Черемша

- черемша! Черемша. Вот как она меня называет. Первое время было обидно, и вообще, почему ЧЕРЕМША? Черемша — это чёртов дикий чеснок! Но сейчас мне даже странно, если она вдруг назовёт моё имя. Кажется, оно больше не имеет значения (да и раньше-то тоже особо ничего не значило, так что-то типа клички для пёсика, но в кличках, как правило, и то больше смысла). Юна качается на качелях в глубине старого парка у школы. У неё чертовски длинные ноги и глаза огромные, как у оленёнка, и, если честно, в них можно тонуть часами, а это один из моих любимых видов самоистязания или же наоборот самоудовлетворения. - у тебя вроде сейчас геометрия должна быть, балбеска, - достаю из кармана школьного пиджака леденец и не спеша разворачиваю прозрачную обёртку. Раньше из этого кармана обычно появлялись сигареты, но за свои недолгие и очень ВЕСЁЛЫЕ восемнадцать лет я успела как подружиться, так и завязать с пагубной привычкой (а ещё выкинуть из головы мальчиков всякую ерунду). Одумалась, можно сказать. - и что? - брюнетка только сильнее начинает раскачиваться, - геометрия — геометрией, а мне гулять хочется. Ты вон тоже, смотрю, не особо на уроки спешишь, - хитро улыбается. - мне ко второму, в добавок, не тебе ли потом понадобится тащиться на дополнительные к этому маразматику…впрочем, это ведь не так неважно, как качели, да, балбеска? - последнее слово растягиваю так, словно оно мягкая карамель в подтаявшем твиксе. Я не из тех, кто врёт. Мне действительно ко второму уроку, и мне действительно немного (ахах, «немного», м-да, совсем «ЧУТЬ-ЧУТЬ») нравится Шин и издеваться мне нравится над младшей, хотя это издевательством назвать сложно (но чуточку всё-таки можно). А Юна всё качается. Вокруг опадают листья, и в воздухе стоит тёплый запах осени и пыли, а качели двигаются вперёд-назад. - эх, черемша-черемша, - школьница громко вздыхает и останавливается, - ты ведь к двадцати годам такими темпами в бабку превратишься…бухтишь и бухтишь, а вокруг столько всего хорошего происходит. - например, - леденец проскальзывает от одной щеки к другой. Люблю наблюдать за тем, как этот оленёнок думает. Вижу, как младшая старательно подбирает слова, чтобы мне тоже было понятно, о чём она собирается говорить, потому что я не так хорошо улавливаю ход её мыслей. Мысли Юны — снежинки, они все на оду тему, но они все неповторимы и настолько разные, что потом приходиться самой долго фильтровать то, что услышала. - например, - она поднялась с качели, - сегодня шестое октября, - пожала плечами. - и? - и…и сегодня праздник, сегодня день любителей ЧЕСНОКА, а я в восторге от чеснока, - немного нахмурившись, тихо проговорила и посмотрела прямо в глаза, - от одного дикого чеснока... Вот он — момент из-за которого сердце пропускает удар, щёки краснеют, а леденец превращается в маленькое съедобное, но острое стёклышко. В моём не очень прытко работающем по утрам мозгу пошёл процесс сопоставления фактов. Черемша — чеснок, она в восторге от чеснока, я нравлюсь Юне? ЧЕГО? - черемша…- подошла ближе. - погодь, - нервно хихикаю, - балбеска, ты на что намекаешь? - чёрт, черемша…- закатывает глаза, будто я что-то глупое у неё спросила, - ок, Рюджин…Шин Рюджин, ты мне нравишься. Ну а тут я окончательно поняла — приплыли. - будешь и дальше молчать, чесночок? - залезла ко мне в карман, где обычно лежат конфеты. О да, она давно поняла, что я неровно дышу к ней, она давно заметила и пыталась как-то намекнуть, одна я тупила почти полгода со своей тотально глупой установкой, что никому не могу понравиться. Брюнетка в моей манере разворачивает леденец и быстро кладёт его на язык. - в общем, сегодня после уроков я приглашаю тебя на свидание, мы пойдём в тот магазинчик на углу, где продают эти жуткие конфеты, а потом куда глядят глаза, - длинноногая ярко улыбается и, потрепав мои волосы, уходит по дорожке в сторону школы. Вообще, трепать волосы (да и нервы) — привилегия старших, если так можно сказать, но сейчас мне абсолютно всё-равно на эту дерзость(?). Ведь я оказалась для Юны черемшой. ЧЕРЕМШОЙ! Во всяком случае, думаю, хорошо быть чесноком для этой балбески.