i was too young
16 марта 2022 г., 23:15
Шиён вдыхает свежий утренний воздух полной грудью.
Вокруг стоит нерасторопная тишина. Она сжимает ручку от чемодана покрепче и не торопится сдвинуться с места. Остановка пустая и выкрашенная в непривычный красный — Шиён морщится от того, каким ярким он сейчас кажется в свете лучей утреннего солнца. Шиён не помнит эту крышу такой.
Шиён не была здесь чертовски давно.
Она тяжеловато вздыхает и катит колесики своего чемодана дальше по тротуару. Оглядывается по сторонам, подмечая этот блок светлых одноэтажных и двухэтажных домиков. Они словно совершенно одинаковые по обе стороны дороги.
Шиён помнит город именно таким.
Только черепицу местами уже заменили; и она даже не уверена, что это все та же стандартная черепица. Стены каждого обделаны панелями. Шиён чувствует, что городок поднялся с колен. В воздухе буквально каждый атом кислорода дышит ощущением чего-то нового и надеждой.
Хочется вдохнуть этот запах поглубже.
Она проходит мимо, катит за собой чемодан. Так рано — это единственный звук, который наполняет её разум, кроме отдаленных шумов большой дороги и сигналов машин; чьих-то трезвонящих из открытых окон будильников и шелеста листвы вокруг.
В лёгких странное чувство дежавю, за спиной много тяжелых лет поисков, разочарований и удач, а в груди бесперебойное ощущение того, что она обрела и потеряла в своей жизни всё, что могла.
Доходит до перекрестка. На дороге пустынно. Шиён понимает, что приехала как раз в тот момент, когда на работу все ещё только просыпаются, но достаточно поздно, чтобы с криком уже поднялись совсем крошечные младенцы. Светофор мигает зелёным. Шиён смотрит прямо — дорога уходит вниз, открывает вид на встающее и греющее с каждой секундой всё больше и больше солнце. Дорога налево — сворачивает в парк, позади неё осталась трасса, а справа…
А справа то, от чего сердце сжимается в очередной раз, как в первый.
Она тяжело и полно вздыхает. Думает о том, что было бы неплохо… Но всё уже плохо. Шиён ни на что уже не надеется и надеется на всё одновременно. Она с минуту размышляет о том, какова вероятность, что ничего ещё не поздно? Что всё ещё впереди? Шиён не знает, но ей хочется верить и надеяться. Но верить и надеяться страшно.
Но хочется.
В неё что-то врезается.
Шиён отшатывается и смотрит вниз. На неё снизу вверх глядит взлохмаченная детская макушка с большими-большими хлопающими ресницами круглыми глазами. Макушка смотрит на неё несколько секунд, приоткрыв рот. У Шиён на губы невольно тянется улыбка.
— Прошу прощения? — говорит Шиён, пододвигая чемодан поближе к себе и ставя подле.
Макушка хлопает глазами ещё несколько раз, поправляет лямки рюкзака, а затем невероятно высоким и тихим-тихим голосом выдаёт:
— Пр-ростите, мэм, — шепчет макушка, едва выговаривая букву «р».
Шиён усмехается и ей отчего-то хочется погладить эту макушку по голове.
— Я не «мэм». Будь внимательнее, хорошо? — несколько снисходительно говорит она, улыбаясь. — Так и под машину можно выбежать.
Макушка начинает моргать ещё чаще, но затем коротко кивает.
— Хор-рошо, мэм.
Они с секунду смотрят друг на друга, и Шиён успевает подумать только о том, какими неестественно огромными и прекрасными могут быть глаза ребёнка — как ребёнок испаряется у неё из-под носа.
И убегает. Убегает вправо. Шиён смотрит вслед маленькой фигуре с нелепым розовым рюкзачком, который забавно подпрыгивает при каждом новом крошечном шаге.
Когда-то было время, когда Шиён бежала вправо с точно таким же рвением.
Сейчас Шиён готова идти только налево.
---
Пыльный трейлер практически не изменился с тех пор, как она последний раз его видела. Шиён потратила большую часть своих денег на то, чтобы выкупить его обратно и доплатить, чтобы тот подогнали в трейлер-парк. Она успокоила себя тем, что выкупить свой привычный — дешевле и разумнее, чем брать в аренду новый. Однако стоило ей зайти внутрь и вдохнуть запах пыли и воспоминаний, как в груди отчаянно закололо и все надежды на счастливое будущее рухнули. Она решила про себя, что всё это глупости и ей уже не пятнадцать лет, бросила чемодан и бухнулась на узкую кровать, стараясь не думать ни о чем и думая обо всём одновременно.---
Через пару дней Шиён снова натыкается на эту лохматую детскую макушку. Она замечает её, когда идёт домой, к своему трейлеру, через небольшой парк возле детской площадки. Шиён этот парк помнит очень хорошо. Когда она сама играла здесь, никаких площадок с защищенным прорезиненным покрытием ещё не было, горка была одна и ужасно металлическая, а в прятки они играли не за деревьями, а за кустами. Кустов было очень много. Сейчас всё совсем по-другому. Шиён ни о чём практически не думает, просто прогуливается по тропинке, наблюдает за уходящим солнцем и родителями с детьми, которые нашли себе в парке занятие по душе. Её преследует лишь какое-то слегка тоскливое чувство ностальгии и воспоминания о том, что всё изменилось. Что ничего уже не будет, как раньше. Шиён тоже — не будет, как раньше. И тогда она замечает её. Девочка сидит в песочнице, на самом деревянном краю, и пересыпает кристально чистый (Шиён такого в своём детстве не знала) песок из одного ведёрка в другое. И Шиён почему-то задается вопросом, почему эта девочка ни с кем не играет и не лепит никакие куличики? Просто пересыпает песок и всё. В груди вдруг появляется какое-то дикое желание подойти и спросить у неё об этом, но она знает, что её неправильно поймут крутящиеся вокруг родители. И тогда девочка смотрит на неё сама. Она всё такая же лохматая и смотрит всё такими же гигантскими глазами. Часто моргает. Застывает в моменте. А затем — улыбается. Шиён улыбается тоже и возвращается домой.---
Дома пусто и холодно. Шиён ёжится, заваривает лапшу в миске и кидает телефон к банке из-под консервов, чтобы посмотреть какой-нибудь сериал. Шиён сериалы не смотрела несколько лет.---
Шиён всё думает, что ей делать с этим несчастным заплаканным ребёнком на своих руках. На неё периодически косятся прохожие. Шиён знает, что город за эти годы довольно сильно вырос в населении. Шиён нашла информацию перед тем, как возвращаться. Но также Шиён знает, что их город всё еще недостаточно большой для того, чтобы никто о тебе ничего не знал. Поэтому Шиён заранее готовится к тому, что её вот-вот окликнет полиция или кто-нибудь вроде этого. Но пока эта лохматая макушка больше похожа на маленького заплаканного котенка, ей как-то немного без разницы, заберут её в полицию или нет. Шиён прекрасно помнит, как часто в детстве она оставалась одна. В слезах. В несправедливости и против всего мира. Шиён не хочет, чтобы кто-нибудь вроде этой макушки с большими глазами тоже оставался один. Поэтому она, кое-как, с переменным успехом игнорируя страх — ей приходится пойти направо — доносит девочку до дома и останавливается. Спрашивает тихонько: — Ты здесь живёшь? В ответ раздаётся невнятное и совершенно детское: — Д-да… — Хорошо. Шиён делает шаги по крыльцу. Поднимается по ступеням. Стучится в дверь. Никто не открывает. Она делает это снова и снова, но в ответ — тишина. Уже начинает придумывать сказки о том, где же мама или папа этого несчастного ребёнка, свалившегося с дерева всё в том же парке. Как она будет убеждать её в том, что всё хорошо? Шиён не имеет ни малейшего понятия. Её преследует ужасное чувство дежавю, словно она уже была здесь и знает, чей это дом. Но слева нет дерева. Деревья есть только за домом, на заднем дворе. Совсем не такие, какими она может их помнить. Детская макушка уже перестала трястись и горько хныкать ей в плечо. Шиён ребёнок на руках кажется безбожно тяжёлым и чересчур легким одновременно. Шиён стучит в дверь ещё раз. Ещё раз и до тех пор, пока… Пока у неё под ухом не разносится визг: — Мама! Девочка тут же сбрасывает свои крошечные ладошки с её шеи и спрыгивает на землю. Шиён не сопротивляется и в недоумении распахивает руки. Макушка вновь оказывается на земле и бежит куда-то к дороге. Шиён оборачивается. Внутри что-то подрывается и с грохотом падает вниз. — Гахён! Ты где была вообще? Господи… — Я была в пар-рке, мама! Я упала с дер-рева… Шиён видит, как женщина обнимает повисшую на ней, как коала, девочку. Шиён всё ждёт, когда она поднимет взгляд. Шиён… Шиён ждала слишком долго. И не была уверена, что дождется. Шиён даже не была уверена, хотела ли дождаться. Но сейчас она стоит, глупо, как самый настоящий ребёнок, хлопает глазами, повторяя себе — привиделось, показалось, не может быть, таких совпадений, не в этой жизни. — Ты не сильно ушиблась? — доносится с тротуара обеспокоенное. Шиён стоит на крыльце и не может сдвинуться с места. — Как ты упала с дерева? Почему ты здесь? Я искала тебя везде. — Я не ушиблась, мама! Меня донесла тётя. — Кто? — Мгм. Шиён видит, как девочка кивает в сторону дома. Шиён не знает, испариться ей или расплакаться. И когда её мама поднимает взгляд. Шиён кажется, что с дерева только что упала она сама. Она проглатывает ком в горле и думает, что лучшая защита — это нападение. — Здравствуй, Бора. Бора в ответ — застывает на тротуаре с ребёнком на руках. Со своим ребёнком. — Шиён?..---
— Так сколько Гахён лет?.. — Ей шесть. У Шиён холодеет всё тело. Она сидит за круглым белым столом, сложив неловко руки на коленках. Бора крутится на кухне. Кипит чайник. — Бора… — Ничего не говори, — отмахивается Бора несколько раздраженно. — Ничего не хочу слышать. Не надо. Я знаю. Я дура. — Ты не… — Я да, — колко перебивает Бора. — Скажу честно, это был, мягко говоря, не самый обдуманный поступок в моей жизни. Но я ни о чём не жалею. Теперь — точно нет. Бора не смотрит на неё и разливает чай по кружкам. Шиён чувствует себя здесь совершенно лишней. Она оглядывает дом. Не знает, чем ещё себя занять. Дом практически не изменился с тех пор, как она последний раз здесь была; вот там, над когда-то горевшим камином висят круглые дурацкие часы с двумя бьющимися в свой момент золотыми хвостиками. Лестница на второй этаж всё такая же, спиралью, круглая и опасная. Она не знает, чем ещё себя занять. Шиён даже думает о том, что тащить макушку — Гахён — до дома было плохой идеей. Но Шиён не могла по-другому. Думает о том, что приезжать — было плохой идеей. Но могла ли Шиён по-другому и здесь, она не знает. Бора стоит в считанных метрах от неё, совершенно взрослая, восстановившая свой дом, перекрасившаяся в нейтральный тёмный цвет, с совершенно уставшим видом, потускневшими глазами, с шестилетним ребёнком на руках, а Шиён смотрит на неё и думает только о том, какая же она красивая, красивая, красивая. Такая же красивая, как раньше. Шиён не знает, о чём она думала, когда возвращалась сюда. Шиён не знает, она — догадывается. — Бора. — М? Бора ставит блюдце на стол и кидает сверху пару печеньев. — Можно спросить? — Спрашивай. — А кто?.. — осекается. Шиён всё пытается уложить в своей голове. Когда Шиён видела Бору последний раз — она была младше на много лет, но такой же низкой, с разочарованным во всей жизни взглядом, в прекрасном нежно-розовом платье и на лице у неё плясали сотни огней выпускного. Шиён отчаянно хочется знать. Но пока Шиён знает только одно: это не её дело. Бора ставит кружки на стол и со вздохом почти падает на стул. Кладёт ладони на лоб и проводит рукой по волосам. Вздыхает снова. Глядит в сторону — за окно. За окном уже смеркается. Шиён неловко тянет к себе кружку и дует на кипяток чая. — Ты его не знаешь, — говорит Бора. — Мы познакомились в университете. Да, я умудрилась закончить университет. Я закончила старшую школу и уехала. А потом на втором курсе он отчислился и уехал тоже. Я знаю, что ты спросишь. Все спрашивают. Да, Гахён никогда его не видела. Шиён бы подавилась кипятком, да вот только даже отпить не успела. Она глядит на сложенные на столе ладони Боры и ей отчаянно хочется накрыть их своими. Но Бора не поймёт. Та Бора, из прошлого — она бы ещё поняла, посмотрела на неё, прошептала бы тихое «спасибо» и расплакалась. Шиён бы утешила её и сказала, что всё будет хорошо. Сейчас расплакаться хочет только Шиён. И ей никто не скажет, что всё будет хорошо.---
Шиён только опосля понимает, что она с заплаканной Гахён на руках пошла не направо. Она выходила из парка. Она пошла — только прямо.---
— У неё стресс. Пусть наслаждается. А то скоро ей в школу. У Шиён при слове «школа» внутри всё скручивается в маленькую спиральку и не хочет раскручиваться обратно. Она пришла во второй раз. Когда Бора проводила её из своего дома, практически ни о чём не спрашивая, Шиён за захлопнувшейся входной дверью ещё минуты две стояла и думала, что больше не вернётся. Когда Шиён шла до своего трейлера, она тоже думала о многом. Ей казалось, что всё вокруг изменилось так критически сильно, только вот она сама — ни капли. И одновременно с этим она была просто убеждена в том, что стала совершенно другим человеком. Однако сидело у неё внутри что-то странное, какое-то такое… скребущееся сладенькое чувство, словно напоминающее о чём-то, о чём она уже давно забыла и постоянно вспоминала одновременно. Шиён казалось тогда, что вся её жизнь — какая-то беспросветная глупость, и решение вернуться обратно — глупость в квадрате. Поэтому на следующий день она тоскливо потопала в супермаркет, чтобы совершенно случайно встретить там Бору и проводить её до дома. Шиён чувствовала себя так, словно заново обрела в жизни смысл, пока снова, как раньше, тащила до её дома тяжеленные пакеты с продуктами. (Она была уверена, что самое тяжёлое из всего списка — это две двухлитровые стеклянные банки морковного сока, который отчего-то нравился Гахён. Так ей сказала Бора. Шиён подумала, что теперь будет у себя в голове называть Гахён не макушкой, а морковкой, но не знала, приживется ли прозвище. Шиён ничего не знала.) И как она снова оказалась в том же доме с тем же составом людей — она не знала тоже. Шиён была уверена, что Бора не пригласит её в этот раз. У них с Борой было слишком много всего, благодаря чему она могла бы не. Шиён уходит в гостиную. Ей до мурашек в лёгких хочется плюхнуться на этот старый кожаный диван, проваленность которого она помнит до сих пор так хорошо. Он весь потёртый, уже не понятно — коричневый или какой, и Шиён видит даже оставшиеся цапки-царапки от кошки по страннейшей кличке Сода, которая когда-то была у Боры и очень Шиён не любила. Шиён эту кошку дурацкую любила всё равно. Шиён любила их обеих. Бора чем-то гремит на кухне, и Шиён не знает — ей тактично удалиться или напроситься на ужин? Ей отчаянно не хочется лишний раз напоминать Боре о самом факте своего существования. Но пока Бора её не прогоняет, она пользуется каждой возможностью до последнего. Но эта Бора — другая Бора. У Шиён чувство, словно они в последний раз виделись не сколько-то лет назад, а в прошлой жизни. — Почему ты вернулась? Голос Боры доносится с кухни и прерывает весь поток рассуждений. Шиён подходит к затухшему давно камину. — Мне захотелось, — отвечает Шиён. — Вернуться домой. Мне нужно было куда-то уйти. Поэтому я пришла сюда. — Решила начать всё сначала? Шиён ткнула пальцем в часовую стрелку и обернулась на Бору. — Скорее вернуться к истокам? Ведь надо же, чтобы всякому человеку хоть куда-нибудь можно было пойти. Шиён не увидела, но услышала, как Бора усмехнулась с кухни: — Цитируешь Достоевского? — говорит. — Ничего не меняется. — Удивлена, что ты знаешь, что это Достоевский. — Я не настолько глупая. — Я писала за тебя все эссе по литературе в школе. — И что! — восклицает Бора. Шиён слышит лязг посуды. — Это было давно и неправда. — Правда-правда, — посмеивается Шиён. — Я до сих пор помню, как тебя достала Остин. — Откуда я знала, что такое любовь. Мне было пятнадцать! Я даже не читала «Гордость и предубеждение»… — Зато я читала. — Вот ты и написала, что такое любовь. А я как не знала в пятнадцать, не знаю и до сих пор. Шиён стало грустно. Она тут же проглотила все язвительно-шуточные комментарии, вихрем цунами появившиеся и разросшиеся у неё в голове. Разносится ураган топота детских ног. Шиён оглядывается на коридор — в коридоре стоит взлохмаченная макушка Гахён. Она чуть поднимает свою маленькую голову вверх, склоняет вбок и смотрит на Шиён заинтересованно и несколько оценочно. Шиён еле держит внутри улыбку. Когда-то Бора посмотрела на неё точно так же. — Как тебя зовут, тётя? — доносится уверенный детский голосок. С кухни летит шиканье. — Гахён! Не тебя, а вас. Макушка склоняется ещё чуть в сторону, и тогда Шиён не сдерживается и фыркает со смеху. — Хор-рошо, мама, — говорит макушка. — Как вас зовут, тётя? Шиён зачем-то делает два шага вперёд, подходит к Гахён и садится на корточки. Макушка не опускает своей вздёрнутой вверх головы. — Меня зовут Шиён, — говорит она. — А тебя как зовут? — Меня зовут Гахён. — Приятно познакомиться, Гахён. Шиён тянет вперёд руку, и макушка наконец опускает свой крошечный подбородок и глядит на раскрытую ладонь. Шиён на секунду кажется, что она ничего не сделает. Вмиг накатывает неловкость и стыд. Но макушка поднимает голову обратно, кладёт ей в руку свою крошечную горячую детскую ладошку и трясёт пару раз. А затем с визгом убегает за диван. Шиён так пугается, что теряет равновесие и бухается задницей на деревянный пол. У неё в ушах секунду звенит. В дверях кухни появляется высунувшаяся обеспокоенная голова Боры. Шиён сидит на полу, упершись руками в тёплый паркет. Она пожимает плечами и чувствует, как начинает загораться от смущения лицо. — Останешься на ужин? — спрашивает Бора вместо того, чтобы подшутить над ней. Шиён думается, что лучше бы пошутила. Пылающие адским пламенем щеки такой вопрос делает ещё более раскаленными. Шиён тяжело сглатывает и зачем-то оборачивается. За диваном торчит лохматая макушка Гахён — та зыркает на неё своими большими-пребольшими глазами с тонной хитрости во взгляде. — Останусь. — Тогда хватит валяться на полу, — бросает Бора и скрывается за дверным косяком. — И носиться по дому! Шиён ничего не сделала, но последний комментарий заставляет её почувствовать себя так, словно она тоже чем-то напортачила вместе с макушкой. Шиён это чувство нравится намного больше прежнего.---
— Может… Шиён не удерживается и пинает носком тяжелого ботинка ступеньку крыльца. У входа слепит ярким тёплым светом ночной фонарь. Шиён видит краем глаза, как вокруг него скопилась куча мотыльков. Солнце уже садится, и кожу плеч под джинсовкой пробирает первый холодок. — М? — Может, мы… Куда-нибудь сходим? Бора застывает в дверях. Растерянность на её лице поселяет в душе Шиён смешинку и заставляет паниковать. — В смысле? — В прямом? — говорит Шиён. — Погулять. Можем сходить… Эм… Я не знаю, берег ещё жив? Пойдём, сходим, как раньше. Как мы мелкие ходили туда купаться. — Мы уже не дети, Шиён. — Так я и не говорю, что нам надо непременно вести себя, как дети. Можем просто сходить. Бора ничего не отвечает. — Ну так что? — Я… Не знаю, Шиён. Шиён тут же становится окончательно холодно. Она начинает корить себя за мысль, что вообще не подумала ни разу о том, каково Боре может быть с ней общаться? Может быть, Боре и вовсе противно и неприятно. Или грустно. Или просто неинтересно. Или всё вместе и сразу. Это Шиён приехала сюда непонятно зачем и непонятно к кому спустя непонятое количество времени. Бора живёт здесь и строит свою жизнь уже безбожное количество времени. И строит она жизнь не только свою. — У меня Гахён… Мне не с кем её оставить. — Мама! Бора осекается на полуслове. Шиён наклоняет чуть голову и видит, как позади Боры по коридору бежит лохматая детская макушка. Макушка почти врезается в Бору со спины и прижимается щекой к бедру. — Гахён! Куда раздетая. — Ты должна сходить, мама! Бора кладёт Гахён руку на макушку и треплет волосы. У Шиён от этого зрелища что-то начинает вязко тянуть под сердцем. — Куда я пойду? — спрашивает Бора. Гахён уткнулась подбородком ей в ногу и смотрит снизу вверх. Шиён видит, как глаза Гахён расширяются в совершенно детском и абсолютно искреннем негодовании, и она тут же отпрыгивает от Боры на добрый шаг прямо на крыльцо. — Я уже большая, мама. Шиён старается не засмеяться. Она понимает, что если засмеётся сейчас — когда Гахён сложила руки на груди и глядит на Бору обиженно-обиженно — если Шиён засмеётся сейчас, то навсегда потеряет все крохи уважения этой недовольной лохматой макушки, которые только-только успела обрести с горем пополам. У Шиён подрагивают губы, и сердце стучит дико-дико, в каком-то ненормальном воодушевлении и предвкушении будущего успеха. — Я могу остаться одна. — Ты чего подслушиваешь? — возмущается Бора. — Шуруй давай обратно в дом. Шиён не видит, но она готова поспорить — Гахён топнула ногой по крыльцу и в грозном молчании уползла в дом. Шиён не видит, потому что Шиён смотрит на Бору. И Бора стоит, черты её лица слегка резкие — особенно из-за светящего сверху фонаря — и сейчас кажется, что она вот-вот возьмёт и приструнит кого-нибудь. Но Шиён не верит её грозному виду, потому что знает — Бора никогда не умела по-настоящему злиться на тех, кого любит. Поэтому Бора злится на Шиён. Но Шиён всё равно пытается. Она в каком-то смысле чувствует, что ей уже нечего терять? Она осталась в этом мире совершенно одна, и от того, что Бора откажется — ничего не изменится. Шиён надеется, что ещё не успела понадеяться. — Ну так… Что? — Эх, — вздыхает Бора. Трёт переносицу. — О чём мы говорили? — Я позвала тебя… Погулять. — А… Бора зачем-то оборачивается в дом — Шиён кажется, что она проверяет, не подслушивает ли Гахён. Сама Шиён знает, что Гахён не подслушивает. Её большущие детские глазёнки уже минуту как сверлят в Шиён дырку из-за шторы в окне гостиной. — Когда ты свободна? — спрашивает Шиён. — В пятницу. — Тогда, в пятницу? — Шиён… — Да ладно, сходим, погуляем. Когда ты последний раз просто гуляла? — Я… Не знаю? Давно. У меня как-то не особо есть время на такие вещи. Бора говорит это, а Шиён отчего-то слышит только — У меня как-то не особо есть кто-то, с кем можно это сделать. Шиён отмахивается от мысли. Ей всё еще почему-то кажется, что она знает Бору безбожно долго и безбожно хорошо. Отделаться от этого чувства ей стоит гигантских усилий. — Значит, в пятницу.---
Они залетают в квартиру почти так же, как раньше. Как когда-то. Бора стоит посреди коридора и с неё вода льётся почти ручьями. Шиён невольно залипает на то, как капли скопились на кончике носа и подбородке. Сама она чувствует себя промокшей и продрогшей насквозь. Её потряхивает. Но не от холода. Они смотрят друг на друга в практически гробовой тишине (сопровождаемой звуками проливающейся катастрофы за захлопнувшейся дверью), пока Шиён не улыбается, а Бора не начинает смеяться. Звон её смеха эхом разносится по дому и поселяет в груди Шиён щекотное чувство. Шиён так давно не слышала, как она смеётся. — Какая же глупость, — говорит Бора, пока стягивает с себя промокшие насквозь кроссовки. — Полнейшая глупость. — Согласна, — хихикает Шиён. — Надо было хоть зонт взять с собой… — Да ладно, — отмахивается Бора. — Зато, считай, искупались. Я думала ты скинешь меня в пруд, но Вселенная всё сделала за тебя. — Надо сказать ей спасибо. Хоть появился повод проводить тебя до дома. — Тебе там до своего не так далеко было, да… — Да, но ты хоть посмеялась. Разве это плохо? Бора ничего не отвечает и поджимает губы. Шиён запоздало понимает, что сказала глупость. У неё холодит спину и джинсы неприятно липнут к продрогшей коже. Шиён и правда (честно говоря) раздумывала над тем, чтобы скинуть Бору в воду. Солнце светило так ярко, слепило своими лучами до того усердно, что Шиён чувствовала в груди практически невыносимую потребность выкинуть что-нибудь подобное. И это казалось не такой уж и плохой идеей, потому что — как она уже выяснила на месте — парк разросся настолько, что распространился и на непонятно откуда взявшийся посреди леса то ли карьер, то ли пруд, то ли ещё что. Когда-то там всё поросло камышами, и Шиён это никогда не останавливало. Сейчас там всё было чисто и убрано, и это не останавливало её вдвойне. Но пока она думала над тем, как бы половчее это сделать; как бы столкнуть Бору в воду так, чтобы она просто плюхнулась в чистую воду, а не споткнулась и не зацепилась за грязный иловый берег; пока она щурилась то ли от солнца, то ли от её красоты, пока слушала, слушала, слушала каждое слово, что Бора говорила; когда смеялась глухо со всех этих рассказов про детство Гахён, с воспоминаний о том, как они ещё сами были детьми — пока Шиён думала и думала обо всём этом, а ещё о том, как же она счастлива в этот момент, хлынул ливень. И Бора подорвалась с места в сторону дома до того быстро, что Шиён даже не успела погеройствовать и отдать ей свою джинсовку. И вот теперь они стоят у неё дома, сырые насквозь и окончательно запыхавшиеся, и Шиён не знает, что сказать. Шиён не знает, что она делает и что ей следует делать дальше. Бора отжимает волосы прямо на пол и поправляет сырую на себе ткань. И молчит. Больше не смеётся. Ничего не рассказывает. Смотрит в лужу под ногами и треплет влажные волосы. — Ну, я пойду, — не выдерживает Шиён. — Уже поздно. — Постой. Шиён замирает с ладонью на ручке. Бора подходит к ней. Подходит настолько близко, что… Что Шиён хочется вжаться в дверь. Пройти сквозь эту дверь. Лишь бы не видеть её прекрасное и мокрое от дождя лицо настолько близко к своему. Бора смотрит на неё, и она всё ещё ниже, и Шиён чувствует себя от этого такой высокой и маленькой одновременно, что окончательно тонет в панике. Она почему-то… Она вдруг вспоминает всё, что было, что было между ними — и чего не было тоже — и ей становится так гадко и горько, что поперёк горла встаёт комок. И Шиён смотрит на Бору, и ей хочется спросить — Бора, что с тобой случилось? — но Шиён знает, что это глупый, тупой вопрос, который здесь ни к месту, ни ко времени. Он не имеет никакого смысла, и Шиён даже не знает, к чему она хочет задать этот вопрос. Шиён помнит Бору совсем другой. И когда Бора засмеялась звонко и громко, стоило им забежать в квартиру, Шиён на секунду показалось, что она вернулась. Бора тянет свою руку к её лицу. Шиён впечатывается в дверь и громко и неуместно шкрябает ладонью по дверной ручке. Бора тянется к ней, и Шиён не хочется думать о том, что она привстала на носочки. И когда Бора касается ладонью её волос, Шиён смотрит только на её лицо, влажную от дождя кожу, и ей хочется задать тот же самый дурацкий вопрос, какой она задала ей тогда. Тогда, когда всё рухнуло в одночасье. Бора с секунду ковыряется в её волосах и выставляет меж их лицами маленький листочек. Шиён глупо пялится на этот листочек несколько секунд, задержав дыхание. — Наверное, зацепился, когда ты влетела в кусты, — говорит Бора и мнёт меж пальцев зеленое что-то. — Наверное. Бора убирает руку. Шиён убирает все свои надежды. Она горьковато усмехается, и: — Увидимся потом? — спрашивает и боится услышать ответ. Бора поднимает на неё какой-то слегка затравленный взгляд. — Уже поздно. Так что… У Шиён от этого «поздно» в голове моментом сотни мыслей и ни одной хорошей. — Может, останешься ночевать?---
Шиён просыпается в маленькой чердачной комнате, которая кажется всё равно больше, чем её жалкий закуток в трейлере. Она спускается вниз, некрасиво скрипя лестницей. Откуда-то с кухни доносятся звуки кипящего масла и тоненький детский голосок. Бора стоит на кухне и воюет с плитой. — Садись, — говорит она, обернувшись на мгновение. — Будешь завтракать? — Будет супер. Спасибо. Шиён садится за стол. Маленькая Гахён сидит рядом и весело болтает ногами под. В одной руке она держит маленькую вилку. — Мама сказала, что сегодня на завтр-рак будет утка, — говорит Гахён, глядя на Шиён с каким-то дичайшим воодушевлением. — Утка? — удивляется Шиён. Она оборачивается на Бору и замечает рядом с плитой коробку яиц. — Разве твоя мама не жарит яичницу? — Мама именно этим и занимается, — доносится почти за спиной голос Боры. — Только на завтрак у нас всё равно будет утка. — Да! — кричит Гахён так громко, что у Шиён закладывает уши. Бора тут же ставит на стол гигантскую белую тарелку с омлетом в форме… Чертовой утки из мультиков. Шиён в недоумении оборачивается на неё: — Серьёзно? Формочка для омлета? — Ну да, — подтверждает Бора, разбивая яйцо на сковороду. — Тебя что-то не устраивает? — Это мило. — Хочешь, сделаю тебе такой же? Шиён улыбается. — Хочу.---
— Я так и не закончила школу, — признаётся Шиён. — Забавно, правда? Шиён пролезает меж грамотно остриженных кустов и помогает пролезть Боре. Перед ними открывается вид. Вытянутая красная коробка школы со множеством таких же длинных, во всю стену, окон, от которой Шиён вечно подташнивало, практически не изменилась. — В смысле ты не закончила школу? — бросает Бора вдогонку, поправляя на себе штаны. — Нас разве не должны прогнать? — Могут и прогнать, — пожимает плечами Шиён. — Но если мы пойдём на трибуны, то шанс меньше. Они так и делают. Шиён сама не знает, о чём она думала, когда посреди обычной вечерней городской прогулки ей в голову стрельнуло посетить свою старую школу. Их старую школу. Хотя была ли она старой для Боры — нет. Для Боры она была единственной. Они проходят по футбольному полю, и Шиён не может избавиться от отвратительно слезливого чувства дежавю, хотя со школой у неё связано мало хороших воспоминаний, а все хорошие воспоминания прямо сейчас топают прямо за ней. Она засовывает руки в карманы джинсовки, будто ей хочется спрятаться. Залазят неловко на скамейки. Дует прохладный вечерний ветерок. Шиён хочется посмотреть на уходящее розовое солнце, но перед ней только футбольное поле и деревья, это самое солнце перекрывающие. Бора пристраивается рядом, ставит локти на коленки и кладёт голову на ладони. Они оглядывают поле в спокойной тишине несколько минут. — Всегда ненавидела футбол, — говорит Бора. — Я тоже, — соглашается Шиён. И они прыскают со смеху. Шиён слушает, как смеётся Бора, но даже не понимает — она больше слушает или смотрит? Бора такая милая, когда смеётся, вот о чём Шиён думает. Когда она смеётся искренне, у неё брови становятся домиком. Шиён хочется ляпнуть это вслух, а ещё добавить, что она была бы не против пожить в домике вроде этого. От такой мысли смеяться хочется одновременно с «плакать». — Это был ужас, — говорит Бора, когда успокаивается. — Этот чёртов футбол просто везде. Почему выдавали эти дурацкие куртки оркестрантам? Это даже не спорт. — Я не знаю, — посмеивается Шиён. — Но, признайся, ты хотела эту куртку. — Ещё чего, — фыркает Бора. — В них ужасно жарко. Ходить невозможно. — Был повод? Бора поджимает губы и отводит взгляд в сторону. — Был. В универе носила. Шиён перестает дышать на мгновение. Вот она и убила их разговор. Снова. Как когда-то. — Я вот всё думаю, — начинает Шиён. — Что было бы, если бы я не… Она не знает, что сказать. Как сказать. Если бы мы не познакомились. Если бы ты не была единственной, кто обратил на меня внимание. Если бы ты не стала моим единственным другом. Если бы я не влюбилась в тебя. Если бы я не призналась тебе на выпускном. Если бы я всё-таки смогла тебя поцеловать. — Что было бы, если бы что?.. — спрашивает Бора тихо-тихо. Шиён смотрит на её лицо и думает о том, что Бора так же прекрасна, как и десять лет назад. Когда Шиён впервые обратила внимание на то, как она красива. И сейчас Шиён обращает на это столько же внимания. Она изучает её лицо так, словно увидела в первый раз; и Шиён и взаправду кажется, что она видит его впервые — несмотря на то, что за всё эти годы не потеряла ни малейшего воспоминания. Какой у неё узкий подбородок, как прячутся за волосами маленькие идеально овальной формы уши; какое вечно умиротворенное и почти чуткое выражение лица создают слегка выгнутые к переносице прямые брови; и какие у неё тонкие красивые губы и кончик острого носа, что Шиён вечно хотелось поцеловать. Шиён до сих пор хочется. Но Бора так близко и так далеко одновременно, что Шиён паникует и не знает, что ей делать. У неё ощущение, что если она приблизится ещё хотя бы на миллиметр — земля под её ногами задрожит и разверзнется. — Что было бы, если бы я… Закончила школу? Бора реагирует на это вздохом. Она выпрямляется, ставит ладони на край скамейки и глядит вниз, постукивая пятками кед о пол. — Стала бы самым умным человеком во Вселенной, — говорит она почти серьёзно. Шиён прыскает и проглатывает разочарование от собственной трусости. — Да, конечно. — Ты была самой умной во всей школе, — спорит Бора. — Я всегда это знала. Ты была такой невероятно смышленой занозой в заднице, что бесила меня этим большую часть времени. — Да ладно тебе, — посмеивается Шиён. — Не так уж я тебя и бесила, раз ты все время просила меня сделать за тебя домашку. — Это бесило ещё больше. Шиён ничего не отвечает. У неё внезапно так гулко и тяжело бьётся сердце, что она хочет выпалить всё и не знает, что сказать, одновременно. В ушах почти звенит. В груди словно кто-то бьёт в колокол снова и снова. Её это чувство пугает и призывает от него немедленно избавиться. — Бора… — Да? — Я бы хотела… — тебя поцеловать. — Поговорить. Бора вскидывает брови так, словно это совершенно обычно для них — разговаривать. Но Шиён видит, как она цепляет пальцами деревяшку скамьи, и оттого волнуется ещё больше. — О чём? — О нас. Бора вздрагивает, и Шиён на мгновение кажется, что она чуть отпрыгнула-отодвинулась в сторону. — О нас? — Да. — Я… Не знаю, о чём ты хочешь поговорить. — Ты знаешь. Бора кусает губы и отворачивается. Шиён в сердце колит слезами, но она убеждает себя, что говорить так — пока Бора не смотрит на неё — намного легче. Шиён уже нечего терять. Когда Шиён когда-то сказала, что им нужно поговорить — она говорила с Борой последний раз. Ей кажется, что она не может наступить на одни и те же грабли дважды. Не может ведь? Ей очень хочется в это верить. Но ей страшно. Ей страшно настолько, что если что-то сейчас пойдёт не так, она… Она не знает, что с ней будет. — Бора… — Шиён осекается. — Почему… Почему ты убежала? Тогда. Бора пожимает плечами, отстукивая что-то по скамейке. Шиён видит только то, как она склонила голову вниз. — Я не знаю. — Ты уверена? — Я не знаю, Шиён. Шиён тяжело сглатывает. — Хорошо. Они снова замолкают. В голову совершенно не к месту начинают лезть мысли о том, что было бы, если бы. Но назад дороги уже нет, Шиён это понимает. Прошли безбожные десять лет, за которые Шиён успела несколько раз потерять и снова найти себя, а затем снова потерять, и потеряться в жизни, а Бора… Гахён. И… И Шиён правда не знает, что она хочет. Чего она хочет добиться. Шиён просто думается и видится, что если они поговорят — ещё раз — что если Шиён хотя бы скажет всё, что так и не смогла договорить тогда, может быть, ей станет чуточку легче? Шиён не знает. Но Шиён перепробовала уже столько способов найти облегчение, и ни один из них не сработал. Возможно, поэтому она и приехала сюда. С самого начала. Признаваться себе в этом ей стыдно и легко одновременно. И как только Шиён делает это, как только она думает о том, что ей важно просто — выговориться, ей становится легче. Уже. И отвернувшаяся от неё Бора больше не выглядит как раскаленный, тяжёлый молот, который вот-вот ударит по наковальне и сделает из Шиён нечто окончательно бесформенное и пустое. — Я ничего от тебя не хочу, — говорит Шиён и видит, как Бора напрягается. Слушает. Шиён знает, что ей тяжело. Но Шиён тяжело тоже. — И… Я просто. Я приехала сюда не из-за тебя, правда. Я даже не была уверена, что ты здесь. И что… Ты здесь не одна. Тем более это. И… Я просто приехала, потому что… Мне уже некуда было приткнуться. И я подумала, что… Если не можешь найти конец, то стоит, может быть, вернуться к самому началу? Да. Как-то так я думала, наверное. Бора молчит. И Шиён от её молчания и лучше, и хуже одновременно. — И… Я просто хочу сказать, что… Всё в порядке. Шиён видит, как Бора вздрагивает. Шиён прямо слышит в своей голове её голосом: Ничего не в порядке. — Правда, — говорит Шиён и не понимает, ей или себе. — И… Я… Бора. Я не знаю. Я не была бы собой, если бы… Я просто. У меня не было шансов, понимаешь? — Каких шансов? — Мы были так молоды. И… У меня не было ни единого шанса не влюбиться в тебя тогда. — Шиён… Бора оборачивается. И снисходительность в её взгляде убивает. — Я серьёзно, — отвечает Шиён с каким-то истерическим смешком. — Нам было пятнадцать. И… — Вот именно, Шиён. Нам было пятнадцать. И это звучит, как… Нам было пятнадцать, и всё это глупости. Шиён набирает в лёгкие воздуха, а в сердце капельку смелости — И: — Но я до сих пор люблю тебя. Шиён знает, что это правда. Шиён за этой правдой сюда приехала.---
Шиён просыпается от стука. Она первые секунды не понимает, где и как оказалась. Пока не обнаруживает над собой низкие стены своего трейлера. Она, заспанная и потерявшаяся в пространстве, лениво топает к двери и гоняет в голове одну-единственную мысль: Кого, чёрт возьми, принесло в такую рань? У Шиён безбожно раскалывается голова и она вообще не планировала сегодня вставать с кровати. Куда-то идти. Что-то делать. О чём-то думать. Шиён уже слишком много куда сходила, слишком много всего надумала и слишком много всего сделала. И не сделала. В голову врезается воспоминание о том, как Бора встала и ушла, бросив холодное «прохладно как-то», и Шиён за ней не пошла. Шиён очень хотелось. И, возможно, она даже допускает мысль о том, что Бора хотела, чтобы она пошла за ней. Потому что когда Шиён сказала ей, что любит её, у Боры в лице промелькнуло что-то, что Шиён никогда в своей жизни не видела. И это что-то промелькнуло и испарилось в разы быстрее, чем мелькнувшая секундами позже мимо неё Бора, которая уходила прочь по футбольному полю, засунув руки в карманы кофты. Шиён тащится к двери и клянётся себе послать далеко и надолго любого, кто за этой дверью окажется. Потому что она чувствует себя такой разбитой и уничтоженной одним простым молчанием, и это кажется ей чем-то куда более худшим, чем молчание, которое она получила ещё ребёнком. Шиён больше не ребёнок. А больно и гадко ей почему-то всё точно так же. Она трёт устало глаза, застывает перед дверью. Трейлер по ощущениям слегка покачивается. Она секунду оглядывается, чтобы посмотреть, не валяется ли чего лишнего вокруг да около. Не знает, зачем это делает. А затем открывает дверь, и: — Ну и… О. Шиён застывает в дверях с ощущением того, что падает в пропасть. — Бора?.. Ты… А. — Привет, Шиён. Прости, что так рано. Шиён отшатывается в сторону. Бора протискивается внутрь. Вид у неё какой-то слегка запыхавшийся и отчего-то виноватый. Шиён не вынесет её извинений. Не во второй раз. Получать извинения лично намного хуже. Шиён заранее это чувствует. — Я… Решила прийти, пока Гахён ещё спит и ей не надо собираться в школу, — объясняется Бора, пока неловко мнётся на пороге. Шиён ляпает невпопад: — Ты… Ты… Почему ты пришла? Бора оглядывает трейлер. Шиён становится перед ней совестно. Она не хочет, чтобы Бора чувствовала себя виноватой. И Шиён стыдно, потому что — она знает — её дом сейчас выглядит так, что Бора непременно должна почувствовать себя виноватой. Бора вздыхает. — Потому что… Потому что человеку надо куда-то прийти. Чтобы было можно куда-то пойти. И… Поэтому я пришла… Сюда. — Пришла сюда? — Я пришла к тебе, Шиён. Шиён теряется и совершенно ничего не понимает. — Попрощаться? — Нет. — В гости? — Нет. Шиён хлопает глазами. А Бора по-детски улыбается. Почти так же, как раньше. — Я пришла насовсем.
