Без выбора

- Сектор B, Траст, цель у границы видимости. - - Принял, База. - - Расчетное время — сорок секунд. - - Принято. - Динамик затихает с легким шипением, которое неприятно режет слух. Потом становится лучше. Тишина. Почти абсолютная. Жаль только чужой голос больше не слышно. Лишь где-то внизу продолжает кипеть жизнью ночной город, уродливый в своих спешке и лицемерии. Леви встряхивает копной иссиня-черных волос, чуть прищуривается. Зрение слегка плывет из-за часового напряжения, но это мелочь. Вдох. Выдох. Снова приник глазом к окуляру винтовки, дыхание инстинктивно задерживается, замедляется. Леви будто впадает в то свое состояние, которое любит. Состояние полного, монолитного спокойствия. Цель, молодой мужчина, внешне можно дать не больше тридцати. Копна золотых волос. Кажется, голубые глаза. Опрятность и стиль одежды режет узнаванием глаза. Рядом бежит девочка. Ребенок. Не больше шести лет навскидку. Такие же волосы, глаза те же, лишь черты лица тоньше. Она обещает вырасти в красивую особу. Мужчина держит хрупкую ладошку и улыбается. И есть в этой улыбке что-то настолько родное, знакомое, что рука невольно подрагивает. Вот пара делает еще один шаг, пересекая нижнюю черту перекрестья прицела. Момент идеален, но палец будто примерз, перестал ощущаться частью тела. Выстрел не гремит. Леви прирос к месту, дрогнув всем телом лишь тогда, когда с далекой Базы донесся знакомый голос, сейчас холодный и чужой, как никогда в жизни. - Траст, ответьте. Цель устранена? - Леви молчит. Сейчас выйти на связь особенно сложно. Чувствуется тот надрыв, пересекая который вернуться уже будет невозможно. - Траст, ответьте. Миссия выполнена? - Молчание. Наверное, сейчас там, в здании связи и наведения, тоже гробовая тишина. А возможно, слышно потрескивание микрофона, будто треск погребального костра с завыванием ветра. Обычно за игнорирование приказов ответить или доложить обстановку следует жесткий выговор. Леви знает, что ему этого можно не бояться. Даже в докладе указано не будет. Как и то, что после он не будет выходить на связь минут пять. Решение принято, убийство — это тоже выбор. Снова глаза ложатся на прицел, руки прихватывают корпус винтовки крепче, будто в надежде на понимание. Мужчина и девочка замирают на месте возле ларька с мороженным, малышка что-то весело щебечет судя по движущимся губам. Дергает мужчину за штанину и пальчиком указывает на вывеску. Цель тоже смотрит. И улыбается. Продолжает улыбаться. Чуть ерошит волосы на голове малютки. Леви наблюдает за этим не мигая, впитывая каждую эмоцию, запоминая весь момент в целом. Голова мужчины оказывается в перекрестье прицела, даже, скорее, чуть ниже, с помаркой на легкий ветер и расстояние. Вдох. Дыхание пресекается, замирает, в запасе остается секунд 10. Времени остается на столько, на сколько хватит кислорода в легких. Еще пара секунд промедления, оттягивания момента. Руки не дрожат, они подобны безжизненному камню зданий вокруг. Глаза раскрыты широко, даже ресницы не дрожат в попытке моргнуть. Палец машинально давит на курок, работы мозга здесь нет, чистый рефлекс. Выстрел. Винтовка болезненной отдачей впивается в плечо, чуть дергает назад, будто хочет согнуть пополам под своим грузом. По ушам бьет приглушенный звук выстрела. В нос ударяет терпкий, на грани различимого, запах гари и пороха. А еще ветра, что быстро уносит ароматы людского оружия и низости прочь. Глаз, непроизвольно моргнувший, теперь возвращается к картинке в окуляре. Сделано чисто. Цель уже давно упала на асфальт, кровяная дорожка возле него проведена филигранно и выверено. Только вот рядом все еще есть ребенок. Девочка, кажется, только сейчас начала осознавать. Леви не нужно стоять рядом, чтобы чувствовать ее боль, страх... А после и отчаяние. До крыши его высотки доносится протяжный, на одной ноте, детский крик, очень скоро перерастающий в рыдания. Это страшно. Жутко. - База, это Траст. Цель устранена. Оставляю позиции через пять минут, нужно замести следы. - Голос сух и профессионален. Надлома нет, и это хорошо, что тело не подвело. Никто его не спросит за отсутствие. Никто его не спросит, даже зная, что заметать нечего, ведь порядок Леви соблюдает везде и во всем. Связь отключена, теперь в наушнике нет даже шипения. Он нем и глух, и это хорошо. Можно не переживать, что кто-то услышит. В горле зарождается крик. Лютый, отчаянный и болезненный крик на грани слышимости. Леви давится им, стискивает зубы, опускает винтовку на каменную крышу, все еще не поднимаясь даже на колени. Вплетает пальцы рук в волосы. Слышится нечто среднее между хрипом и болезненным выдохом, который позже перерастает во всхлип. Крика нет. Нельзя. Держаться. Дыхание, до этого предельно ровное, сбивается, глупо частит сердце, судорожно ударяясь о ребра, будто желая пробить их. Ветер воет сильнее, налетает порывом, срывая с лица испарину. И слезы. - Бля... - Слово едва различимо за дрогнувшими плечами и головой, что уперлась в парапет многоэтажки. По телу проходит озноб вместе с дрожью, спина дергается, будто от удара. Говорят, что сначала человек убивает что-то в себе, потом он начинает убивать других. И Леви полностью согласен. Вот только почему, если он мертв внутри, ему все еще больно? Как так вышло? Где произошел сбой? Приступ жалости к себе и сожаления о ситуации в целом проходит быстро, гораздо быстрее, чем должен был быть. Чем он обязан был быть. Как только чувство вины выжигает мозг до полной апатии, включается автопилот. Леви двигается точно, каждое движение последовательно и правильно. Винтовка быстро разбирается, а после скрывается в чехле. Отход был принят через пожарную лестницу, связь включена. - База, это Траст. Выдвигаюсь в сектор C. - - Принято, машина будет ждать. - Голос в динамике затухает, и снова возвращаются мысли. Апатия не означает отсутствие боли. Даже, скорее, напротив. Путь обратно, до Базового сектора, проходит быстро, будто спичка прогорает. Машина едет недолго, столько же, сколько и обычно. Леви спокоен и холоден, как и всегда. Ничего не говорит о том, что этот день необычен. Только вот до сих пор раненая душа воет зверем и терзает стенки разума. День закончился, поэтому, сдав оружие и отправившись в свою комнату, Леви не удивляется, увидев на пороге Эрвина. Даже материальность Смита не спасает от припадочных мыслей. От образов крови, осколков костей и ошметков мозга. Они молчат, видимо, осознавая все вместе. Дверь открывается и закрывается на ключ в полнейшей тишине. И Эрвин тут же сдавливает плечи руками, притягивает к себе, укрывает на груди, будто желая оградить от тяжести мира. Как же это плохо. Особенно те утешения, мягкие и нежные слова, что буквально льются из него. Хлопок раздается в воздухе новым выстрелом. На скуле Смита алеет сильная, хлесткая пощечина, которая приобретает форму и размеры узкой ладони Леви. И, кажется, она светится в полумраке комнаты подобно недавно пролитой крови на асфальте. - Хватит. Это ничего не изменит. - Слова жесткие, даже более болезненные, чем пощечина. Они подобны кнуту, что со свистом рассекает пространство и вспарывает кожу на спине. Эрвин все еще инстинктивно держится за обожженную ударом скулу, его голубые, до невозможности чистые, глаза сейчас горят жидким пламенем. Это что-то на грани разумного. - А что изменит все это? - И ответ знаком им уже очень, очень давно. Почти с того момента, как они встретились здесь, утопая в Аду. Лишь забытье помогает им двоим оставаться людьми хотя бы в уголке сознания. Леви срывается первым. Расстояние между ними уже нет. То, что происходит, назвать поцелуем нельзя. Это сильные, до крови, укусы, борьба сплетенных между собой языков, почти звериное рычание и вплетенные в волосы пальцы, что оттягивают голову сильнее и сильнее. Одежда, одна пахнет строгим парфюмом и бумагами, а другая пылью, порохом и ветром, почти трещит по швам, как только они вслепую, сбивая углы и мебель, добираются до кровати. Падение выбивает из груди Леви тихий выдох вместе со всем воздухом. Сверху приземляется Эрвин, придавливает своим телом, буквально окружает собой и своим запахом, что хоть на мгновение вытесняет из разума запах крови. Они оба задыхаются от боли друг друга, тянут ее на себя, подобно одеялу, лишь бы избавить от нее партнера. Ткань поддается нехотя, но очень скоро вся одежда остается где-то в стороне, на периферии сознания. Они наги и открыты друг перед другом, чем сразу же и пользуются. Леви судорожно цепляется пальцами за чужие плечи, впивается короткими ногтями до красных лунок на чужой коже и синяков. Эрвин прикусывает шею и рычит на грани различимого, втягивая носом знакомый запах не менее знакомого тела. Обычное желание плоти смешивается с другим, более тонким и чувственным желанием. Забыться и подарить забытье. Сейчас этого так хочется, буквально до рези в глазах, что на прелюдии времени просто нет. Леви силой отрывает Эрвина от своего плеча, чувствуя жжение и понимая, что на губах и зубах Смита осталась его кровь. Голубые глаза сейчас мутны и полуразумны, затемнены не только звериным желанием, но и частичкой безумия. - Выеби уже меня, Эр~рвин! - Хриплая речь в самом конце срывается на протяжное рычание, Леви чувствует, как накатывает не только возбуждение, но еще и туманная пелена, так им любимая в последнее время. Стон Эрвина отдается дрожью по телу, а его умелые руки уже тянутся под подушку и нащупывают знакомую круглую баночку и новый презерватив. Смазка холодная, как и покрывала до этого, поэтому Леви судорожно сжимается, пресс выступает отчетливее, когда Эрвин тянет руку ниже и утыкается в тугое кольцо мышц. Еще один поцелуй-укус. На губах застыл терпкий металлический вкус крови друг друга. Эрвин бескомпромиссно давит пальцами, раскрывая Леви для себя и смотря на раскинутые в стороны тонкие, жилистые ноги, которые начинает бить легкая дрожь. Они оба выдыхают в унисон, Леви дергается ниже, подставляясь и самостоятельно насаживаясь на пальцы, которые резко и чуть грубовато движутся внутри. Эрвин плывет, проходясь языком по оставленной на шее кровавой отметке и тут же впиваясь чуть ниже. Леви шипит, как дикий кот, раскрываясь сильнее. Тело буквально сгорает в огне, а забытье и удовольствие вместе за ручку подходят так близко, что на миг пропадает зрение. Поняв, что времени все меньше, Эрвин вытаскивает пальцы и снова окунает их в баночку, второй рукой вскрывая презерватив. Раскатывает резинку по члену, смазывает себя дополнительно и слитным, сильным и размашистым движением входит чуть больше чем до половины. Леви выгибает дугой, легкая боль мешается с такой острой степенью удовольствия, что с губ срывается вскрик. Леви тут же тянется вниз, чтобы побыстрее снять напряжение. Вот только Эрвин почти сразу же перехватывает его, заводит руки наверх и держит. Тело под ним дрожит так сильно, а напряжение так велико, что трезвую голову держать просто невыносимо. Хочется сорваться и грубо, с острасткой, вмять Леви в кровать, слушая стоны вместе с криками и пьянящими мольбами. - Эрв... - Очередная просьба-приказ обрывается жестким поцелуем, стон растворяется в нем подобно времени вокруг них сейчас. Теперь власть в руках лишь у одного из них, и подобный обмен - то, что привычно для них. Движение начинается медленно, Эрвин будто нарочно дразнит не только возбуждение Леви, но и свое собственное. Все тело поджимается в почти полном экстазе, когда член проезжается особенно глубоко и сильно, так приятно растягивая изнутри. Леви стонет сквозь прикушенные губы, подается вверх почти всем телом, прогибаясь в спине. Эрвину буквально срывает крышу. Движения из медленных, с налетом аккуратности, становятся широкими и грубыми. Чужие руки, сжатые в маленькие кулаки, все еще прижаты к подушке над головой. До рези в глазах сводит пах, все кончается буквально через пару-тройку сильных толчков. Их стоны сливаются воедино, набирают силу, оглушают их самих же. Эрвин, пребывая в сладостной оргазмической слабости, валится на бок, выскальзывая из Леви и прижимая его к себе. Комната, до этого кажущаяся ледяной, теперь словно растоплена их совместным жаром. Какое-то время они лежат и приходят в себя, ноги самостоятельно переплетаются между собой. - Леви... - Молчание. - Леви, я... - Еще одна попытка обходит удачу лесом. - Леви, там... - - Там я убил человека. Еще раз. - Пусть отклик и получен, это явно не то, что хотел услышать Эрвин. Снова тишина. - Эрвин, я увидел в нем тебя. Такие же волосы, те же потрясающие глаза и стиль одежды. С ним была дочь, буквально копия. Я... Я выстрелил. И увидел помимо тебя еще и себя. Ты слышал, как отчаянно могут кричать от боли дети?.. - Руки на груди сжались сильнее, будто даря утешение. - Я чувствую себя мразью... Даже то, что он торговал оружием, наркотой и открывал бордели, а мы работаем на Государство, не умаляет всего этого. Я убиваю людей и лишаю спокойствия и радости их ни в чем не повинных близких. Та девочка... Она же не выбирала, в чьей семье родиться. И в итоге поплатилась даже больше, чем собственный отец. Он хоть помер, а она будет жить с этим дальше. - Снова тишина. Кажется, Леви нужно было выговориться уже давно. - Я не считаю тебя монстром, Леви. - Судя по хриплому смешку попытка не удалась. - Сам посуди, стал бы черствый, бездушный монстр убиваться по осиротевшей дочери наркобарона? Нет, я так не думаю. Леви, ты человечнее всех, кого я видел. Несмотря на то, что ты убиваешь, в тебе жива душа. Вот здесь. - И рука мягко, почти нежно касается левой части чужой груди, где под тонкой кожей все еще бьется живое и трепетное сердце. Снова наступает тишина на какое-то время. А потом Леви по щелчку пальцев меняет тему. - Если мне все-таки суждено умереть, то я знаю, как хочу это сделать... И я точно хочу умереть в одиночестве, разделив свою смерть лишь со своим убийцей. Хочу, чтобы меня убили... Это правильно... Жестоко, мрачно, страшно, но правильно… Чертовски правильно, Эрвин, потому что я все еще чудовище... - Кажется, Эрвин захотел что-то вставить, но Леви не дал ему даже начать. - Потому что я неправильное чудовище, как ты и сказал. Мне будет проще умереть одному в луже собственной крови, чем смотреть за тем, как печально на меня будет смотреть кто-то родной и близкий. Это эгоистичное желание, которое я полностью осознаю. - Тишина разбивается о стекла небольшой комнаты. - Знаешь, я то же самое могу сказать о себе. Так было бы проще. Умереть в одиночестве, понимая, что помнить тебя будут не прикованным к постели умирающим, а любимым человеком. Но еще я знаю, что сейчас ни ты, ни я умирать не планировали. Выкинь это из головы. Еще успеется. - И Леви хмыкает в своей излюбленной манере, притираясь спиной к груди. А Эрвин думает о том, что завтра, скорее всего, снова отправит Леви убивать по приказу сверху. Потому что выбора нет ни у кого из них.