juste l'art

Во вторник около 2 часов дня Музей наивного искусства был практически пуст, практически, только потому что в нём были мы. В помещении было до жути душно, и, кажется, никто не собирался его проветривать. Солнце било по лицу своими лучами, заставляя изредка морщиться, как только я поворачивала голову в сторону окна. Лицо Макрона, освещаемое с левой стороны, слегка насупленные брови и слегка поджатые губы — вид был крайне сосредоточенный. Вот уже минут 20 он стоял, практически не шевелясь, и смотрел в одну точку, точнее на одну из картин. — Ты пытаешься познать искусство или просверлить огромную дырку? — подходя ближе, и, закрывая палящее солнце, проникавшее с окна по левую сторону Эмма, спросила я. — Ника, клянусь, хоть застрели меня из ружья, а потом воскреси, я никогда не пойму ни одной картины из всех здесь присутствующих! — Да ладно, здесь не нужно понимать, здесь нужно видеть! А понимание приходит вслед. В каждой из них художник оставил послание, нужно быть тонкой натурой, чтоб его разглядеть. — Правду Оскар Уайльд писал: «Раскрыть людям себя и скрыть художника – вот к чему стремится искусство.» — Брось, Эмм! И к черту литературу, она здесь не при чём. Толстой писал, Бородинская битва была проиграна из-за того, что у Наполеона был насморк. Этих, как послушай, так и женщина декоративный пол, всякое искусство совершенно бесполезно и молодость — единственное богатство, которое стоит беречь. Я верю им столько же, сколько и политике. — А то есть? — Не верю вообще. — Не верить можно, когда в этом что-то смыслишь. А ну-ка, смыслишь ты что-то в политике? Боюсь, цветочек, что нет — А вот кое-что и смыслю. Он заинтересовано улыбнулся, и слегка поднял подбородок, давая понять, что ждёт объяснений. — Да хотя бы знаю, — я подошла к нему ближе и провела рукой от середины его груди до места, где завязывался галстук, тонкие пальцы уверенно пробирались к своей цели, отодвигая пиджак, Макрон заинтересованно наблюдал за моими движениями, и, кажется, ему нравилось, — как затащить президента в постель, — и затянула его резко, так что он невольно наклонился к моему лицу, чуть ли не врезаясь губами в мои. С минуту мы стояли на расстоянии критически близком, можно сказать его вообще не было. Он пытался испепелить меня взглядом, но в этот раз все его попытки были тщетны, к такому у меня давно выработался план контратак, истребляющих его самообладание, особенно я любила это делать в людных местах. — Игривое настроение? — сверкая искрящимися глазами и пошловато улыбаясь, спросил он. Дыхание учащенное, прерывистое. Я играла с огнём, но лишь оттого, что дым мне надоел. Очевидно, если бы мы были не в музее, я бы лежала уже на столе или на любой другой поверхности под его огромным телом. — Только не ври, что тебе это не нравится. Я отклонила голову в сторону и слегка приоткрыла рот, мгновение и я кусаю его мочку уха, а затем отстраняясь и бесстыдно смотрю прямо ему в глаза. Его такой поворот не то чтобы смутил, но скорее, за то, что мы все-таки находились в общественном месте (хоть оно было абсолютно безлюдным), он беспокоился больше, чем я. Томно дыша, он наклонился теперь к моему уху, и произнёс шёпотом: — Выбирай: либо остаёмся здесь и как ни в чём не бывало продолжаем рассматривать все эти картины, либо прямо сейчас едем в номер. — И что тогда? — спросила я с ухмылкой. — Нельзя такое говорить вслух. Мне бы жуть, как хотелось его тогда обломать, но на самом деле, я и сама достигла того состояния, в котором хотела его прямо там, в музее, и если вовремя не уехать, боюсь случилось бы что-то не очень приличное. С ним время было величиной, которой можно пренебречь: секунда он вызывает такси, ещё секунда мы вламываемся в номер, еле-еле удержавшись от того, чтобы прямо таки не трахнуться в лифте. Он прижимает меня к стене, я закидываю голову назад, он начинает заполнять мою шею поцелуями, в которых можно просто раствориться, как какао в молоке. Дальше всё, как в иллюзии, я ничего не помню, но точно знаю, что мне было хорошо. Судорожно и быстро я расстёгиваю пуговицы на его рубашке, он ловко снимает ремень с штанов, мою кофту, лифон и джинсы. Затем он кидает меня на кровать, продолжая целовать абсолютно каждый сантиметр моего тела, и входит. Сначало медлено, затем всё жестче и жестче, быстрее и быстрее. Секс с ним всегда был чем-то невероятным. Мало за мою жизнь было мужиков, способных на то, что вытворял в постели Макрон. И это тоже, безусловно, его возвышало над всеми, теми, кто пытался заполучить мое сердце. — Я в душ — вставая с кровати, и, снимая тугую резинку с волос, от которой порой до жути начинал болеть даже затылок, сказала я. — Я с тобой,— он тоже начал слезать с огромной кровати, попутно отметая в сторону одежду, разбросанную на постели. — Ну уж нет, Ромео, с тебя хватит. Душ с тобой — занятие непрактичное. — С каких это пор ты о таком заявляешь?) — Не дури голову. Вылет-то сегодня? — Да — Балда, — я сняла часы на своих руках и кинула ему на кровать, — собирай шмотки, французский ренессанс, я не намерена этим заниматься. Я захлопнула двери в ванную, и минут через 40 оттуда вышла, замотанная в халат, и с мокрыми, но безумно вкусно пахнущими волосами. Уже вечером мы сидели в самолёте. С ним, конечно, мне довелось познать «жизнь на чемоданах», которая до него присутствовала в моей повседневности дозированно, ибо летали мы много, оттого даже в зимнее время года на моём личике виднелся загар, а Бертран часто подшучивал насчёт солярия, я на это лишь посмеивалась — «пусть лучше считает, что я заятый посетитель парижских салонов, нежели каждую неделю летаю с президентом Франции на юг и сплю в одно койке там же…» — так я думала до поры до времени. "С возвращением в Париж, детка!" — так меня встречала радостная Бриджит, когда Макрон привез меня в дворец по ее же просьбе, которая понятия не имела, что своей улыбкой пробуждает во мне дикое чувство вины. Всякий раз, когда Макрон замечал резкую перемену в моем лице при таких обстоятельствах, то хлопал по плечу и невербально давал понять, мол "Брось, все хорошо". После чемпионата и хорватских страстей у главы Франции наступил загруженный рабочий период, хотя оттого количество наших встреч не изменилось, мы виделись все так же часто, как и в любой другой день — время на меня у него всегда было. Перемен особо никаких не было, хотя все же одна случилась. Бриджит стала совсем другой; всякий раз, когда я ее видела, вид у нее был такой уставший, но это она, видимо, пыталась исправить косметикой, что в принципе у нее более менее получалось. Улыбка была не то чтобы неискренняя, но ей словно очень тяжело давалось каждый раз ее выдавливать, хотя она этого хотела. Меня это беспокоило, и я часто спрашивала Эмма "что с ней?" "может что-то со здоровьем?" Но на это он всегда отвечал, что-то вроде "Не стоит тебе об этом беспокоиться, все в норме". Со временем я перестала в это лезть; не говорят— значит и не нужно знать. Хватало того, что я пролезла в их семью, знала много того, что знать нельзя, да и к тому же спала с президентом Франции, прежде всего женатым человеком, практически под носом у его супруги. Что касается, кстати говоря, меня : я без дела не сидела, возобновила свою творческую работу, часто пропадала в студии, а ещё стала чаще выбираться загород, к Бертрану. В один из таких дней, когда Макрон был вне Парижа и занимался государственными делами, я пребывала в гостях у Бертрана. Мы сидели в давно излюбленной мною беседке, укрытые пледом и с чашкой горячего чая и кофе, так как приближавшиеся холода давали о себе знать в виде мурашек на открытых участках тела и вздрагиваниям от холодного ветерка, вздымающего мои волосы, отчего я недовольна вздыхала и пыталась заправлять их обратно за воротник. — А вот и не правда, Кира Найтли была создана для этой роли! — Милая, Кира Найтли совсем не русской внешности, Анна Каренина точно не была бы такой, Вронский ещё куда не шло. Американский кинематограф делает прекрасную картинку, но без русского духа — Однако Россия никогда не сняла бы такого прекрасного фильма. — Ты преувеличиваешь. — Ничуть. Он отпил всё ещё горячий, чай, пар от которого доходил прямо до его лица, отчего оно было слегка красным. Смотря вдаль, он сказал: — Анной Карениной могла бы быть ты. — С чего это? — Детка, Анна Каренина — это искусство, а ты вполне заслуженно можешь считаться его воплощением. — Хаха, Бертран,право, ты говоришь иногда такие странные вещи. Он засмеялся, а потом повернулся ко мне: — Не финти, это тебе льстит, и ты прекрасно это знаешь — Вон как! Сам сказал — сам обвинил, ну дружочек, ты.... ! Он улыбнулся; ветерок, подув в нашу сторону, колыхнул его коротенькие кудри, и он сморщился, хлопая длинными ресницами. Поставив чашку, он обратился ко мне: — У меня ведь есть к тебе дело. Я свела брови и выпрямила спину, давая понять, что готова выслушать все, что он сейчас скажет. — Я ездил в Италию две недели назад по работе, удалось прихватить некоторые твои картины. Тамошние работодатели очень заинтересовались тобой и охотно изъявляли желание познакомиться. Я завтра лечу туда, что скажешь? — Насколько летишь? — На неделю. — Что ж, я впрочем буду очень рада. Почему бы и нет. — Тогда съезди за вещами и возвращайся, полетим вместе. Это все мне, конечно, стоило объяснить и рассказать Эмму, но телефон его был то ли выключен, то ли разряжен — дозвониться до него мне так и не удалось. Ну что ж, значит просто оставлю записку. "Макрон, я улетела в Италию с Бертраном, на неделю. Только попробуй думать, что я тебе изменяю! Только работа! Какие-то итальянские макароны во мне заинтересовались, нарисую пару картин — и обратно домой. Не скучай! Хотя можешь скучать. Купи кофе-машину к моему приезду! Люблю." На следующий день я стояла в аэропорту Венеции. Была здесь год назад, во времена академии, когда мы с классом ездили сюда на практику— чудные были времена. Мы поселились в домике на окраине города, он был не слишком большим, но очень красиво выглядел. Множество горшков с цветами висели на стенах дома, он находился на холме, расположение его было со стороны солнца, оттого восход и закат мы наблюдали совсем вблизи. Здесь пахло яблоками, а ещё было очень свежо, ибо каждый день включались шланги и поливали участок, кишащий разными растениями. Здесь мы с Бертраном, собственно, не только жили, но и работали. Хозяином дома был премилый дедуля лет 65 — друг одного из заказчиков картин, которые мы с Бертраном как раз таки и рисовали. Он принял нас очень гостеприимно, разговаривал по-английски с весьма заметным итальянским акцентом, очень любил пить чай и часто звал нас на балкончик, находящийся с правой стороны дома, и, несомненно, собирающий все солнечные лучи Венеции. Он любил наблюдать за тем, как я рисую, сидя в своём кресле-качалке. В первый же день, как только мы прибыли, к нам приехал тот самый заказчик и дал образцы и чёткое понятие того, что от нас требуется. Я, взяв портрет, как мне показалось, очень грустной, но оттого не менее красивой итальянки, пошла рисовать за дом — там было хорошее освещение, да и атмосфера располагающая. Во время того, как я работала, мой телефон начал вибрировать: звонил Макрон. — Ника, ты маленькая хитрая заноза! — Интересно в чей же задн…. — Всё-всё, неудачное сравнение. Почему не позвонила? — Хмм, я думала ты оценишь, как по мне записка даже романтичней. — Ты с Бертраном значит? — Да, он трахается лучше тебя! А еще прямо сейчас он сзади меня, и ждёт не дождётся, когда ты наконец сбросишь трубку! — Ника! — В чём дело, Эмм? Ты что ревнуешь?) — Имею право — А вот и не имеешь, дурак. Я не давала повода. — Ах Ника, ну, право, ты такая ещё молодая. Откуда нам знать, что будет в будущем, то есть я имею ввиду… — Ах вот оно что, ясно к чему ты клонишь. Думаешь временное развлечение? «Ошибка молодости» — поматрошу и брошу? Раньше ты об этом не заботился. Почему сейчас за это речь заходит? Молчишь?.. Ну оно, пожалуй, и правильно — давай-ка не забывать, что хоть мне и 18, но в голове то у меня по-больше все же, чем у других. О будущем ты говоришь? Нельзя ли, милый, о нём сейчас не думать? Будь в моменте и не стоит переживать — твоя любимая фраза. Не хочу больше об этом разговаривать — Ника… — Нет, не слова больше. Позвони завтра, когда это всё выветрится из твоей башки. Я отключилась. Странное было ощущение, не то, чтобы я разозлилась, скорее было грустно, что отчасти это являлось правдой. Думать об этом не хотелось, ибо мне все-таки предстояло закончить картину, так что кисти в руки — и за работу. Эту тему мы больше не затрагивали, хоть потом, конечно, одним днём и пришлось. Время в Италии проходило быстро, я чувствовала себя здесь на своём месте и очень хорошо, но домой, в родной и так мне запавший в душу Париж тянуло сильнее. Одним днём, когда Бертран отлучился в магазин живописи за лучшими итальянскими кисточками, а я рисовала пейзаж, хозяин дома — мистер Вацццаро (хотя он просто просил называть его Винсенте) предложил посидеть на балкончике. Я не могла отказать этому милому и такому добродушному человечку, так что отложила кисти и вышла к нему. Солнце уходило за горизонт, даря свои последние лучи, птицы иногда прилетали и садились прямо на бортик балкончика, давая понять, что совершенно нас не боятся и не прочь чем-нибудь подкрепиться, небо приобретало новые краски: оранжево-красный оттенок — значит завтра будет ветряно; мы сидели на плетённых из дерева креслах и пили клубничную воду со льдом и коньяком, искусно приготовленную Винсенте по-особому рецепту. Он разговаривал со мной не как с ребенком, но при этом не было никакого официоза, как будто мы с ним были родственниками. — Ты какая-то грустная, я заметил, отчего? — Ну вовсе нет. — Хэ-хэ, старика не проведёшь. Ну-ка расскажи, что тебя тревожит?) — Думаете меня что-то тревожит? — Полагаю, дитя. Молодёжь… вы так часто отчего-то волнуетесь, куда-то спешите, всё пытаетесь сорвать запретный плод, да при этом боитесь нарваться на неприятности. Думаете о чём-то, что настигнет вас ещё ой как не скоро. Пессимистичные все, так ведь оно у вас называется? Думаете: жизнь такая сложная, сколько в ней неприятностей, а что же будет дальше… Ну вот скажи, на кой оно вам так переживать за это? Ведь столько всего впереди у вас. Забегаете на последние главы, не прочитав предисловия…. Наслаждение — вот ваша обязанность, да-к ведь и ее то откладываете на потом… а потом-то никак не наступает. Сами знаете, чего достойны, но метите на что-то запредельное, далёкое от вас. Вот она, дитя, простая истинна: сейчас подумай про виноград, а в будущем уж пей вино. Не знаю, то ли знак судьбы в его словах, то ли просто совпаденье, однако то, что он сказал было как нельзя кстати. Я и сама это прекрасно понимала, но услышать от кого-то озвученные мысли, обитавшие в моей голове, хотя скорее находившиеся в состоянии «отшельника», то бишь мной отвергаемые, было просто необходимо. Солнце полностью село, и Винсенте, пожелав спокойной ночи, удалился. Этот дедуля дарил улыбку на лице, вместе с тем в силу своего опыта, глаголя порой такую страшную истину, однако делал он это так по-доброму и без капли ехидства и маразма, как это бывает часто у людей 60+, что звучало вовсе не так ужасающе. Бернард вернулся довольно поздно. Запыханный, уставший, оттого что поднимался на холм( а подниматься на него нужно было добрых минут 20), он нёс в руках коробку с масляными красками, и ещё что-то запечатанное в пакете, по всей видимости кисти. — Привет, итальяночка, обходила все магазины живописи сегодня? Завтра едем на шоппинг в Милан?))— спросила, смеясь, я. — Не дай бог. Клянусь, моя нервная система изнасилована итальянскими торгашами, а дыхательный аппарат — здешним климатом. Жара.. жуть.. — Хэ-хэ, прикупил то хоть что? Дай-ка, — и я выхватила из рук пачку красок, — Марко Полло! Ты не изменяешь традициям! Ба, а кисти то… матерь Божья, Бер, не смей говорить сколько ты за всё это отчеканил, я не люблю большие цифры. — Как скажешь, Фрида Калло — Не называй меня так. — Как изволишь, что это, от тебя коньяком пахнет? — Винсенте делал фирменный напиток, а ты олух, пропустил! Мы так мило общались, философствовал мне тут, истину пояснял. — Что же, обьяснил? — Да что объяснять, Бер! Я и так ее знаю, просто произнёс вслух то, что мне произнести сложно. Право, он такой милый, этот его акцент, хэ-хэ) — Да уж, — он посмеялся, а потом посмотрев на часы, свёл брови, — пойдём спать, Ника. Охота уже. Вот так как-то. Вчера в Париже, сегодня в Италии, а завтра, вероятно, буду есть спагетти и ждать звонка от Макрона! Нужно начинать воплощать принцип Винсенте в жизнь, да хотя бы потому, что от вина я не прочь…