утыкается взглядом в пластиковый столик и, ссутулив плечи, принимается ковырять и без того уже прилично ободранную наклейку с логотипом какого-то пива. Старший несколько секунд еще просто зависает, явно проживая мучительную борьбу совести и разума, и все же тянется снова к телефону, молча открывая видео с последнего выступления. Качество записи оставляет желать лучшего, но все равно Чимина среди танцующих Чонгук определяет сразу и, хоть и прикидывается отвергнутой обиженкой, за движениями хена следит с предельной внимательностью. — Круто, — вздыхает он, когда видео кончается. — Спасибо, — так же невыразительно отзывается Чимин. Между ними повисает молчание: Чонгук теребит наклейку пива, Чимин клацает металлической открывашкой на банке. Девушки, что не так давно заходили в магазин, выходят с горячей лапшой и усаживаются за соседний столик в двух метрах от них. Они громко и весело что-то обсуждают, но Чонгук их не слушает — воспринимает как фон и все так же молчит, обдирая стол и стратегически выжидая. Следующий шаг за Чимином. Сейчас, по его подсчетам, мучимый угрызениями совести хен должен попытаться загладить свою вину перед донсэном любым способом. Но он рассудительный, вдумчивый, не привыкший действовать сгоряча, поэтому Чонгук, ломая комедию, великодушно дает ему время. — Может, пойдем в машину? — вдруг раздается голос старшего, и Чонгук поднимает на него недоуменный взгляд, забывая даже про свою актерскую игру. — Довольно прохладно тут. — Ты все-таки замерз? — взволнованно подскакивает Чонгук и стягивает с себя джинсовку, оставаясь в одной тоненькой футболке. — А если бы станцевал, не замерз бы! Это замечание вырывается у него прежде, чем он успевает как следует подумать. Наверное, это следствие его растерянности, обусловленной тем, что старший в очередной раз рушит все его планы и поступает не так, как нужно. Девушки затихают, переводя на них заинтересованные взгляды, и Чимин, смущенный их вниманием, тоже поднимается, но игнорирует протянутую куртку и бурчит в ответ: — Как и если бы остался в общаге. Чонгук зависает с протянутой рукой, в которой болтается отвергнутая джинсовка, наблюдая, как старший, быстро выкинув мусор и подхватив недопитый лимонад, поворачивается к нему спиной и решительно направляется к машине, обнимая себя свободной рукой. Горькое чувство того, что он в очередной раз облажался, поднимается у Чонгука по пищеводу и оседает на языке. Он, шаркнув пластиковым стулом, быстро нагоняет старшего и накидывает ему свою куртку на плечи. Тот совершенно никак не реагирует, и до машины они доходят молча. В салоне Чонгук в первую очередь включает печку, направляя поток тепла в ноги, и только после этого нерешительно поворачивается к Чимину, чувствуя, как невидимые песьи ушки на его голове поджимаются от стыда за все предыдущие спектакли. Старший на него не смотрит, сидит, закутавшийся в чужую куртку, и напряженно о чем-то думает. Чимин вообще слишком много думает. А Чонгук слишком много чувствует, и все эти чувства, бурлящие и клубящиеся в нем, заставляют легкие колоть, а глаза — едко слезиться. Все не так, совсем не так. Чимину с ним некомфортно, ему плохо, ему неловко. Он хочет домой, в общагу, хочет подальше от навязчивого донсэна, но его дурацкая хенова порядочность не дает ему оттолкнуть младшего так, чтобы он оказался где-нибудь далеко за пределами досягаемости. Поэтому он не толкает, а каждый раз, когда настырный Чонгук оказывается чересчур близко, лишь слегка отпихивает — не настолько сильно, чтобы тот не имел возможности вернуться, но достаточно, чтобы по возвращении он чувствовал себя еще более жалким, надоедливым и до рези в ребрах ненужным. — Хен, давай только запустим фонарики, и я сразу после этого отвезу тебя в общагу? — просит он, чуть морщась от горечи на языке и легкой досады из-за того, что пришлось самолично разоблачить свой сюрприз. То, что еще недавно напоминало настоящие свидание, обратилось такой катастрофой, что сейчас бы впору жалеть себя, ревя в подушку, или бухать с Тэхеном, выслушивая его задротские умничанья. Может, действительно стоило прекратить доставать хена давным-давно? Пусан все показал, расставил все точки над i, над ё, над всеми буквами, где есть точки, а Чонгук их посбивал щелчком пальцев и, довольный собой, напялил на нос огромные розовые очки. — Чонгуки, — мягко и словно бы виновато начинает Чимин, — я не уверен, что мы где-то найдем фонарики в такое время. — В багажнике, — просто отвечает Чонгук, легко кивая назад, и, вздохнув, решает уже выложить все карты на стол: — По плану мы должны были с тобой съездить в универ, потом приехать сюда поесть, потом пойти гулять по набережной. Если бы замерзли, поиграли бы в игры. Я составил список подвижных и разговорных игр на двоих, должно было быть весело. А потом, ближе к рассвету, мы вернулись бы в машину, расписали бы свои фонарики и запустили бы их в небо с набережной реки Хан. Это, конечно, не Пусан с потрясающим видом на море, но тоже неплохо. Во всяком случае, должно было быть мило и романтично, но я… я облажался. В самом начале еще, когда только все это планировал, — он растягивает губы в смутной улыбке и, откинувшись затылком на подголовник, прикрывает глаза. — Самой большой ошибкой было то, что я не учел, что в свидании участвуют двое. Так нелепо, согласись, хен? Я был уверен, что все пойдет так, как я задумал. И ты в моей голове был таким покладистым и шаблонным, что я каждый раз удивлялся, когда ты вел себя не по скрипту, — он вдруг смеется и говорит почти что весело: — Прости, хен. Я жестко протупил. Даже не знаю, чем я думал вообще… Он еще тихо посмеивается, глядя из-под полуоткрытых век куда-то перед собой, но Чимин, все это время тихой мышкой сидевший рядом, вдруг говорит — ласково, но решительно, как только он, состоящий сплошь из гармоничных контрастов, умеет: — Чонгуки, теперь ты меня послушай, пожалуйста. Только не перебивай, ладно? — Чонгук, повернув голову в сторону старшего, кивает, и тот продолжает: — Теперь, когда мы выяснили, что шаблонный я в твоей голове и настоящий я в твоей машине — это разные люди, ты должен понимать, что у меня нет твоего сценария. И я каждый раз не оправдываю твоих ожиданий не потому, что делаю это тебе назло, а просто потому, что я не представляю, какие они, эти твои ожидания. То, что я сейчас скажу, может прозвучать жестоко, но, надеюсь, ты меня поймешь, — он замолкает, чтобы вдохнуть полной грудью, и продолжает, не позволяя ни одному мускулу на его лице дрогнуть: — Я рад, что ты во мне разочаровался. Тебе сейчас, должно быть, грустно и досадно из-за того, что все вышло как вышло, но я уверен, что уже очень скоро ты сможешь вдохнуть полной грудью и четко осознать, что все, что ни делается, — к лучшему. И мы не будем сегодня запускать фонарики. Ни сегодня, ни в другой раз — вообще не будем. Мой шанс остался в Пусане валяться мятым на песке — я видел его на твоей фотографии. А что касается этих фонариков — я надеюсь, ты их сохранишь, чтобы запустить с тем, кто сможет оправдать твои ожидания и ответить тебе взаимностью. Он заканчивает, но, видя, что Чонгук молчит и вообще никак не реагирует, добавляет несколько растерянно: — Но… я все еще могу быть твоим хеном, если захочешь. Чонгук не отвечает — смотрит ему в глаза, словно ждет еще чего-то, и Чимин, выдавая нервную улыбку, спрашивает: — Скажешь что-нибудь? — А можно? — тут же раздается ответ, и Чимин выдыхает облегченно — кажется, младший чересчур ответственно отнесся к его просьбе не перебивать. Он кивает, и тут же замирает, когда его припечатывают уверенным: — Ты не разочаровал меня, хен. — А? — переспрашивает он, окончательно растерявшись. — Ты не разочаровал меня, — твердо повторяет Чонгук. — Чем ты мог меня разочаровать? Тем, что был собой? Так это для меня счастье — мой шаблонный хен в голове дополнится новыми штрихами. Тем, что не оправдал моих ожиданий? Но ведь это мои ожидания, и, как ты верно заметил, никто, кроме меня, ничего о них не может знать. Если ожидания не сходятся с реальностью, как думаешь, хен, проблема в реальности или все-таки в ожиданиях? Так что ты нисколько меня не разочаровал, хен, ты попросту не мог — нечем было. Напротив, я, кажется, только сильнее влюбился и теперь… — Чонгуки! — перебивает его Чимин, вспыхивая всем лицом и ошарашенно округляя глаза. — …и теперь, — упрямо продолжает Чонгук, не сводя глаз с чужого лица и жадно любуясь ярко выраженным смущением, — мне уже даже плевать на фонарики — мне просто хочется сидеть с тобой, говорить, рассматривать, осторожно касаться тебя и размышлять о том, остановится ли мир, когда я тебя поцелую. Чимин бросает мимолетный взгляд младшему на губы, румянец его перекидывается на шею, и он быстро отворачивается к окну, позволяя Чонгуку любоваться его красными ухом и скулой. — Но, разумеется, я не буду тебя целовать, хен, без твоего согласия. Просто хочу, чтобы ты знал, что я никуда не денусь и продолжу тебя добиваться. Если ты меня сейчас, конечно, не пошлешь. Чимин поворачивается, в глазах его мелькает заинтересованность вкупе с робкой надеждой, которая жалит Чонгука в самое сердце, когда он понимает ее подоплеку, и, коротко облизнув губы и кашлянув разок, старший говорит тихо: — Посылаю. Чонгук, хоть его это и задевает, не может сдержать смеха и, покачав головой, изрекает весело: — Так это не работает, хен. Я знаю, что ты умеешь быть жестким, когда надо. Давай, скажи это искренне: «Чон Чонгук, ненавижу тебя, иди на...» — Чонгуки! — укоризненно вскидывается Чимин. — Я не скажу тебе такого. — Тогда я буду тебя добиваться, хен. Буду узнавать о твоих вкусах и предпочтениях, заваливать вкусняшками, каждый вечер желать тебе доброй ночи и каждое утро отправлять десятки мемов для поднятия настроения. Буду приходить на твои выступления, забирать тебя по вечерам с тренировок, устрою еще кучу таких вот провальных свиданий и буду бесконечно доставать и навязываться. — Снова твои ожидания. — Это мечты, хен! Я мечтаю. А еще намечаю курс. К слову, давно хотел кое-что сделать… — договаривает он и, чуть похлопав себя по карманам, резко тянется к Чимину. — Ты что?.. — успевает тот только начать, но замирает, когда видит прямо перед собой лицо Чонгука, который, тоже на секунду зависнув, вдруг касается своим носом носа Чимина, мягко клюнув и улыбнувшись шаловливо, и, достав из правого кармана своей джинсовки телефон, возвращается на место. — Я отправил тебе заявку в инсте, хен, — сообщает младший как ни в чем не бывало спустя несколько секунд возни в телефоне. — Пустишь меня? Чимин, тщетно пытающийся остудить свое пылающее лицо силой мысли, послушно достает свой телефон и видит уведомление от инстаграма о запросе на подписку. Он быстро его принимает, открывая младшему доступ к профилю, и совершенно не подозревает, как у того невообразимо колет пальцы от желания рассмотреть каждую из немногочисленных фотографий со скудными подписями. — Однажды я точно так же попрошусь в твое сердце, — заверяет Чонгук с глупой ухмылкой. — Надеюсь, туда ты тоже пустишь, хен. Чимин закатывает глаза и шутливо бьет его в плечо, но на лице его, которое он спешит отвернуть к окну, играет улыбка. — Поехали, хен? — предлагает Чонгук, решая, что на сегодня больше не будет испытывать судьбу и терпение старшего. — Уже поздно, отвезу тебя домой. Он доставляет Чимина в общежитие, а сам возвращается к реке Хан, потому что ему надо немного подумать и побыть наедине с собой. Однако думать не получается, и сначала он просто досконально изучает профиль Чимина, рассматривая все его фотографии, вчитываясь в комментарии, кликая на отметки, адреса, изучая всех его подписчиков и просматривая подписки, а затем, поставив лайки везде, где только можно, откидывает телефон в сторону и выходит из машины размяться и подышать. Ночная тьма у кромки горизонта разбивается робким проблеском зари, и Чонгук, сощурив глаза и вглядываясь в светлеющее пятно на мрачном небе, чувствует в груди облегчение. Он представляет рядом с собой Чимина, который уже дважды оставлял его одного встречать рассвет, и обещает себе, что следующий подобный рассвет они непременно встретят вместе. И он наверняка будет самым красивым. * Чимин не избегает его. И это самый настоящий прогресс в их отношениях, если учесть все обстоятельства и если предположить, что отсутствие регресса может приравниваться к прогрессу. Чонгуку прилетает участие в съемке документалки — выпускница просит помочь с дипломной работой, — кроме того, он продолжает усердно учиться, с замиранием сердца ждет итогов конкурса, дважды за неделю забирает старших с танцев, а в свободное время сохраняет в телефон самые лучшие мемы, чтобы было что отправить самому лучшему хену. И, честно говоря, он зашивается, хотя еще в воскресенье вечером, выспавшись после бессонной, но определенно замечательной ночи, он был уверен, что ему придется себя привязывать к кровати и просить Тэхена запереть его в комнате, чтобы не рваться к Чимину при любой возможности. Сумасшедшая неделя имеет на него свои планы и наглядно демонстрирует, что возможности просто нет. В те два раза, в которые они видятся, когда Чонгук подвозит старших после тренировки, Чимин ведет себя с ним тепло, дружелюбно и совершенно обычно, и это даже несколько напрягает младшего. Разве не должен он краснеть и смущаться, отводить глаза, облизывать губы, теребить рукава и волосы? Разве не должен проявлять хоть какие-то признаки дискомфорта теперь, когда он знает слишком много? Разве осознание чужих чувств не должно давить на него тяжким грузом ответственности? Чонгук, само собой, рад, что ничего не давит и что хен ведет себя естественно, но не напрягаться не может. Вдруг Чимин что-то не так понял? Вдруг между ними осталась какая-то недосказанность, которую старший мог бы истолковать по-своему? Вдруг его хенское снова взяло верх, и он вычеркнул то незадачливое свидание из воспоминаний, решив упрямо делать вид, что ничего не было? Слишком много «вдруг» сваливается на его и без того загруженную голову, и к концу недели Чонгук падает на кровать, уставший, вымотанный, истощенный и, не найдя в себе сил даже переодеться, вырубается в мгновение ока, впервые за неделю не пожелав Чимину доброй ночи. Просыпается он с адской головной болью и ломотой во всем теле, словно его били всю ночь, а он в это время еще умудрялся разгружать вагоны. Просыпается не по своей воле — в комнату влетает Тэхен, который снова не ночевал с ним, и, игнорируя сон как явление в принципе, с порога начинает орать. — … ради меня, ты можешь себе представить? Я когда узнал, у меня чуть сердце не остановилось! А потом понял, что все, ну все, это капец какой-то, я пропал. Да я, черт возьми, жениться на нем готов!.. Он продолжает что-то вещать, но Чонгук пропустил начало, а конца так и не дожидается — сон берет над ним верх и медленно утягивает за собой в сладостную пучину. — … ты меня слушаешь вообще? Чонгук, эй?.. — Свали, — грубо хрипит Чонгук куда-то в подушку, когда его снова наглым образом вырывают из сна, но вдруг какой-то самоубийца выдергивает подушку прямо у него из-под щеки. — Тебе жить надоело? — поднимает он на этого несчастного злой взгляд воспаленных от хронического недосыпа глаз. — Да мне, наоборот, только захотелось! — отвечает нависший над ним Тэхен с растрепанными волосами и счастливейшей улыбкой. — Вставай давай! Печенюшки сами себя не испекут! — Какие еще… печенюшки… Чонгук меньше всего сейчас хочет думать о печенюшках — он не уверен, что помнит, какой сейчас год. — Минадальные, его любимые! — Кого? — хлопает глазами Чонгук, присаживаясь на кровати и морщась от сильной мышечной боли; в самом деле, не разгружал же он ночью вагоны? — Юнги-хена, ну! Голова раскалывается и думать не хочет совершенно, и Чонгук с отчаянным стоном снова валится на кровать. — Тэхен, я умираю, — хнычет он и закрывает глаза. — Все понятно, — отвечает друг, но голос его больше не звучит так радостно и воодушевленно, как еще минутой ранее. — Когда тебе что-то нужно, так ты меня с того света достанешь, а стоит мне раз в жизни попросить тебя о помощи, так вот, пожалуйста! — Тебе нужна помощь? — хрипит Чонгук. — Что случилось? — Я же говорю тебе, — падая рядом на кровать и размахивая руками, чересчур громко отвечает Тэхена. — Мне нужно отблагодарить Юнги-хена, поэтому я хочу испечь для него его любимое печенье! — Миндальное? — потихоньку начинает соображать Чонгук и приоткрывает один глаз. — Миндальное. — Но ты не умеешь готовить. — Поэтому мне и нужна твоя помощь! — Но как я тебе помогу, если я тоже не умею готовить? — хмурится Чонгук и открывает все же второй глаз. — Не проще ли купить готовое печенье в магазине или пекарне? — Не проще, — отрезает тот. — Это должно быть самодельное печенье, испеченное с любовью. — С любовью? Тэхен, я не шарю ни за выпечку, ни за любовь, ты явно не по адресу. А теперь свали и дай мне доспать мои жизненно необходимые пять минут. Тэхен подскакивает, раздраженно шлепает друга по заднице в так и не снятых с вечера джинсах и выбегает из комнаты. Чонгук, потирая пятую точку и шипя сквозь зубы, встает, стараясь игнорировать отвратительное самочувствие, и направляется следом за Тэхеном. В готовке они оба полные профаны, но Чонгук, по крайней мере, умеет заваривать рамен. * Спустя полтора часа борьбы с двумя забегами в магазин из-за впустую переведенных яиц печенье, аккуратно размещенное на противне, мирно выпекается в духовке, пока Тэхен счастливо пританцовывает, а Чонгук пытается отмыть миску от теста. — Я надеюсь, что он больше никогда не станет за меня заступаться! — говорит Тэхен. — Готовить — это так утомительно. И вот надо ж ему любить именно миндальное печенье! Почему, спрашивается, не крекеры какие-нибудь, да? — Он за тебя заступался? Перед кем? — Ах, ты снова все прослушал! — возмущается Тэхен. — Так бывает, когда я сплю. — Помнишь, несколько недель назад, когда он пришел ко мне весь избитый, и я еще подумал, что это твоих рук дело? — Тэхен, получая кивок, продолжает с готовностью: — Оказывается, это парни из его баскетбольной команды так отмудохали! А все потому, что они стали говорить про меня гадости, а он не вынес и набросился на них. Заступился за мою честь, — выпятив и грудь, и подбородок одновременно, подытоживает донельзя счастливый Тэхен. — Ого. А что те парни — не достают его больше? — Не. Юнги-хен ушел из команды сразу после этого инцидента. Теперь мы с ним по вечерам играем. И еще пара адекватных ребят с нами. А эти отморозки пусть лесом идут! Кстати, если тебе такое интересно, присоединяйся к нам. Юнги-хен будет рад. Он давно уже хочет с тобой нормально познакомиться. Чонгук кивает рассеянно и обещает подумать. Печенье подрумянивается, Тэхен достает его, ставит противень на подставку и придирчиво осматривает их с Чонгуком кулинарный шедевр. Чонгук нет-нет да косит глаз в ту сторону и думает, что для первого раза довольно неплохо, главное, чтобы еще вкус не подкачал. — Попробуем? — облизывается Тэхен. — Сейчас нельзя. В рецепте написано, что оно должно полностью остыть, только потом можно снимать. — Ла-а-адно, — тоскливо тянет Тэхен и подбирает слюну. Чонгук уходит в душ, надеясь, что хоть это его как-то вернет в норму, чуть не падает в обморок там, быстро заканчивает с процедурами и думает, что неплохо было бы показаться врачу. Еще и желудок крутит ни с того ни с сего. Он доползает до кровати, берет телефон и, конечно же, забывает, что хотел записаться к врачу, потому что открывает чат с Чимином и просматривает отправленные вчера пожелания хорошего дня и мемы. И холодеет. Неужели он не отправил ему «доброй ночи»? Точно ведь, так и заснул вчера — не переодевшись, не умывшись, едва коснулся головой подушки. «Хен, прости-прости, я такой дурак. Замотался и вырубился вчера. Ты хорошо спал? Доброе утро! Надеюсь, у тебя будет прекрасный день!» Ответ приходит так быстро, словно Чимин все утро не выпускал телефон из рук: «Чонгуки, привет. У меня все хорошо. Ты сам как? Все нормально?» Он млеет, как и всякий раз, когда смотрит на сообщения хена, и печатает быстро: «Я приболел, кажись.» «Это плохо. У тебя есть лекарства? Есть кому о тебе позаботиться?» Чонгук закусывает губу и улыбается — хен такой хен. Он уже готовится набрать ответ, что все в порядке, поест и поспит — и будет огурчиком, но вдруг Чимин присылает еще одно сообщение вдогонку: «Может, мне приехать?» И у Чонгука тут же дыхание спирает и волосы на затылке шевелиться начинают при одной лишь мысли, что Чимин готов сорваться к нему в свой выходной. Он отвечает лаконичным, но очень компрометирующим «ДА» и валится на кровать, счастливо улыбаясь. * Чимин приходит почему-то с цветами. Он показывается на пороге его комнаты, улыбается смущенно и ставит пышный букет в из ниоткуда взявшуюся вазу на прикроватной тумбочке. После чего садится на кровать к Чонгуку, который все это время не сводит с него влюбленных глаз, берет его за руку, ласково перебирая пальцы, и говорит: — Чонгуки… И вдруг из вновь из ниоткуда появившейся на его коленях коробочки достает одну кривоватую печенюшку — миндальную, точь-в-точь, как они с Тэхеном напекли, — и протягивает ее Чонгуку. Да так протягивает, что откровенно тычет ею в губы. Чонгук охотно кусает, жует, облизывает губы, а Чимин, глядя на это и улыбаясь, лишь повторяет свое до чертиков ласковое: — Чонгуки… Вкус он никак определить не может — печенье во рту как будто не кончается, и ему приходится жевать и жевать этот кусочек, а Чимин лишь повторяет, но в этот раз как-то настойчивее: — Чонгуки! И следом: — Просыпайся! Он тут же открывает глаза и подрывается на кровати. Возле него на корточках сидит Чимин, который тут же выпрямляется, а чуть дальше, у своего рабочего стола, маячит Тэхен, копающийся в ящиках. — Хен, — выдыхает Чонгук хрипло. — Ты приехал. А где мои цветы? — Цветы? — В моем сне ты пришел ко мне с цветами. Большой букет ни то роз, ни то пионов. Нежно-розовые такие, очень красивые. Мне понравились. Сам выбирал? Пока Тэхен закашливается воздухом, Чимин закатывает глаза и присаживается на край кровати, и говорит ласково: — Цветов я не привез. Но приготовил для тебя суп. Сначала мы тебя покормим, а дальше подумаем, что с тобой делать. — Суп? Ты приготовил… для меня… — Чонгук подползает выше, усаживаясь на кровати и поворачивается в сторону тумбочки, где стоит тарелка с ароматным и очень аппетитным супом. — Он тут целый час возился, — докладывает Тэхен. — А ты все проспал! Чимин-хен, я, кажется, наврал тебе — у меня нет никакой ленточки. Что делать? — А наклейки есть? — поворачивая голову, спрашивает Чимин. — Есть. Много! — Отлично, тогда обклей наклейками. Будет даже лучше! Чонгук не без толики ревности пытается понять, о чем они говорят, но, когда желудок его протяжно воет, внимание Чимина тут же переключается на него. Он благодарно гладит свой живот — удружил, молодчинка — и принимает от заботливого старшего тарелку. — Аккуратно только, горячо. Младший пробует, довольно причмокивает и принимается есть, дуя на каждую ложку. Чимин неотрывно наблюдает за ним, Тэхен притихает, склонившись над столом и что-то кропотливо обклеивая своими дорогущими коллекционными наклейками, а Чонгук все ест и ест, и чувствует, как организм его наполняется силой. — Тэхен, как печенье? — спрашивает он из любопытства. — Отлично! — отвечает друг, не отрываясь от работы. — Я все снял, собрал часть для Юнги-хена в коробочку, вот сейчас оформлю и пойду дарить. И тебе, вон, оставил, на твоем столе стоит. Чимин-хен попробовал, сказал, что мы молодцы. А если уж Чимин-хен так говорит… — Все, я понял, завались, — бурчит Чонгук и уже не так радостно продолжает наяривать суп. Ну вот с какой радости он проспал столько? Почему никто не разбудил его, когда Чимин пришел? Теперь его друг-балда и его чудо-хен чуть ли не друзья, а ему снова остается кусать локти. О чем они говорили? Что успели обсудить? Знает ли Чимин о чувствах Тэхена к Юнги, и если да, то что думает по этому поводу? — Невкусно? — спрашивает вдруг Чимин, глядя на то, как ложка начинает двигаться все медленнее и медленнее. — Очень вку… — Готово! — выкрикивает Тэхен. — Хен, подойди сюда, мне нужен твой мудрый совет. Чимин тут же встает и подходит к Тэхену, а Чонгук быстро вливает в себя остатки супа, отставляет тарелку и подрывается с кровати. Ну уж нет. Это его хен, и делиться им он не намерен. — Отлично! Я бы еще тебе посоветовал прилепить парочку наклеек на стык, вот сюда, — Чимин склоняется над Тэхеном, и Чонгук, замерший в шаге от них, каменеет, — чтобы крышка не сползала. — Гениально! Как же я не подумал? Спасибо, хен! И когда Чимин тепло улыбается, Чонгука клинит капитально, и он, преодолев последний шаг, дергает Чимина за руку, разворачивая к себе, а потом обнимает одной рукой, крепко обхватив поперек тела и чуть задвигая за себя, и говорит Тэхену, который недоуменно поворачивается на них: — Это мой хен. Ты понял? Рот Тэхена на мгновенье дергается в улыбке, но вскоре она сходит на нет. — Ты чего? Чимин тут же вырывается из крепкой хватки, берет младшего за руку и мягко, но настойчиво тянет за собой. — Чонгуки, ты… — начинает он, но ему не дают закончить. — Иди к своему Юнги-хену, — продолжает Чонгук, сурово глядя на друга, — и корми его печеньем, сколько влезет! — Ты идиот? — выгибает бровь Тэхен. Чонгук вырывается из хватки Чимина, подлетает к своему столу, где стоит тарелка с выделенными ему печенюшками, подхватывает ее и со звоном, вываливая половину на стол, ставит перед носом Тэхена. — И это тоже забери. Мне ничего твоего не нужно! Тэхен хмурит брови и открывает рот уже, чтобы ответить, но тут Чонгуку прилетает ощутимый подзатыльник, от которого звенит в ушах, и он, потерявшийся на мгновение в своих ощущениях и эмоциях, поворачивается и видит серьезного Чимина с плотно сомкнутыми губами и осуждающим взглядом. — Хен?.. — неверяще обращается к нему Чонгук, округляя глаза и потирая пострадавший затылок. — Твой друг берег твой сон, встретил меня, помог на кухне, а потом разделил все печенье, которое вы испекли, ровно пополам, дважды все пересчитав, а ты ведешь себя как… — Как кто? — с вызовом и обидой подначивает Чонгук. — Как ребенок! — выпаливает Чимин. — Ребенок, у которого забрали игрушку. Только я не игрушка, Чонгук! А вот ты, похоже, и вправду ребенок! Чонгук чувствует, как едкие слезы обиды начинают щипать глаза, и, понимая, что сейчас позорно расплачется, чем только подтвердит правоту слов хена, бросается к двери из комнаты, подхватывая свои кроссовки, и вылетает за дверь. Он бесцельно бродит полчаса по округе и даже не может отвлечь себя игрой или купить кофе — телефон и кошелек остались в комнате, — поэтому все эти полчаса ему приходится ковыряться в своих мыслях и чувствах. Он ребенок. Он действительный бестолковый ребенок, который хочет, чтобы все было так, как надо ему. Все эти его планы, ожидания, все капризы и хотелки, чувствительность и переменчивость настроения — это все черты подростка в самому соку пубертата, а никак не мужчины. То, что Чонгук за последние годы раздался в плечах, еще не делает его взрослым. Лучше бы он в мозгах раздался! Как бы поступил взрослый рассудительный человек в его ситуации? Узнав о его недомогании, к нему прилетает дорогой сердцу человек, наплевав на свой выходной и планы на день, готовит для него еду и налаживает отношения с его близким другом. Взрослый рассудительный человек поблагодарил бы обоих за заботу и радовался, что все так чудесно и мирно сложилось. А Чонгук что? Вместо того, чтобы подумать головой, он идет на поводу у своих нестабильных подростковых эмоций и срывается сначала на Тэхена, потом на Чимина, а теперь, вот, и на себя. Лучше бы сразу с себя начал — ограничился бы малой кровью. — Пойдем, Форрест, — говорит вдруг выросший перед ним Чимин, чуть запыхавшийся, со сбившимся волосами. Чонгук промаргивается, выныривая из мыслей, оглядывается вокруг, понимая, что забрел в какую-то лесопарковую глушь, усевшись прямо под деревом, а потом поднимает взгляд на возвышающегося над ним старшего. Тот смотрит пристально, взгляда не отводит, но осуждения там уже не видно — легкое раздражение, может, небольшая усталость и просто океан тепла. Чонгуку больно смотреть в эти глаза, и он опускает голову и, обняв свои коленки, укладывает на них подбородок. И молчит. Чимин присаживается на корточки перед ним и протягивает руку ладонью вверх. — Давай, Чонгуки. Идем со мной, ладно? И тон его — мягкий до безобразия, которым обычно родители говорят с детьми, когда хотят успокоить или предупредить конфликт, — выворачивает Чонгука наизнанку. — Тебе что, делать больше нечего, кроме как с детьми нянчиться? — нападает он, игнорируя протянутую ладонь и отворачиваясь. — Очевидно, нечего, — колет Чимин в ответ. Но, вопреки язвительному тону, тянет руку ко лбу младшего и, ныряя под челку, измеряет температуру ладонью. — Прописываю Вам постельный режим на все выходные, пару тестов на ковид и уколы от вредности. А теперь подъем и за мной! — он и сам встает на этих словах и, спрятав руки в карманы, добавляет недовольно: — Давай, ну. В конце концов, это ты за мной бегать должен, а не я за тобой. Чонгук хмыкает как-то обреченно, поднимает свою измученную тушку и покорно плетется за Чимином. * На площадке много людей, но долговязого лохматого Тэхена Чонгук определяет в два счета. Он стоит у сетки какое-то время, наблюдает за игрой, пока не начинает привлекать слишком много внимания и, наконец, встречается глазами с оглянувшимся Тэхеном. Тот показывает парням из команды, что берет тайм-аут, и выбегает за пределы площадки, чтобы обойти сетку и подойти к Чонгуку. — Че приперся? — осведомляется он, здороваясь небрежным кивком, и скрещивает руки на груди. Чонгук мельком смотрит на его бицепсы, выставленные напоказ благодаря майке без рукавов, и думает о том, как это он упустил тот момент, когда его друг отошел от своих гиковских увлечений и ежедневных алковечеринок и стал заниматься спортом. — Ты сам звал, — не менее равнодушно отзывается он. — Отзываю приглашение. Нам придурки в команде не нужны. Чонгук морщится, но мысленно пытается договориться с уязвленной гордостью, что он знал, на что идет, и вроде как был готов к подобному отношению. — Я, может, и придурок, — кивает он, — ну, а ты тогда… ты друг придурка! — И кого ты сейчас пытался оскорбить? — выгибает бровь Тэхен и вытирает раздражающую капельку пота со лба тыльной стороной руки. — Я все выходные провалялся с температурой! — продолжает Чонгук, распаляясь все больше. — Ты даже не зашел меня навестить! Может, ты вообще уже съедешь наконец? Повсюду твои вещи, хожу — спотыкаюсь. Бесит! — Может, и съеду. Это все, что ты хотел сказать? Чонгук откровенно кипит. Все идет не так. Да у него всегда все идет не так! Ну почему общение с людьми — это так сложно? Он ведь извиниться пришел. — У меня температура была под сорок! — выпаливает он, прибегая к своему излюбленному приему — заставить собеседника чувствовать вину. — С тобой был твой хен, — отбривает Тэхен. — Уверен, он о тебе прекрасно позаботился. — Я пек твое дурацкое печенье все утро в субботу, хотя мне было так плохо, что я думал, что умру! — Ну, — друг окидывает его внимательным взглядом и разводит руками, — не умер же. Чонгук срывается и толкает его в плечи, немного не рассчитав силу, отчего Тэхен путается в ногах и падает на спину, успевая подставить локти в последний момент. — Ты псих, — морщась от боли в содранных локтях и садясь на пятую точку, произносит Тэхен и бросает на испуганного своим же порывом Чонгука презрительный взгляд. Тут к ним подлетает Юнги и помогает Тэхену подняться, после чего быстро его сканирует взглядом и отправляет на площадку. — Но мы… — Иди-иди, — говорит этот хмурый магистрант и ласково похлопывает по пояснице, направляя. Тэхен покидает их, все еще внимательно наблюдая через сетку, и тогда Чонгук усмехается, глядя на воинственно настроенного худощавого парня, который уступает ему в комплекции, но явно превосходит в решимости, и говорит запальчиво: — Ну давай, разукрась меня. Я ж, мудак такой, твою принцессу обидел! Юнги не отвечает — сразу бьет. Удар у него поставлен хорошо, Чонгук и его скула оценивают на крепкую семерку. Вторым ударом магистрант расквашивает ему нос, и вот это уже не просто больно, а больно до звездочек перед глазами и позорного стона. С площадки что-то орет Тэхен, но Чонгук его не слышит — он, как самая настоящая акула, почуяв кровь, вмиг звереет, ему сносит башню и тормоза, и он, хотя планировал стерпеть пару ударов и не ввязываться в драку, рычит разъяренным зверем и бросается на своего обидчика. Юнги закрывает лицо кулаками и предплечьями, защищаясь не хуже, чем до этого нападал, пару раз довольно ловко уворачивается, но пропускает удар в живот и, глухо охнув, сгибается пополам. Чонгук берет его в захват за шею одной рукой, а другой лупит по ребрам, но тут прилетевший с площадки Тэхен сначала мирно пытается их разнять, а потом с боевым кличем запрыгивает Чонгуку на спину и больно тянет за волосы на себя. — Успокойся, Чонгук, мать твою! Идиот поехавший!.. Он пыхтит, ругается, но это все же работает: Чонгук отстраняется с шипением, его ведет назад, руки слабеют, и Юнги выскальзывает из захвата. Тэхен соскакивает со спины взбешенного друга и, обогнув его, становится аккурат между ним и Юнги, выставляя руки и громко говоря: — Ну все, хватит! Успокоились! Чонгук злобно зыркает на обоих, сплевывает кровавую слюну и бросает, глядя на потрепанного Юнги, зыркающего из-за плеча Тэхена: — Не стыдно, магистрант? Твоя принцесса за тебя… — Катись отсюда, Чонгук! — перебивает его Тэхен, кривясь пренебрежительно. — Научишься вести себя в обществе — тогда поговорим. Сейчас меня от тебя тошнит! Чонгук смазывает кровь из-под носа рукавом джинсовки и, громко цыкнув, разворачивается. Уже на подходе к общежитию, когда кровь наконец останавливается, а куртка оказывается безнадежно испорчена со всех сторон, он усмехается вдруг, чувствуя боль в скуле, и думает о том, что в какой-то степени рад за Тэхена: этот бешеный его в обиду не даст. Но проблемы это не отменяет: он все еще придурок, который не умеет общаться с людьми, а умеет лишь все портить и просирать, раз даже обычное извинение, на которое он настраивал себя три дня, кончилось тем, что он разругался с другом в пух и прах. * Чонгук исправно пишет Чимину каждое утро и каждый вечер, но больше не ездит забирать их с Хосоком с тренировок. И вообще не предпринимает никаких попыток встретиться. Возможно, Чимин решит, что он остыл, но это совсем не так. Он загнался. А еще устроился на подработку, потому что на бензин ушли все его сбережения, в том числе, и отложенные на «нормальную» еду. Он и до этого питался абы как, а сейчас его питание окончательно скатилось к полуфабрикатам и лапше быстрого приготовления. Выпускница, которой он помогал с дипломной работой, вежливо его послала, увидев разукрашенное лицо, и быстро нашла замену, так что хоть с этим стало попроще. Тэхен потихоньку перевозил свои вещи непонятно куда — он приходил исключительно в отсутствие Чонгука и уходил до того, как тот возвращался. Чонгук ничего не знает о бешеном магистранте, кроме его имени и ощущения его кулаков на лице, но тот, вопреки всем здравым смыслам, однозначно ему импонирует, поэтому он надеется, что эти двое решили съехаться и сейчас потихоньку обустраивают свое гнездышко. Это хорошо, если так. И Чонгуку нисколько не одиноко, вот совсем. Он, наконец, может спать спокойно, ведь его не разбудят храп случайно перекатившегося на спину Тэхена посреди ночи или его крикливые побудки пораньше с утра. Он может спать спокойно, но не спит. Не получается. Хоть подработка и истощает физически, но ментально он заведен так, что мозг попросту не может отдохнуть. И стоит ему закрыть глаза, как в голове начинают роиться различные мысли, начиная тем, что Чимин никогда не полюбит такого, как он, такой любовью, как ему нужно, и заканчивая тем, что, может, было бы проще, если б он вовсе не рождался. Или родился, например, девочкой, или, на худой конец, закоренелым натуралом — пусть даже лютым бабником, — но никак не закомплексованным геем, застрявшем в пубертате и открывшем свои предпочтения так поздно, что он совершенно не знает, что с ними делать. И где-то между этими всеми мыслями он еще в обязательном порядке вспоминает о том, что он дерьмовый друг, очень посредственный брат и просто отвратительный сын, который все никак не может набраться смелости позвонить матери и хотя бы просто услышать ее голос. Кажется, если он позвонит ей сейчас, во время всех своих самопознаний и самоопределений, то непременно выдаст себя неправильным вздохом, а к разговорам о своей ориентации с родителями он пока не готов. Никогда не будет готов, наверное. Поэтому — да, он плохо спит, плохо ест, скучает по храпу Тэхена, скучает по Чимину целиком, но не предпринимает никаких попыток с ними увидеться. Нахер это. Для того, чтобы навязываться, нужно очень много моральных сил, а Чонгук сейчас на нуле. У него алгоритм мемы-учеба-подработка-дом-«доброй ночи», и на большее просто нет сил. Богома он встречает неожиданно: он распихивает упаковки с раменом на полку, когда старшекурсник заходит в магазин. — Чонгук? — удивляется он, замечая младшего в рабочем жилете. — Ты тут работаешь? Чонгук вместо ответа невнятно дергает плечом и возвращается к лапше. — Выглядишь дерьмово, — сообщает Богом ему невообразимо важную информацию, но получает в ответ лишь все то же молчание. Было бы не так грустно слышать, что он дерьмово выглядит, если б на его лице остались хоть какие-то ссадины. Но нет — те давно зажили, синяки сошли, а нос вернулся к прежнему размеру. Так что дело явно не в драке двухнедельной давности. — Нафига тебе подработка? — не унимается Богом. — Тебе же должно было неплохо так прилететь за первое место в монохроме. — Не твое дело, — отмахивается Чонгук, явно не расположенной к светской беседе. Богом цыкает и наконец замолкает, переключаясь на покупки. Он как будто бы случайно скидывает пару упаковок с чипсами со стеллажа неподалеку от Чонгука, но либо не замечает, либо делает вид, что не замечает, и идет к кассе с самым ангельским видом. Чонгук тяжело вздыхает и поднимает чипсы, возвращая на место. * «Не хочешь сходить на него?» Чонгук, лежа на кровати очередной бессонной ночью, всматривается в сообщение от Чимина, которое тот прислал еще днем, и в груди его болит и щемит от того, насколько хочется увидеть хена, обнять его, надышаться им. А тут старший сам приглашает его в кино на новый фильм, который они обсуждали, а Чонгук почему-то не может ему ответить, что да, хочет, миллион раз хочет. Вместо ответа он сворачивает чат и возвращается к недавно открытому инстаграму, чтобы в очередной раз в мельчайших подробностях рассмотреть выложенное не так давно селфи Чимина с их новенькой с танцев, Бэк Суджи. Они оба вспотевшие, но счастливые — фото явно сделано после тренировки. У Чимина капельки пота на шее, у Суджи — блестящие от влаги виски, но улыбки их такие яркие, что Чонгуку слепит глаза. И в ребрах режет. Но это уж не от яркости улыбок, это от в очередной раз прилетевшего понимания того, как гармонично эти двое смотрятся рядом. Чонгук представляет себя на месте девушки и сам же морщится от своей фантазии: не так, нелепо, неправильно. Он возвращается к чату и отбивает ответ: «Прости, хен, не смогу. Работаю все выходные. Может, сходишь еще с кем-то?» Чимин, как всегда, отвечает удивительно быстро: «Я не хочу с кем-то еще.» И, словно этого было недостаточно для того, чтобы заставить сердце Чонгука колотиться как в последний раз, он припечатывает следом: «С тобой хочу.» Они идут в кино следующим же вечером; и работа двигается, и моральные силы находятся. У Чонгука при виде старшего все внутри привычно замирает-трепещет, и он, успев забыть, насколько его хен красив, не может отвести от него глаз вплоть до того момента, когда в зале гаснет свет. Кино захватывающее, Чонгук погружается в него с головой, слушая редкие-меткие комментарии Чимина время от времени, и забывает на время обо всех своих проблемах. На улице, правда, на него накатывает с новой силой, когда они, перемыв все косточки героям фильма, а с ними и актерам, и режиссеру, и, конечно же, операторам, переходят на более личные темы. Чимин много и с восторгом говорит о Суджи, и Чонгук, мрачнея все больше и больше, в какой-то момент отчетливо слышит вместо имени девушки «соджу», решает, что это знак, и предлагает Чимину выпить. Тот, на удивление, охотно соглашается. Они пьют сначала на улице, потом перемещаются в общагу к младшему, и в комнате, где из вещей Тэхена остались только плакаты над рабочим столом, пара курток в шкафу и полудохлый кактус на подоконнике, Чонгука, наконец, накрывает. Он плачет так громко, мокро, слюняво и позорно, что, если бы мог, непременно бы устыдился своего вида. Но он может только выть, всхлипывать и отчаянно пить из горла под ласковые поглаживания по спине заботливого хена. Чимин просит рассказать ему, и Чонгук рассказывает. Обо всем: о своих дурацких чувствах, с которыми совершенно не знает, что делать, о своих бракованных предпочтениях, о которых никогда не решится поговорить с родителями и которые так порицаются их правильным обществом, о своем неумении общаться с людьми, о своем ребячестве, раздражающем и окружающих, и его самого, о своей бестолковости и ненужности. Говорит и о знакомстве с недо-парнем Тэхена, и о похеренной дружбе, и о том, что Бэк Суджи, по его мнению, идеально подходит Чимину, и он даже искренне за них порадуется, если у них все сложится. — Не обещаю, но постараюсь, — остаточно всхлипывая и ковыряя этикету на бутылке, добавляет он, завершая свою исповедь. — У нас не сложится, — коротко улыбается Чимин. — Бэк Суджи встречается с твоим братом. До Чонгука доходит не сразу, но, когда все же доходит, он реагирует лишь невнятным: — О. А потом думает, нахмурив брови, и слегка заплетающимся языком выдает дельную, как ему кажется, мысль: — Но ведь если бы они не встречались, ты бы на нее запал? — А ты? — возвращает ему Чимин сходу. — Если бы не был геем, запал бы? Чонгук фыркает. — Разве я могу это знать? — Так и я не могу, — усмехается Чимин. — Они встречаются, зачем мне думать о всяких «если бы»? Чонгук снова хмурится, явно продумывая ответ или новую задачку из разряда «если бы», но Чимин аккуратно извлекает из его пальцев почти пустую бутылку и говорит мягко: — Давай ты сходишь умыться, и мы ляжем спать. Чонгук, икнув, поднимает озадаченный взгляд на Чимина и переспрашивает осторожно: — «Мы»? — Мы. — Ты… ляжешь со мной? — Я лягу на кровати Тэхена. — Тогда я тоже лягу на кровати Тэхена! Чимин, отставив бутылку на тумбочку, усмехается по-доброму и прогоняет младшего в ванную. Чонгук пьян, но не настолько сильно, чтобы можно было с легкостью отключить мозг и бездумно плыть по течению, пьяно покачиваясь на волнах. Поэтому, ополоснув холодной водой лицо и уставившись на свое отражение в зеркале, он думает. Думает, взвешивает все за и против, уговаривает себя присмотреться все же к аргументам «за» и, наконец, решается. К моменту, когда он выходит из ванной, Чимин уже крутится под одеялом на кровати Тэхена. В комнате горит только тусклый ночник, и Чонгук, наспех его выключив и запретив себе мешкать, запрыгивает к старшему под одеяло, скрипя пружинами матраса и внаглую игнорируя свою кровать. — Чонгуки, — вздыхает Чимин слишком нежно для того, чтобы укоризна в его тоне возымела нужный эффект. Младший, прилипнув к своему хену со спины, дышит ему в затылок, стараясь следить за своим дыханием, чтобы оно не сильно выдавало его мандраж, и укладывает правую руку на чужой живот, который тут же напрягается. — Чонгуки? Теперь Чимин звучит растерянно, и по мере того, как рука на его животе приходит в движение, робко оглаживая окаменевший пресс через тонкую ткань свитшота, напрягается все больше. — Хен, — выдыхает Чонгук в чужие волосы, смутно пахнущие каким-то цветочным шампунем или кондиционером, — лежи так, пожалуйста. Не двигайся. — Что ты… — голос Чимина переседает, и он не может закончить вопрос. Чонгук делает вид, что не понял, а потому задает свой — так же тихо, едва слышно, чтобы он едва ли не растворился в отголосках сладкого аромата: — Хен, каким я тебе кажусь? — Что? — Мне интересно, — поясняет Чонгук, — что ты обо мне думаешь. Хен. Ему до мурашек нравится выдыхать это нежное, трепетное «хен» Чимину в затылок. Чимину, у которого этими же мурашками покрывается вся шея, возможно, нравится это «хен» слышать. — Ты… — он прокашливается, чтобы смягчить голос, — ты неплохой парень, Чонгуки. И… милый донсэн. Свитшот от ленивых поглаживаний задирается сам собой, и уже через мгновение Чонгук ныряет рукой под него, касаясь обнаженной кожи и оставляя ожоги на всех своих пальцах, но не прекращая незатейливой ласки. — А если откинуть все формальности, — шепчет он, прикрыв глаза и утопая в ощущениях и запахах, — то что Пак Чимин думает о Чон Чонгуке? Если бы посторонний попросил тебя охарактеризовать меня, что бы ты сказал? — Я бы сказал, что Чон Чонгук — настырный, дерзкий и чересчур прямолинейный, — отвечает Чимин, дыша через раз. Чонгук не может понять его тон, а потому не в состоянии представить сейчас выражение лица. — Но прямолинейность его, пускай порой и грубая, идет от искренности и абсолютной бесхитростности. Дерзость видится мне попыткой преодолеть собственную робость, а настырность кажется следствием желания понравиться другим, чтобы благодаря этому понравиться самому себе. Рука замирает, и Чонгук, сдавленно рассмеявшись, сползает ниже и утыкается носом старшему в шею, щекоча ее своим дыханием. — Я ожидал чего-то вроде «он ребенок, но клево фоткает». — Когда-нибудь я научусь предугадывать твои ожидания, — хмыкает Чимин и делает попытку отстраниться, но Чонгук перехватывает его за пояс и прижимается плотнее. — Хен, — шепчет Чонгук несколько надломленно, не забывая вместе с тем вдыхать головокружительный запах сладковатой чистоты и теплой кожи, — разреши мне тебя потрогать. Чимин мелко вздрагивает и становится будто бы каменным в его руках. — Ты уже меня трогаешь, — хрипло отзывается он. — Ты знаешь, что я о другом. Рука Чонгука очень медленно скользит ниже, к кромке белья — джинсы Чимин снял перед тем, как лечь в постель, — и кончики пальцев нагло забираются под нее. — Чонгуки… — предостерегающе начинает Чимин. Но младший вдруг, вытягивая шею, подбирается к его уху и, чуть ли не касаясь его губами, начинает горячо в него нашептывать: — Закрой глаза, хен. Просто лежи. Если тебе так будет лучше, думай о ком-нибудь другом. Или представь, что это ты сам себя трогаешь. Мы никому ничего не расскажем. Об этом будем знать только мы вдвоем, хен. Обещаю тебе. Не выдержав, Чонгук коротко облизывает его горящее ухо, а рука тем временем полностью скрывается под бельем. Чимин замирает, а вместе с ним и время как будто. И во всей этой удушливой застывшей тишине только отчетливо громыхает сердце Чонгука. * Тэхен не выдерживает первым. Он вылавливает Чонгука на выходе из университета в конце недели, хватает за руку и ведет в курилку. — Ну, и долго это будет продолжаться? — накидывается он в едва нашедшемся пустом закутке, хмуря брови и скрещивая руки на груди. — Ты мне скажи, — вторит его тону Чонгук. — Ты придурок, — выплевывает Тэхен. — А ты друг придурка, это мы уже выяснили. Дальше что? Тэхен нахохливается и тупит взгляд под ноги, видимо, обдумывая свой следующий выпад. Но Чонгук, который до жути устал от всех этих выпадов и перепадов и просто по-человечески рад видеть своего друга, косит глаза в сторону и замечает тихо: — Хорошо выглядишь, к слову, — и, получая недоуменный взгляд, поясняет, пожимая плечами: — Как жертва абьюза, сбежавшая от токсичных отношений. — Чего? — супит брови вконец растерявшийся Тэхен. — Говорю, что ты похож на человека, которому дарят любовь, которой он заслуживает. Тэхен пытается оставаться бесстрастным после этих слов, но щеки его рдеют, а на губах уже через миг расцветает смущенная улыбка. Чонгук, чуть замявшись, все же спрашивает: — Он тебя… не обижает? — Боже, Чонгук, — закатывает глаза друг, — что сложного в том, чтобы просто попросить прощения? Я уже даже не помню, из-за чего мы посрались. — Из-за того, что я придурок? — напоминает Чонгук. — К тому же, до жути ревнивый. И, боюсь, никакие извинения не изменят этого факта. — Для начала, просто попробуй. — Прости меня. Тэхен внимательно всматривается в его лицо, а потом, шумно выдохнув и потерев кончик носа, говорит: — И вправду, не то чтобы что-то сильно поменялось. Чонгук глухо хмыкает и разводит руками: — А я говорил. — Ты невыносим, ты знаешь это? И как тебя Чимин-хен терпит вообще? — Тэхен, — говорит Чонгук, и голос его теплеет, а во взгляде улавливается так редко появляющаяся там нежность. — Мне не хватает тебя. Правда. Наших ночных посиделок, твоих гаданий на картах и занудных рассказов о размножении суккулентов, и, черт возьми, даже твоего храпа по ночам. Только не думай, я не собираюсь просить тебя вернуться, я же понимаю, что у вас с этим бешеным… — Погоди, Чонгук, — Тэхен выставляет перед собой руки. — Во-первых, я не храплю, а во-вторых, что значит «занудных»?! Чонгук, заторможенно моргнув пару раз, вдруг сгибается в приступе смеха и чуть не теряет координацию; от встречи его лица с асфальтом спасает Тэхен, вовремя ухвативший его за плечи. Постепенно истерика передается и ему, и уже через считанные секунды они вместе хохочут на всю курилку и обнимаются. А поздно вечером они сидят в общаге, пьют пиво и наверстывают упущенное. Тэхен рассказывает, что они с Юнги встречаются, прямо «по-настоящему», и в этот момент у него такие огни в глазах горят, что Чонгук невольно начинает вспоминать, где у них хранится огнетушитель. И да, он переехал к нему на квартиру, но больше из упрямства, чем в самом деле из большой нужды, потому что от общаги до универа гораздо ближе, чем от квартиры Юнги. — Так что я по большей части все же буду тут пока. А у него на выходных буду зависать. — Какого черта ты тогда вывез все свои вещи? — недоумевает Чонгук. — Тебя побесить хотел. Чонгук закатывает глаза и делает смачный глоток пива. — А что с печеньем-то? Ему хоть понравилось? — А, с печеньем… — Тэхен отводит взгляд, явно испытывая неловкость, и Чонгук напрягается весь. — Тэхен? — Короче, так получилось, что… эм, в общем, Юнги-хен так и не смог его попробовать. — Что это значит? — Ну… у него, как оказалось, аллергия на миндаль. — Что? — оторопело моргает Чонгук. — И поэтому он сказал тебе, что это его любимое печенье? Это какой-то тупой пранк? — Да нет же, — тут же взмахивает руками Тэхен, принимаясь защищать своего ненаглядного. — Это я все не так понял. Я когда спрашивал его о любимом печенье, он сказал, что ему фиолетово, главное чтобы не миндальное. А я настолько зациклился на этом миндале, что по итогу все перепутал. Чонгук прыскает, чуть не опрокидывая банку с пивом. — Я обожаю тебя, Тэхен. У того на щеках расползается румянец, а на губах — улыбка довольного кота. — И он тоже так сказал. А потом уволок меня в спальню и… — Фу, нет, я не хочу знать такие подробности, — брезгливо кривится Чонгук. — Подумать только, и это тот самый Юнги, который засадил тебе по губе после первого поцелуя! Я надеюсь, — он тут же становится серьезным и даже мрачнеет, — он на тебя больше не поднимал руку? — Только чтобы погладить, — широко улыбается Тэхен. Он еще какое-то время хвастается своим чудесным конфетно-букетным, а потом Чонгук отвлекается на сообщение от Чимина, который пишет ему точное время их завтрашнего выступления на городском фестивале, и Тэхен, понимающе хмыкнув, тоже подхватывает свой телефон и валится на постель, уходя с головой в переписку. Когда он, разморенный пивом и разговорами, начинает клевать носом и, быстро стянув одежду, откидывает одеяло, он вдруг вскрикивает так, что Чонгук чуть не роняет телефон. — Что? — подскакивает он со своей постели и подлетает к Тэхену, пытаясь разглядеть на постели что-то такое страшное, что могло его так напугать. — Где моя простыня? — А? — Моя простыня, Чонгук! Это не моя, — тычет он пальцем в светло-зеленую пастельную ткань без рисунков. — Я… постирал твою, — пожимает плечами Чонгук и отворачивается спешно. — Она была чистая! — Тебя не было три недели. Она залежалась, вот я и решил ее простирнуть. В чем проблема-то? Тэхен щурит глаза, с подозрением уставившись куда-то в скулу Чонгука, который все никак не решится встретиться с ним взглядом. — Кто-то спал на моей кровати, пока меня не было, да? — Ну, Чимин-хен ночевал… пару раз, — сознается Чонгук и наконец поднимает глаза, начиная напирать: — Не спать же нам в одной кровати, когда есть свободная, в самом деле! А ты исчез и вещи свои вывез. Откуда мне было знать, собираешься ты возвращаться или нет? Но я после хена все перестелил, простыня свежая, так что ложись и спи, — он цокает неодобрительно и качает головой. — И чего разорался-то? Тэхен еще раз бросает взгляд на постель, внимательно ее сканируя взглядом, а затем, хмыкнув, спрашивает: — А что ж ты наволочку с пододеяльником не поменял? Чонгук на секунду лишь заминается с ответом, а потом выдает, буркнув под нос: — Это слишком сложно. Хочешь — сам меняй. С этим он возвращается к себе в постель и, отвернувшись, прикидывается мертвым. Тэхен что-то бубнит еще, чем-то шуршит, но Чонгук не слышит — кровь, стучащая в ушах, заглушает все звуки. Уже позже, когда Тэхен отключается, он достает телефон и отсылает в нужный диалог стандартное пожелание доброй ночи. И, подумав, добавляет сердечко в конце. * Чимин выступает отлично. Это городской фестиваль, тут нет никаких состязаний, все очень миролюбиво и дружелюбно, поэтому команда старших чувствует себя уверенно, расслабленно и сполна наслаждается выступлением. Так что вполне вероятно, что вся команда тоже выступает отлично, но Чонгук смотрит только на Чимина. Хосок, с которым они давным-давно не виделись, подбегает к нему сразу после их выступления, чтобы сказать только два слова и выбесить своей слишком счастливой улыбкой. — Ну, меня ждут, — будто бы небрежно кивая на мнущуюся неподалеку Суджи, говорит он. — Чимин пошел переодеваться, наверное. Я скажу ему, что ты здесь. Чонгук кивает, не считая нужным обозначать, что Чимин знает и, более того, это именно он младшего и пригласил. Хосок уходит, и Чонгук неспешно складывает камеру в рюкзак и отходит подальше от сцены. Он опускается на лавочку возле палаток с такояки и корндогами, и вдруг его взгляд цепляется за двоих парней, сидящих на соседней лавочке. Они едят сэндвичи, тихо о чем-то переговариваются и смеются. Один измазывает уголок рта кетчупом, и другой тут же, пробурчав что-то ласково, стирает его своими пальцами. И облизывает. Чонгук сглатывает и, прежде чем отвести взгляд, успевает заметить парные браслеты на их запястьях. — Привет, — раздается сверху, и он поднимает глаза. Перед ним стоит Чимин с явно наспех зачесанными, но все еще взлохмаченными волосами, искрящимися глазами и такой красивой улыбкой, что у Чонгука захватывает дух. Он поднимается торопливо, становясь ровно напротив старшего, оставляя между ними расстояние в жалкие полметра, и с замиранием сердца ожидает, что Чимин сейчас отодвинется или отведет глаза. Но его ожидания в очередной раз разбиваются о реальность, когда старший вдруг, позволяя сползти улыбке со своего лица, кидает быстрый взгляд Чонгуку на губы, а потом возвращает обратно к глазам и… не делает ничего. Просто стоит и смотрит. Чонгук трусливо подается назад, отступая, насколько позволяет стоящая позади лавка, и, переводя взгляд на ряд палаток за плечом, спрашивает: — Голоден, хен? — Немного, — кивает тот. Они в молчании доходят до палатки с корндогами, выбирают себе и после того, как Чонгук рассчитывается и они отходят подальше от толпы, старший спрашивает: — Тебе понравилось выступление? — Очень. — Я видел, что ты снимал, — журяще пихает его плечом Чимин. — И фотографировал, — даже не думает отнекиваться Чонгук. — И я все еще намерен однажды устроить тебе лучшую фотосессию в твоей жизни. — Мечтатель, — беззлобно усмехается старший. — Хен, можно вопрос? — Конечно. — У тебя были парни? У Чимина все краски сходят с лица, и он останавливается. — Почему ты… — выдавливает он из себя тихо, глядя под ноги, — спрашиваешь такое? — А почему ты не можешь сразу ответить «нет»? Ведь были, да? Я прав? У Чонгука и самого внутри фонтаны и пожары одновременно, но он держит лицо и упрямо ждет ответ. — Прав. Это звучит так тихо, что на секунду ему кажется, что он ослышался. Чимин вдруг возобновляет шаг, и младшему требуется еще несколько мгновений, чтобы вспомнить, как двигать ногами. Чимин тем временем возвращает себе свою собранность, откусывает корндог и тщательно пережевывает. Чонгук думает, что самое лучшее, что он может сделать сейчас — это не поднимать пока эту тему. Они съедают свои корндоги, покупают фраппучино в кофейне, до которой доходят за это время, но разговор так и не клеится, и, когда они присаживаются за столик на открытой террасе, Чимин, вздохнув, словно понимая, что этого разговора не избежать, спрашивает: — Как ты догадался? Кофе встает поперек горла не ожидавшему такого вопроса Чонгуку, и, прокашлявшись, он отвечает: — Ну… ты меня не отшил. — В смысле «не отшил»? Я последний месяц только и делал, что отшивал тебя! Я не помог тебе с фотоконкурсом, бросил в Пусане, не стал запускать с тобой фонарики на реке Хан и прямым текстом сказал тебе, чтобы ты перестал за мной бегать! — Я не об этом, — усмехается Чонгук. — Ты пытался меня отшить, и не раз, это так, но ты ни разу не сказал, что ты в принципе не по парням. Это ведь самое простое, это то, что говорят натуралы в первую очередь. — Я берег твои чувства, — хмурится Чимин. — Я знаю, что я первый парень, который тебе понравился, вот и пытался быть деликатным. Пытался тебя оттолкнуть, но чтобы не было очень больно. — Откуда ты знаешь? — хлопает глазами младший. — Что ты… первый? — Хосоки-хен рассказал, — нехотя сознается тот. Чонгук задумывается. С братом разговор состоялся уже после Пусана, когда Чимин и так должен был догадаться о его чувствах. Значит ли это, что старшие после этого говорили о нем? Чонгук вскипает в момент. Общая проблема, значит. Старший брат, на которого вдруг свалилось пугающее откровенное признание младшего, и его друг, которому этот младший не дает проходу. — И о чем он еще рассказывал? — цедит Чонгук, тяжело выдыхая через нос. — Не бесись, Чонгуки, — мягко осаждает Чимин. — Твой хен просто сильно переживал за тебя. — Ладно, допустим, все так. Но Хосок-хену я обо всем рассказал уже после Пусана. А ты и до этого вел себя со мной очень осторожно. Почему? — Потому что… я в принципе незлой человек? — растерянно предполагает Чимин. А затем, явно не желая продолжать эту тему, возвращается к своему изначальному вопросу: — И все же, как ты догадался, что у меня был опыт с… мужчиной? Чонгук берет на заметку это неуверенное «с мужчиной», сразу отмечая в голове, что, вероятно, «мужчина» у Чимина был всего один и, судя по формулировке, он был старше. Пообещав себе подумать об этом позже, он отвечает: — Я же говорю, ты не отшил меня. Ты все время говорил о том, что это ты мне не подходишь, что ты не тот, кто мне нужен. Ни слова о том — что это я не такой, — на этих словах Чимин открывает рот, но тут же его закрывает, давая младшему возможность высказаться, и тот продолжает: — К тому же, тебя не шокировала и не отпугнула моя симпатия. Значит, что-то такое уже было прежде. Значит, либо в тебя влюблялись парни раньше, либо у тебя были отношения. И, с учетом того, что ты не стал от меня бегать, как от огня, после… ночевки у меня на прошлых выходных, — он понижает голос и с наслаждением наблюдает, как вспыхивают у старшего щеки, — я подумал, что ты можешь быть гораздо искушеннее в этих делах, чем мне представлялось раньше. Чимин кивает, принимая ответ, и судорожно делает глоток сладкого кофе. — Хен, — чуть погодя снова заговаривает Чонгук, — ты расскажешь мне? — Нет. Чонгук обиженно поджимает губы и скрещивает руки на груди, даже не пытаясь скрыть своей обиды. Чимин поднимает на него взгляд и улыбается мягко и как будто бы виновато: — Это были нехорошие отношения, Чонгуки, и я бы не хотел о них не то что говорить, но и даже просто вспоминать. На затылке младшего слишком явственно ощущается фантомный след от профилактического подзатыльника трехнедельной давности, и его опалят жаром стыда с головы до ног. Вот ведь ребенок несносный, вечно только о себе думает! Но стыд уже через секунду сменяется давящей тяжестью в груди, когда он снова прокручивает только что прозвучавшие слова в голове и наконец осознает, что именно сказал ему Чимин. — О, — выдает он. — Прости, хен. — Ничего. Ты ведь не знал, — миролюбиво утешает его Чимин и снова делает глоток кофе, переводя взгляд на картонное меню с сезонными десертами. Нехорошие отношения. В Чонгуке злость вскипает с такой силой, что пар грозится пойти даже через поры. Нехорошие отношения. С Чимином! С этим мягким и добрым хеном, сотканным из тепла и ласки, с этим комфортным, улыбчивым, все время пекущимся о других, невообразимо заботливым и прекрасным от кончиков волос до самых темных уголков души Чимином! Нехорошие отношения! — Ты не хочешь мороженое? — предлагает вдруг старший, рассмотрев что-то там в меню. — Прости, хен, я на секунду, — выдавливает из себя Чонгук и, шаркнув плетеным стулом, кое-как поднимается и идет внутрь кофейни, не видя ничего перед собой из-за пелены ярости перед глазами. Он заходит в уборную, включает холодную воду и принимается мылить руки, просто чтобы занять себя хоть чем-то. У Чимина были отношения с «мужчиной», и они были «нехорошими». Как он мог быть таким слепым все это время? Ведь очевидно, что попытки Чимина оттолкнуть его от себя связаны не с тем, что Чонгук ему противен или хотя бы просто неприятен, а с тем, что он попросту боится снова обжечься. Боится довериться, боится… признаться? Мысли крутятся в голове с такой скоростью, что Чонгук не поспевает за ними. А ведь он действительно может нравиться Чимину! Почему он раньше не думал об этом? Сам Чимин акцентирует внимание на том, чего он не сделал для своего донсэна, но Чонгук помнит лишь все, что он сделал: угостил его мясом, пошел с ним пить кофе, когда младшему нужно было выговориться, приехал по первому звонку, когда ему сказали, что Чонгук напился и его нужно забрать, согласился на самое провальное свидание в его жизни, когда его донсэн в этом отчаянно нуждался, провел с ним все выходные, пока он болел, вытащил его в кинотеатр, когда Чонгуку оставался один шажок до депрессии, и все время отвечал на все его сообщения с завидной скоростью, выслушивал его, был рядом… Он всегда был рядом. И даже Пусан — он ведь был в Пусане тогда, он приехал! Ради него, ради Чонгука. Он приехал и, возможно, даже нашел тот пляж и нашел ту лавочку с фонариками, и увидел одинокого Чонгука, сидящего прямо на песке с двумя бумажными фонариками перед ним. Что он чувствовал тогда, когда развернулся и ушел? Как ему должно было быть страшно, раз он так и не смог сделать этот последний шаг, который уже тогда бы означал, что Чонгук может рассчитывать на взаимность? И, самое главное, что Чонгуку делать теперь со всеми своими внезапными откровениями и домыслами? Он медленно смывает пену с рук, намыленных уже в третий раз, просушивает их бумажными полотенцами и смотрит на себя в зеркало. Думая о том, что он может нравиться Чимину, он кажется себе вдруг необычайно привлекательным. — Ну что, Чонгуки, — говорит он этому симпатичному парню в зеркале, — пора становиться тем самым мужчиной, которого заслуживает твой хен. * К концу учебного года Чимин расцветает. Казалось бы, солнце жаркого июля, беспощадно иссушившее всю весеннюю зелень, должно было бы и на людей действовать не лучшим образом, но Чимин, напротив, под этим солнцем только свежеет и распускается, как припозднившийся цветок. Чонгук, внимательно и не без перебоев сердечного ритма за этим наблюдающий, прекрасно понимает, что солнце здесь не при чем. Сначала это проявляется в разговорах. Чимин постепенно перестает себя сдерживать и начинает высказывать то, что первым приходит ему в голову, не чураясь даже крепких выражений, если к месту. Впрочем, потом он может виновато улыбнуться, вспомнив, что рядом с ним его донсэн, но такое случается все реже и реже. Потом Чонгуку открывается его смех. Задорный, звонкий, настоящий и такой заразительный, что просто глядя на своего смеющегося хена Чонгук расплывается в глупой влюбленной улыбке и начинает смеяться вместе с ним, часто даже не понимая, из-за чего все веселье. Но Чимину смешно, Чонгуку от этого хорошо, а все остальное неважно. А потом это все дополняется прикосновениями, и от этого Чонгук едва ли не седеет в свои двадцать с грустным хвостиком. Поначалу были лишь похлопывания по спине и поглаживания по руке, а потом как-то вдруг во время просмотра кино с ноутбука в общаге младшего Чимин стек по спинке кровати и устроил свою голову у Чонгука на плече. Рука у Чонгука в тот день почти отмерла, но он так и не решился шевельнуть ею до конца фильма. А потом это случалось все чаще: шея, запястья, пальцы, волосы, живот, бедра — Чимин касался всего, чего мог, и каждый раз это выходило так естественно, что Чонгуку почти было обидно. Ни одного неловкого прикосновения, из-за которого они обоюдно замерли бы, вперившись друг в друга стеклянными глазами, чувствуя кожей не просто искры, а высоковольтные электрические разряды. Нет, разряды шарахали исключительно в одностороннем порядке: пока Чимин абсолютно дружеским жестом поглаживал Чонгука по задней части шеи или похлопывал по бедру в опасной близости от самой важной части тела у любого мужчины, у того каждый раз сердце из груди норовило выпрыгнуть и мурашки возбуждения сбегались к низу живота. Но, так или иначе, Чимин расцветает и раскрепощается, и это значит, что Чонгук действует в правильном направлении. С того дня, как он допустил мысль о том, что его любовь — а к тому времени это была уже прочно укоренившаяся и заполонившая все его капризное сердце любовь, — может быть взаимна, он решил приложить столько усилий к покорению Чимина, сколько не прикладывал даже при поступлении в университет. Он старался оставаться собранным и внимательным при каждой встрече, запоминал каждое слово, оброненное старшим, узнавал о его предпочтениях и, как когда-то давно и обещал, не скупился на подарки и угощения. Выстроив график подработки в магазине так, чтобы освободить вечера понедельника и четверга, он вернулся к своим регулярным подвозам Чимина с тренировок, на этот раз даже не делая вид, что приезжает за братом, который, к слову, все чаще отказывался, предпочитая вместо этого прогуляться с Суджи. Чимин же, напротив, все реже спешил в общагу, и они много катались по городу или заезжали куда-нибудь перекусить. После экзаменов времени прибавилось, и Чонгук стал брать полные смены в магазине, не забывая при этом фотографировать для разных конкурсов и своего личного портфолио. И за все это время он ни разу не оставил Чимина без пожелания хорошего дня и доброй ночи перед сном, а также взял за привычку осыпать того комплиментами при каждом удобном случае. А таких было очень много. Поначалу Чимин смущался жутко и хлопал его по плечу, осаждая, но со временем оттаял, научился принимать комплименты, как если бы действительно стал верить в сказанное. Может, и верил, как знать. В любом случае, Чонгук считал это своей маленькой победой. Одной из. Чонгук улыбается своим мыслям и, так и сидя у холодильника с напитками в углу магазина, достает телефон. «Увидимся вечером?» Он отправляет сообщение, тут же мысленно упрекая себя за то, что так и не научился говорить прямо о своих чувствах. Ведь хотел сначала написать откровенно, что просто соскучился. Он не успевает дождаться ответа, как на дверях звякает колокольчик, уведомляющий о приходе посетителя. Чонгук интуитивно поворачивается в ту сторону и забывает, как дышать, когда видит направляющегося прямо к нему Чимина в легких голубых джинсах и обычной белой футболке. На его губах — улыбка, а на носу — черные авиаторы, которые он уже через мгновение поднимает на макушку, зачесывая ими волосы. Чонгук вскакивает, когда Чимин уже стоит прямо возле него, и отряхивает руки о джинсы. — Обязательно, — кивает старший и покручивает телефоном в руке с открытым в нем диалогом. Чонгук хлопает глазами, в очередной раз умирая от того, насколько прекрасен Пак Чимин, а потом выдыхает: — Ты… почему здесь, хен? — Я соскучился и решил дождаться с тобой конца смены, — пожимает тот плечами, а потом тянется через Чонгука к открытому холодильнику за его спиной и подхватывает свой любимый лимонад в жестянке. Немного не рассчитав расстояние, он заваливается вперед и, когда Чонгук машинально обхватывает его рукой за талию, поднимает на младшего хитрый взгляд и произносит: — Упс. Чонгук, убедившись что старший твердо стоит на ногах, выхватывает банку из его рук и, отходя боком на пару безопасных шагов, говорит хрипло: — Я заплачу. Чимин закатывает глаза, но не спорит — знает, что бесполезно. А может, просто позволяет Чонгуку за ним ухаживать. — Чонгуки, кстати, ты ведь не работаешь в эти выходные? — Хотел взять субботу, — признается Чонгук, выгоняя кассира из-за кассы, и самостоятельно пробивая лимонад. — А что? Есть предложения? — Есть, — туманно отвечает Чимин, засунув руки в карманы. Чонгук задерживается взглядом на натянувшейся ткани в районе этих несчастных карманов, слишком очевидно сглатывает и, расплатившись своей картой, отвечает: — Значит, не работаю. — Отлично, потому что я уже взял билеты, — Чимин принимает у младшего лимонад, открывает его и делает несколько больших глотков, запрокидывая голову и выставляя шею с гуляющим кадыком на обозрение истекающего слюнями Чонгука. До него сейчас информация доходит с трудом — то ли из-за жары, то ли из-за более очевидных вещей, — но все же доходит, и он отмирает: — Билеты? На что? Закончив пить и слизнув остатки сладкой газировки с губ, Чимин радостно объявляет: — Не «на что», а «куда». Готовься, Чонгуки, мы едем в Пусан! * Ожидания, разбивающиеся о реальность, практически всегда отдают горьким привкусом разочарования и обрушенных надежд. Однако порой даже для самого романтичного мечтателя находится человек, который превосходит все его нелепые ожидания и преподносит в подарок реальность, сравнимую только с самой дерзкой и невероятной мечтой. Лежа на теплом, прогретом за день песке и рассматривая все еще темное небо над головой, Чонгук думает о том, что мечтать — это все-таки удел сильных. Потому что если ты продолжаешь мечтать, несмотря на тьму разбитых надежд и неосуществившихся планов, то ты уже на порядок сильнее тех мечтателей, что сложили крылья после первой неудачи. Мечтать ведь не значит бездействовать. Мечтать — это как верить, только с легким флером самой безобидной наивности. — Нашел, — говорит запыхавшийся Чимин, подбегая и падая коленями на песок прямо возле Чонгука. Тот присаживается тут же, скрещивая ноги перед собой, и Чимин протягивает ему спичечный коробок. Чонгук принимает его, достает спичку и, не сомневаясь ни на секунду, чиркает ею, чтобы уже через мгновение зажечь два бумажных фонарика. Чимин, что сидит совсем рядом и не может скрыть радостную улыбку, взбудораженный, переполненный эмоциями, до искр на кончиках пальцев счастливый и красивый, крепко держит свой фонарь и с улыбкой рассматривает надпись на нем. — Ты точно не подсматривал, что я написал? — вдруг хмурясь, спрашивает он. — Точно, — усмехается Чонгук. — Готов? Чимин кивает, и они оба встают на ноги. — Раз, два… — начинает Чонгук. — Три, — подхватывает Чимин, и они отпускают фонари. Те взмывают в воздух. Предрассветное небо их принимает с лаской, как блудных детей, наконец решивших вернуться домой, и Чонгук, чувствуя непередаваемое облегчение в груди, переводит взгляд на Чимина, словно желая убедиться, что это все не сон. Лоб и кончик носа Чимина украшают теплые отблики желтого света отдаляющихся фонариков, уносящих в небо их сокровенные желания. Его волосы, убранные очками, немного завились от морского воздуха. Чонгук выдыхает судорожно, не в силах контролировать свои чувства, и говорит тихо: — Ты потрясающе красивый. Самый красивый из всех людей, что мне встречались. Чимин переводит на него удивленный взгляд, но не вспыхивает, как бывало ранее, а лишь немного смущается и смотрит тепло-тепло. Чонгук поднимает руку и осторожно, почти неосязаемо, касается пальцами его трогательно порозовевшей щеки. Сердце его колотится, как в последний раз. — Чонгуки, — выдыхает Чимин и льнет к прикосновению, прикрывая глаза. Доверившись. — Хен, — пересевшим голосом обращается к нему Чонгук, и тот открывает глаза, внимая, — я могу тебя поцеловать? Чимин переводит взгляд на его губы, коротко облизывается и, возвращаясь к глазами, смотрит с такой нежностью, что Чонгук все понимает и без слов, хотя они вскоре звучат: — Можешь, Чонгуки. Давно уже можешь. Он не знает, кто к кому потянулся первым. И не знает, сколько длился поцелуй. Но он помнит эту теплую мягкость, вкусив которую однажды, он уже точно знает, что будет не в силах отказаться от нее впредь. Чимин, рвано выдохнув через нос, первым отстраняется, заглядывая в глаза с легкой тревогой. — Все… в порядке? — напряженно спрашивает Чимин у слишком долго молчащего Чонгука, и тот, не в силах контролировать свои эмоции и неспособный вымолвить ни слова, лишь сдержанно кивает. Спустя еще какие-то бесконечно долгие секунды, он наконец возвращается в реальность и, разглядывая успевшего загнаться Чимина, осторожно притягивает его к себе и, обняв бережно, шепчет на ухо: — Прости. Ничего не мог поделать с собой — мир в самом деле как будто остановился. Чимин выдыхает, расслабляясь, и обнимает его в ответ. Вскоре из-за горизонта начинает лениво выползать солнце, и они располагаются на песке, занимая удобное для наблюдений положение. Чонгук, не в силах оторваться от теплого хена, обнимает его поперек живота и устраивает свой подбородок на его плече, вдыхая любимый легкий аромат цветов. Где-то в небе растворяются две точки — последнее доказательство того, что их мечты были услышаны, — и небо на горизонте начинает окрашиваться из бледно-голубого в розовато-оранжевый. Вдоль кромки воды пробегает мужчина, здоровый образ жизни которого диктует, похоже, тотальное отсутствие сна. Где-то вдалеке лает собака. — Знаешь, — говорит Чимин, — а я ведь тогда поехал за тобой в Пусан. Чонгук целует его в плечо. — Знаю, — отвечает он. — Вот как? — Хосок-хен рассказал. Чимин усмехается, а затем переводит взгляд на розовеющее небо, и говорит: — Спасибо, Чонгуки. — За что? — За то, что дождался. Чонгук стискивает его крепко-крепко, пока Чимин не начинает кряхтеть. — Ты мне ребра сломаешь, глупый, — смеется он. И тот первый рассвет, который они встречают вместе, по красоте своей превосходит все ожидания.