Ничего не останется

— Знаешь, совершенно необязательно было ломать нос тому парню, — ухмыльнулся Каз, отпивая горькое пиво из высокой кружки. Японский язык в этой богом забытой американской глуши звучал как нечто экзотическое — вроде попугаев на Аляске или белых медведей в Африке, — однако Казу было плевать на то, как на него вдруг посмотрят люди. Он привык наслаждаться тем, что происходит здесь и сейчас, ведь, как известно, люди смертны. И часто — внезапно смертны. — Мы могли вовсе не приходить сюда, — ответила его спутница на таком же прекрасном японском. — Могли, — кивнул Каз, — но все же мы здесь. Это было максимально спонтанным и одновременно тщательно обдуманным решением. Вот они провели восемнадцать часов без малейшего движения на склоне безымянной горы, ожидая поставку из Мексики, а вот уже поворачивают в сторону ближайшего городка, в котором есть мало-мальски приличная пивная. (Надо ли говорить, что свою посылку они так и не дождались?) Так что повод выпить был — и при этом довольно приличный. То, что пиво оказалось единственного на всю округу сорта, по вкусу напоминало переработанную мочу и вызывало ужасную изжогу, уже другой вопрос. — Но все же мы здесь, — передразнила его Квайет, неопределенно указав рукой на обветшалые стены, мрачных после прошлой неудачной стычки работяг и равнодушного ко всему бармена, который даже не пытался делать вид, что подозрительно относится к странным гостям в такой же странной одежде. — Единственный плюс этого «здесь», Каз, это приличный прогноз погоды на ближайшую неделю. Без песчаных бурь, ядерных штормов и внезапного десанта прямиком из Внешнего Рая. Каз бросил скучающий взгляд на бормочущее в углу радио и аккуратно огладил бионической рукой спрятанный на бедре кинжал. Едва заметный жест, который, однако, прекрасно выдавал охватившую его в этот момент паранойю и нервозность. — Мне казалось, вы расстались с ним в прекрасных отношениях. Ревность подтачивала голос Каза, и Квайет негромко хмыкнула. — С ним — да. Но не с теми, кто прятался позади него. Да, они оба искренне ненавидели одного и того же человека, однако деталью, так тесно связавшей их, в итоге оказалась не ненависть. (И не любовь.) Практически незаметные в полутьме черные пятна-кляксы вокруг глаз быстро исчезли с лица Каза, побелевшие зрачки вернулись к своему привычному цвету, напряженные пальцы на кружке с пивом расслабились, а грудь вновь начала двигаться вверх и вниз, имитируя обычное человеческое дыхание. Каз считал себя крайне умелым в притворстве, однако бывали моменты, когда его чувства резко выходили из-под контроля. С появлением Квайет в его мертвой жизни эти вспышки стали происходить все реже и реже, и все было бы хорошо, если бы не одно «но». Квайет (как и прежде Оцелоту) нравилось провоцировать его практически по любому поводу. — Да уж, мы с тобой большие любители кусать руку, которая нас кормит, — притворно-небрежно ответил Каз и коснулся ладонью оголенного плеча Квайет, будто бы похлопывая. Внутри тут же вспыхнули искорки узнавания и радости. Их контакт кожи к коже напоминал то, что обычные люди назвали бы поцелуем и ударом одновременно, и Каз невольно вздрогнул из-за множества нахлынувших ощущений. (После восемнадцати часов вынужденной сенсорной депривации и двух литров гадкого пива — самое то для них обоих.) Квайет подняла на него взгляд и улыбнулась. — Мы? — ее голос был убаюкивающе мягким и спокойным, и Казу вдруг подумалось, что от умереть от снайперского выстрела под мотив колыбельной не так уж и плохо. Даже освежающе. — Тогда давай укусим их так, Каз, чтобы не осталось даже костей.