Предатель

Бешенно стучит сердце в груди, в висках пульсирует. Руки дрожат. Мысли проносятся в голове слишком быстро, оттого и кажется, что она пуста: вести о предательстве всегда самые неприятные. Зецу тоже расстроен. Он смотрит удивлённое, непонимающе и главное — неверяще. Я тоже не верю. Или мне тоже не хочется верить? Слишком глупо, нелогично, опрометчиво — не похоже на тебя, Нагато. Ты бы ведь скорее умер, чем предал Акацуки? Меня. Я же прав? Смотрю на Зецу — он что-то говорит. Практически не слушаю его. Я не понимаю, Нагато, впервые тебя не понимаю. И от этого паника только нарастает. Всё ведь было хорошо? Ведь так? Так почему? Мысли путаются, сбиваются, но всё время я слышу в голове только один, такой сука, навязчивый вопрос. Почему?

***

Капли звонко разбиваются о металл. Струи дождя драгоценными камнями блестят в свете далекого солнца и отбрасывающей блики стали. Народ Аме — на удивление шумный сегодня — выполз на улочки, с моей перспективы — муравьи, налетевшие на кусок сахара. Первый пойманный джинчурике — хороший повод для того чтобы выпить. Конан, всегда недоверчивая — ещё помнит слова Яхико — отпивает из рюмки, косясь на меня, изредка — смотря глаза в глаза в риннеган. Смешно. Я тебе тоже не доверяю, Конан, можешь не сомневаться. Но в моих силах — убить тебя прихлопнуть, как надоедливое насекомые и единственная причина, по которой ты ещё жива — это Нагато. Но, кажется, и он скоро оставит тебя. Смотря на него, подмечаю — Тэндо уже уверенно держит в руках палочки, ловко ими манипулирует. Ест — из желания вспомнить вкус еды; пьёт — из желания забыться.Неумело, кстати, пьёт, делая слишком большие глотки, хмурясь после каждого, но с явным удовольствием поедая жаренную рыбу. Они с Конан, кажется, оба любят её. В этом нет смысла, конечно: трупам еда ни к чему. Впрочем, обладателю риннегана, связанному со статуей Гедо, она тоже не нужна. Один труп ощущает вкус еды через другой. Забавно. Сила риннегана непостижима. И всё же Конан мешается, что своим откровенно нелепым видом, что неуёмной заботой о напарнике. Тот понимает, конечно, но рюмку из руку не выпускает. Выразительно, шаринганом, смотрю на неё. Замечает и как всегда — игнорирует, вытянув ноги. Но достаточно прозвучать голосу мертвеца — и она, изо всех сил стараясь скрыть расстройство, выходит. Он, сверкнув красными ногтями, снимает обувь, подтягивает колени к животу, это, кажется, любимая поза, ставит рюмку на столик, смотря вниз, где оживлённо ходят люди, радостно что-то вереща. Многие собрались у башни. — Тебя восхваляют, Пейн. Я честен. В этот раз — да. В действительности, он заслуживает уважения, за то, что сделал. Но Нагато лишь искоса смотрит, глядя в отверстие в маске — за годы вместе я научился определять куда направлен его взгляд. Печально так смотрит, не скрывая своих чувств. Но всё же подаёт голос: — Сыграем в сёги? Ударивший в голову алкоголь, кажется, не мешает нам разыграть партию в ничью, но держать такую нужную дистанцию между марионеткой и кукловодом — очень даже. — Тебе следует поговорить с Конан, — беру фигуру в руки, разглядывая её, — она, кажется, не совсем… — ага, как же, — верна Акацуки. Он вздыхает. Но ты ведь понимал, Нагато, что этого разговора не избежать? — Это не имеет значения. Она полностью преданна мне и идеалам Акацуки. — Отношения имеют значение… Пейн, — чувствую ки, внезапно начавшую распространяться от него, — именно поэтому мы делаем то, что делаем. Ки становится сильнее. Она мощная, давящая, плотная — но если прочувствовать её, попытаться понять — не тёмная совсем, нет. Она холодная, если представить себе — цвета стали, равнодушно серая. И в ней совершенно точно чувствуется меланхолия, томная и тягучая, кажется, вечная. Делаю ход. Он молчит некоторое время, тупо уставившись на фигуры. Резко, механически берёт одну из них и также резко — делает свой ход. — Она в любом случае не изменит своего мнения. Ты должен это принять, Мадара. Ухмыляюсь, скрещивая руки, хочу уже высказаться, но он продолжает, пристально смотря на руки, мои руки: — Так или иначе… сколько лет мы уже работаем вместе? Разве есть что-то и если да, то важно ли это? Его энергия сгущается, она не бьёт хлёстко, как у того же Хошигаке, нет. Она наплывает медленными волнами, засасывает, оплетает кокон вокруг меня. Холодные объятия — вот как я могу описать его Ки. И меня приятно штормит от этого ледяного спокойствия и тягучей тоски. Уже по привычке потираю маску. Понимаю, к чему он клонит. — Я никогда на тебя не злился, Нагато. Стараюсь не смотреть в риннеган слишком долго: от расходящихся кругов перед глазами начинает плыть, а я сам — застывать, будто на меня — Учиху, Узумаки наложил гендзюцу. Ухмыляюсь по маской, решая немного поиграть. Протягиваю руку через доску, хватая его за подбородок, провожу по нему пальцем, задевая куройбо. — Никогда бы не подумал, что ты будешь флиртовать со мной, — выдаю то, что должно его смутить, — но, вероятно, тебе нельзя пить. По крайней мере, не сакэ. Он снова смотрит, не мигая, одёргивая мою руку. — Это смешно. Делай ход. Но вижу — смутить его удалось. Смеясь, беру фигуру.

***

Наруто и Нагато. Это сарказм такой? Что такого ты сказал ему, Кьюби, что он решил сдаться? У Наруто — светлые, торчащие во все стороны волосы, загорелая кожа и громкий голос. Он несдержанный, болтливый…и это так раздражает — я привык к другому Узумаки. У Нагато был спокойный нрав, прямые, гладкие волосы цвета ягод вишни и бледная кожа. — Тц… — прикусываю себе язык. Узумаки Наруто хочет вернуть Учиху Саске. Учихи-Сэнджу, Учихи-Узумаки. Помнится, Мадара и о таком рассказывал. Думаю, это проклятье, рано или поздно настигающее любого Учиху. В особенности — если Узумаки под боком слишком много лет.

***

Узумаки Нагато ярко выделяется на фоне жителей этой страны, встреченных мною. Дело не только в волосах, нет. Только завидев его, можно понять: чистокровный представитель одного из великих кланов, аристократ, словом; вместе с этим он напоминает экзотического каракала. Учихи ведь приручали таких, хах? Тёмно-красные волосы во мраке пещеры кажутся ещё более тёмными, но всё же — они резко контрастируют с окружающим нас миром — серым и дождливым. И тем не менее, кажется, что они созданы для него же: они цвета крови, медленно вытекающей из раны, приносящей смерть, медленную и мучительную. Мадара как-то говорил, что все Узумаки похожи на лисиц. В особенности — на Кьюби: такие же темпераментные, яростные, дикие, с волосами, которые в солнечном свете становятся огенно-рыжими, как шерсть Девятихвостого. Узумаки Нагато не похож на весёлую и шумную Кушину. Не похож и на Кьюби, но похож — на измученную, оголодавшую, перепуганную лесную лисицу и каракала с кисточками на ушах. Нагато другой. Просто другой. Осознав это, понимаю — здесь нужен особый подход. Главное сейчас не спугнуть — убежит, злобно оскалив зубы. Лидер их небольшой группы — Яхико, прерывает меня. Чтож, его путь — тоже путь. Но увы — не для нашего мира. В действительности, его слова бы показались мне достойными уважения раньше, ещё когда на свете существовал Учиха Обито. Они, субтильные, с залегающими под глазами мешками, изрезанными руками, только Яхико, кажется, выделяется загорелой кожей здорового оттенка. Этот мир — не для них, так страстно желающих изменить его лишь одними милосердием и добротой. Он решает не спорить со мной, просто уходит, подзывая товарищей, на последок предупредив меня: сунусь к ним — пожалею. Это смешно, конечно. Но, хоть и в сущности Яхико прав: для плана нужен только риннеган, мне, пусть и по понятной причине, совершенно спонтанно не хочется настаивать. Хочется — чтобы тот, с кем я должен работать, кого должен направить на правильный, единственный возможный путь — понимал меня. И ещё… Я вижу печаль. Бледный, освещаемый лишь тусклым светом с серо-фиолетовых небес, он проходит мимо меня, замедляя шаг, будто неупокоенный дух. Его риннеган светится во тьме, не так хищно, как у Учих, скорее… скорее этот свет делает его похожим на мертвеца. — Нагато, подумай над моим предложением. — чуть промолчав, продолжаю — Я буду ждать каждый день в этом же месте и в это же время. И он уходит, ничего не говоря, но кажется, косясь на меня — по риннегану сложно определить. От его спирали голова идёт кругом. Однако смотря в него я вижу сомнения, прочно связанные с горечью утраты. В следующий раз я сталкиваюсь с ним близ их базы: у меня уже мало терпения — Зецу только за. Но я же чувствую, как что-то тянет туда, слышу далёкий зов, отдающий эхом в голове. И я не могу сопротивляться ему, будто под гендзюцу иду, а подходя ближе, замечаю, как еле переставляю ноги из-за нахлынувшего непонятного мне эмоционального возбуждения, от которого, остановившись, топчусь на месте, оставляя глубокие следы на размытой дождями земле. Он и ещё один член их организации с прилизанными светлыми волосами, о чём-то говорят. Последний смотрит на него, порой мягко улыбаясь, невзначай касаясь красных волос или слегка приобнимая. Нагато вздрагивает слегка, отводит взгляд, а на бледной коже проступает лёгкий румянец. После каждого движения светловолосого внутри что-то кипит, желает вырваться наружу, болезненными скачками нарастает, становясь сильнее. Чувство, так похоже на ненависть, но я чётко понимаю — это что-то иное. В нём есть ненависть, да. Но что ещё — не понимаю. Единственное, что я знаю: не хочу, чтобы кто-то вёл себя так с Узумаки. Нахлынувшие эмоции не позволяют думать, хочется сейчас — разорвать обоих, сжечь в пламени. Нет. Хочу забрать от туда Нагато, выкрасть, если понадобится, скрыть от чужих глаз. Как только его снова приобнимают — хватает руку, чересчур осторожно, но твёрдо отводит её в сторону, а сам наконец-то отстраняется. И мне становится легче, кажется, что даже дышать. Однако, после сильных эмоций, наступает на горло иное ощущение: меня здесь нет, я словно не в своём теле, выкинули, вытолкали меня из него, а весь окружающий мир — за толстым, выгнутым стеклом, он расплывается, воспринимается с трудом. Я не обращаю внимания, можно сказать, и не замечаю, как он смотрит в мою сторону. Пристально, напряжённо. И заинтересовано, вроде как тяжело дыша. Но его подчинённый так и не уходит, всё продолжая нести какую-то чепуху. Нагато дёргает плечом, уходя в глубь их убежища, подзывая его. Это чувство снова появляется. И медленно, от него же, появляется внутреннее напряжение, но я практически не чувствую его. Вернувшись уже к Зецу, говорю, что нам помешали, так и не дав поговорить. Чёрный ворчит, жалуясь попутно на непрекращающийся дождь, сырость и сильный ветер. — … что тебе помешало наложить на этого рыжего гендзюцу? Прилично разозлённый он почти рычит, обнажая острые зубы. Отвечать сейчас нет смысла: для начала нужно успокоиться. Хотя сырость, честно говоря, действительно сильно мешает, особенно мне: раны под маской, не до конца ещё зажившие, быстро начинают опревать.

***

Джирчурике Кьюби… интересный малый. Он говорит, что Нагато по-настоящему хотел мира. В этом-то вся загвоздка. — Нагато, — выплевываю имя, от воспоминаний о носителе которого хочу избавиться, — был слишком убеждаемым. Почти верю в то, что сам сказал. Радует одно — о Плане Наруто ничего не знал. Нагато — холодный, но, порой, вспыльчивый. Вначале, я не осознавал полностью, насколько он могущественнен. И, возможно, его смерть мне на руку. Снова воспоминания, проносящиеся в голове размытыми образами прошлого.

***

Яхико кидается на кунай, пробуждая то, что так отчаянно хочется забыть, стереть из памяти: картины из былого. Рин, чидори, Какаши. На короткое мгновенье, словно их — Какаши и Рин — в моём прошлом не существовало. Кровь хлещет из пробитой груди, освещаемая светом молнии, которая мерзко трещит, давя на мозг. Яхико падает в лужу на земле, а истошный, невероятно болезненный крик Конан оглушает. Нагато стоит, не двигаясь, шокированный происходящим, и даже я слишком ясно чувствую мощную чакру и разливающуюся по телу ненависть. Почему? Вижу после, как из-под земли вырывается статуя Гедо, фиолетового, змееподобного дракона, поглощающего души воинов Ханзо. И вновь слышу крик — его крик, яростный, безумный и… до жути тоскливый. Как волчок на Луну. Рин, чидори, Какаши. Это я кричу? Гедо Мазо пропадает в белой дымке, а из его спины веером расходятся кокушины. Выдыхаю. Это не я. Нет ни Рин, ни Какаши, ни его ублюдского чидори. Гремит гром. От тела Яхико растекается красная лужа, смешиваясь с мутной водой. Конан прижимает его к себе, утыкается в грудь. Нагато дрожит. Ты не виноват. Не виноват. Это всё она. Да. По её вине смертью безрассудного героя погиб Яхико. Она же вызывает жгучую ненависть к себе, хотя казалось бы: мы в чём-то с ней похожи. Рин погибла не по моей вине, даже косвенной. Я — не Конан. Нагато — не Какаши, он ценит товарищей и ими же искренне дорожит. Ты не виноват. Он же не смог поднять руку на того, кого считал братом, но смог найти в себе силы защитить ту, по чьей глупости он погиб. Падает на обожжённые колени, срывая со лба повязку. Кунаем — тем, которым был убит Яхико — перечёркивает символ деревни. Не сомневаясь, твёрдой рукой, с бешено горящим риннеганом. Зецу ликует: связь со статуей наконец установлена. Я позволю тебе, Нагато, быть с нами в мире грёз.

***

Направляясь в Амегакуре, думаю о том, сколько он успел растрепать Наруто. И надеюсь на благоразумие Конан, в которое, впрочем, не верю: она всегда меня недолюбливала. Была верна лишь из-за Нагато, вернее, была верна только ему. Такая фанатичная преданность порой удивляла, но когда понимаешь причину происходящего, удивляться начинаешь гораздо меньше и реже. Чувство вины — мощное оружие.

***

— Надеюсь, ты помнишь происхождение кое-чего на своём теле? Обратной стороной куная провожу по красному облаку на плаще. То — на груди. Он отстранённо смотрит на меня; вижу, старается не глядеть на кунай. Не вспоминать, не признаваться самому себе в слабости. — Я всё, — посмотрев мне уже в активированный шаринган, говорит с равнодушием и холодностью, делая акцент на последнем слове, — прекрасно помню, Мадара. Убираю кунай. — В таком случае объясни мне, по какой причине умирает уже третий член Акацуки? Я никогда на него не злился, и, честно говоря, мне повезло: Нагато хороший лидер, способный разбираться в финансовых вопросах организации. Но постоянная необходимость искать новых членов злит, как и в целом любые, не такие уж и неожидаемые проблемы. Рин… — Какузу не в силах контролировать себя. Ты прекрасно знаешь: мы не можем от него избавится, а прошлые его напарники действительно были слишком слабы. Снова поднимаю кунай, держу — сначала остриём к нему. Резко поворачиваю его, вкладываю в его руку, которую поднимаю на уровень своего сердца. Крепко сжимаю её, не обращая внимания на чакроприёмник. Злость ещё не поглотила разум полностью, но я прекрасно чувствую, как она постепенно утягивает всего меня в свои пучины. — Ты в чём-то обвиняешь меня, а, Нагато? — Увольте. Всё тоже деланное равнодушие, но я прекрасно знаю: там, на верхних этажах, он испытывает тоже самое, что и я. Там у него бешенно бьётся сердце, а здесь — оно давно не работает, и подобие жизни поддерживается лишь чакрой. И внезапно для себя понимаю, что я чувствовал всё это время. От осознания…больно, твою мать, от осознания. Но и боль проходит — я успокаиваю себя мыслью о том, что это просто временное влечение, не более — а вместо неё приходит ощущение нереальности всего происходящего здесь, нереальности самого себя. Меня нет здесь. Меня не существует. Весь мир — будто где-то вдалеке, со своими размывающимися очертаниями, ускользает всё дальше от меня. Опускаю его руку. Исчезаю, используя технику, перемещаясь к нему настоящему. В этом помещении всегда темно, а абрис истощенного тела и того, в чём оно находится, освещается тусклым светом риннегана. Медленно подхожу, попутно вновь активируя шаринган. — Как думаешь, Нагато, — останавливаюсь, вертя в руках оранжевую маску, — что будет, если я тоже не смогу контролировать себя? Он разгибается, но глаза — закрывает. Забавно. — В таком случае всё бессмысленно, я полагаю. Знаю, это сарказм. За годы проведённые вместе за обсуждениями и спорами я уже научился в отстранённом лице и голосе различать эмоции. Хватаю красные волосы, заставляя раскрыть риннеган, кладу руку на впалую щеку, жадно целую, прикусывая ему нижнюю губу, слизывая с неё же кровь. Он смотрит удивлённо, сначала пытается вырваться, но довольно быстро прекращает, обдавая шрамы сбивающимся дыханием. Больно? Знаю, что больно. Опускаю руку вниз, проводя по сухой коже, на горло, которое сразу же, без церемоний, сжимаю, давя на сонную артерию. Языком провожу по длинным клыкам, снова кусаю, до крови, посасывая её. И наконец, отдаляюсь. Он тяжело дышит, кашляет кровью, которая будто лепестки роз остаётся на бледной коже. Хрипло, надрывно говорит, стараясь не теряться: — Чтож, — снова кашель, снова кровь, — на сколько мне известно, борделей в стране достаточно. Смеюсь, надевая маску. — Не льсти себе. Это показательное предсталение. Он молчит, вновь изображая полное равнодушие к происходящему, слегка разминая спину. Слышится скрежет куройбо. — Ты так слаб, Нагато. Думаю, хорошо, что здесь нет Какузу. Он никогда не отнекивается. Спокойно признаётся в физической слабости. — Я тоже так считаю. Риннеган стоит дорого. И дорогого — тоже. Его состояние — тому доказательство. Вздыхаю, облакачиваясь на одну из механических ног. — Не подводи меня больше. Снова применяю технику, направляясь в Кири. Хрупкость и сила… С этого дня — ненавижу его. И ненавидеть в этот раз мучительно больно, так, что скручивает внутренности, а глаза, пульсируя, болят. Любить — только Рин, свой луч света в царстве тьмы. Всё ради неё, ради того, чтобы увидеть её хотя бы раз. Вскоре что-то внутри меняется. И между нами — то же. Он всё пристальнее смотрит. И иной раз доверчиво закрывает все шесть пар глаз, касаясь рукава моего плаща. Это всё временно — и снова мне больно. Не знаю… нет, не хочу знать почему. Скрипя зубами всматриваюсь в риннеган.

***

Пейн. Шесть путей Пейна — боли. Они перед глазами, но вместе с седьмым — Гедо. Обладатели этих глаз находятся между жизнью и смертью. Они смотрят куда-то вглубь, в незримое для нас пространство, от куда могут обращаться к мёртвым. И именно так ты решил предать меня? Зная, что этой техникой должен был воскресить меня в случае чего? И так подло: предпочесть мне Коноху и наивного мальчишку, отдать за тех, кто был повинен в смерти твоих близких жизнь? За что ты меня так ненавидел, Пейн? Чего тебе не хватало? Порой всей правды лучше и не знать.

***

Дождь льёт как из ведра, а тучи, кажущиеся темнее обычного, часто освещаются вспышками молнии. Комната Сасори, всегда пыльная, со стружкой на полу, взымывающейся в воздух при неосторожном шаге. Его смерть — хороший повод присоединиться официально, наблюдать за всеми их действиями, в том числе — лидера. Второе, третье собрание — а он говорит постоянно с Конан, после каждого. Обманывает Хидана, манипулируя глупым чувством принадлежности, рассказывая байки про мелкие деревни и брошенных шиноби, и тот, кажется, проникшись, молчит, косясь на него, но уже не оскорбляя. Знаю же, что на шиноби ему насрать. Мадара был бы доволен, увидев, каким выросло его наследие. Ублюдок. Помещение до сих пор не стали избавлять от всей дряни, которой так увлекался кукольник, как я узнал — по приказу лидера. Тот сидит, задумчиво разглядывая завершённую марионетку. Риннеган блестит, кажется, круги его потемнели. А зрачок — точно расширен. Закрываю дверь, щелкая замком. — Не нужно впадать в депрессию из-за этого… Пейн. — сложно сейчас называть псевдоним. Но нужно. С другой стороны, так даже проще. По словам Дейдары, Пейн хорошо ладил с Сасори. На столе виднеются красные волосы, аккуратно собранные в одну кучку. Подхожу ближе и замечаю то, что давно не видел — слезы на глазах мёртвого человека Он не поднимает глаз, смотрит куда-то вдаль абсолютно ничего не выражающим, тупым взглядом, немного склонив голову набок, из-за чего вижу ожерелье. Ему это подарил Сасори, ведь так? — В любом случае, недостатка в кадрах мы не испытываем. Со значительно упавшим духом он будет бесполезен. Да, определённо. Снова — испытываю то чувство. Которое так не хочется называть влюблённость, а уж любовью — подавно. Рин была светом. Сейчас лучше задать вопрос, чтобы вывести его… из этого состояния. — Сасори умер глупо. Почему это произошло? Стараюсь не смотреть сейчас в расплывающиеся круги на воде. Они всегда вводят в ступор, всего на мгновенье, из-за них кажется, что он один раз посмотрев способен наложить сильнейшее гендзюцу. Кто-то от него разбегается в страхе, а кто-то — завороженно смотрит в гипнотический узор. — Сокушинбутсу… — тихо, словно боясь говорить это. — К чему ты клонишь? — всё же решаю уточнить, видя его состояние. — Он хотел этого, Мадара. Вижу — больно, в душе больно, от чего слезы текут по щекам, а дождь усиливается. — Ясно. Нужно освободить комнату. Он кивает, вытаскивает из кармана плаща маленький мешочек, в который кладёт красную гриву, перевязав её резинкой. Так плохо? — Скоро мы достигнем нашей цели, Нагато. Сказав это, провожу по рыжим волосам успокаивающе. Он неспешно встаёт, смотря в окно. — Да, скоро. Комнатушка на самом деле неважна — мы только один раз собирались в штабе на территории Травы — основное убежище — оно нужно только ему.

***

Усмехаюсь. Тогда, скидывая марионетку, я не заметил поразительного её сходства с Пейном. У неё были такие же безжизненные глаза. Рин была светом, всем для меня. Единственным человеком, которого я по-настоящему любил. Жизни я благодарен за эту чистую и искреннюю любовь. Нагато был чёрной дождевой тучей. Холодным, отнюдь не весёлым и доброжелательным богом, с таким же холодным металлом по всему телу — телам. С вечно меланхоличным, страдальческим выражением лица, даже тогда, когда его луч света был жив. Или он просто родился с таким лицом? Снова фиолетовым всполохом в воспоминаниях проносится риннеган. Дело не в нём — знаю точно, хотя сначала — отнекивался. Риннеган в его глазницах, на его бледном лице — безжизненный. По-другому безжизненный. Он заволакивал, не быстро — водоворотом, а медленно, холодными, нежными прикосновениями, которые приносили с собой дыхание смерти — не хочу думать об этом снова, нет…хватит…я же знаю, что Цукуёми — мой выход. Но в нём, в серой радужке, в ледяной улыбке — такой понимающей — ощущал тьму, которая, играючи, утягивала куда-то в свои глубины чёрными клубами тумана. Я всегда замечал — стоит мне хотя бы ощутить его, и моя аура становилась темнее, тяжелее. Его — тоже. И мне это нравилось, да, хоть только недавно я осознал это. Чёрт побери, так нравилось, что я не хотел с кем-либо делиться. Более чем уверен — ему тоже нравилось, может, даже больше чем мне. Эта любовь была полна ненависти и горечи, жутким желанием присвоить его себе, сделать зависимым от себя, полностью подчинить; лишить всех чувств к напарнице, братьям по оружию, человечеству. И невыносимой болью.

***

Длинный рыжий хвост в руках, оттягиваю его, кусая в шею, оставляя на бледно-серой коже кровавые пятна. Сильнее тяну волосы, запрокидывая его голову назад, со всей силы снова кусаю в шею, слыша болезненный стон. Оторвавшись, спрашиваю: — Ты не будешь сопротивляться? Он усмехается, сжимая в руках мою водолазку и тяжело дыша. Усмешка — тоже болезненная, но далеко не от физической боли — это я тоже знаю слишком хорошо. Привязанности делают нас слабее. Но этой привязанности…сейчас хочется потакать. — Ты Учиха Мадара. Смысл? От этого имени практически тошнит. Перехватываю его за чёлку, жадно впиваясь поцелуем в губы. Он неумело отвечает, мычит, вздыхает, когда я прикусываю губу. Кладёт руки на мои щёки, сильно сжимая их. Тяну за штангу в переносице, отводя голову в сторону, припадая вновь к шее, целую, оставляю засосы, спускаясь к ключицам. Он хрипло выдаёт: — Ты же в курсе, что это труп? Снова кусаю, уже за плечо, с нажимом проводя по позвонкам шеи, отчего он прогибается, слегка прикрывая глаза, выдыхая. — Мне плевать. Он перекладывает руки на плечи вновь, стискивает в руках, впиваясь красными ногтями в них, а я, стараясь оставить синяки, провожу по бёдрам. Любуюсь вереницей засосов на ключицах — прикрывает глаза — веду языком по яремной впадине и шее. Морщится, когда я запускаю ему в рот палец, придерживая за куройбо. Но всё же облизывает, иногда кусая — я сильнее тяну за кокушин. Шепчу ему на ухо, вырывая палец. — Скажи, Нагато, ты девственник? Он, всё такой же бледный, сузив глаза тихо произносит: — В ином случае, я бы сопротивлялся. Слюны, конечно же, маловато — но он заслуживает небольшого наказания. Резко вхожу в него пальцем, а он закусывает губу. Неприятно, да? Мне тоже. Снова целую, слыша сдавленное мычание, когда вновь оттягиваю чёлку. Он отвечает уже раскрепощённее, страстно, прижимаясь ко мне, проводя специально ногтями по уже обнажённой спине. Надо сказать — характер у него не из приятных. Слишком авторитарный, слишком жестокий — я знал это и раньше, но только сейчас — осознаю. Чёрт. Рывком сильнее раздвигаю ему ноги, подтягиваю ближе к себе, пристально смотря ему в глаза, снова завороженный риннеганом. От этого — тоже не приятно. Риннеган, даже не его, а уже имеет такой эффект. Раздражающая сила. Вхожу медленно, — иначе сейчас не получится — держа за горло. Он жмурится, плотно сжимая челюсти, и когда я начинаю двигаться шипит, опуская взгляд вниз. Понимаю, что ещё тогда хотел его отыметь, грубо, жестко, сминая любое сопротивление. Жаль. Я бы предпочёл видеть красные, а не рыжие волосы. Вздыхает, когда я вхожу уже под нужным углом, расслабляясь и откидывая голову. Обхватив меня ногами, прикрывает глаза, сводит тонкую, еле заметную полоску бровей, прикусывая губу сильнее. Провожу языком по шее, кусаю за мочку уха, слышу, наконец, тихий, явно сдерживаемый стон. И вместе с этим — хотел дарить нерастраченную нежность. Находя для себя утешение в чужой жизни, чужом понимании своей боли. И не только. Неужели ты пошёл на это только из-за желания тепла чужого тела, Нагато? По глазам вижу — нет. Он хочет того же — сирота. Двигаюсь уже глубже, и он стонет громче, иногда шипит, кусая и царапая меня. Отстраняюсь, двумя руками хватаю его горло, сжимаю — он сипло стонет, а его ноги поддёргиваются. Это только больше возбуждает, сам вздыхаю, выхожу из него, держа за хвост — переворачиваю, натягиваю волосы, сильнее раздвигаю ноги, кладу руку на поясницу, нажимаю на неё, отчего он прогибается, с трудом дыша. — Зачем душить? Резко вхожу, снова слыша болезненное шипение. — Решил, что так тебе больше понравится… Пейн. Двигаюсь остервенело быстро, глубоко, наматывая хвост на руку. Старается, очень старается стонать тише, вижу это, когда он в очередной раз начинает дрожать, извиваться подо мной. От боли или удовольствия — не понятно. С Рин… с Рин я бы никогда так не поступил. С ним — можно. В его душе — такая же непроглядная тьма, которую я чую за версту. И вместе с ней — слабость, которую я разглядел давно. Рин я позволил принадлежать другому человеку. Ему — никогда. Осознание этого возбуждает ещё больше. Начинаю двигаться резче, жестче, набирая всё более быстрый темп, слышу уже нескрываемо громкие стоны и вижу подрагивающие колени. Останавливаюсь, за волосы поднимаю его, прижимаю к груди, оставив, наконец, длинный хвост. Плавно двигаюсь, поворачивая лицо к себе, целую — сдавленно мычит мне в губы. Ласкаю живот и грудь, медленно проводя по ним. Он приоткрывает рот, выдыхает впервые не громкий стон боли, смешанной с удовольствием, а нежный, тихий, меняясь в лице. Больно, да? Ты ведь тоже это чувствуешь? Прикусываю нижнюю губу, слушая его, провожу рукой бедру. В ответ кладёт свою руку поверх моей, на своей талии, сжимая её. Отвечает на поцелуй — также нежно, мягко. Скажи, Нагато, у тебя всё действительно настолько плохо? Или ты ещё способен испытывать что-то кроме ненависти и боли? Я вот сомневаюсь, благодаря тебе сомневаюсь. Он прикрывает глаза, откидывается на моё плечо, обдавая щеку горячим, сбивающимся дыханием, целует. — Быстрее… Мадара. Голос трупа похож на смесь голосов двух лидеров Акацуки. Нагато и Яхико. Интересно… а Тендо ты мне дашь? — Как хочешь. Начинаю двигаться быстрее, кусая заднюю часть шеи — громко выдыхает, снова начинает дрожать, сам становится ближе, подставляясь. А затем кончает, сжимая меня внутри, еле сидя на косящих в стороны коленях с закрытыми глазами, которые никак не может разлепить, тяжело дыша и выгибаясь. Оставляю засос на последок, встаю, вновь хватаю его за чёлку, притягивая к себе. Он скептически смотрит, но всё же открывает рот. Пирсинг на языке — ощущения приятные, сладко-болезненные. Хотя делать так, как надо он не умеет. Из подсумка, лежащего рядом, достаю кунай, которым провожу по его щеке. Он вздрагивает, отстраняясь. Пытаясь отстранится, вернее: я сразу же кладу ладонь на затылок, притягивая ближе к себе, рисуя узоры на его спине и толкаясь в рот. Он мычит, но укусить не пытается, послушно расслабляется. Даю немного свободы, позволяя ему отдышаться. Кашляет рефлекторно, утирает рот, прижимается щекой к моему бедру. Ухмыляюсь, оглаживаю его щёку, слегка наклонившись, беру за подбородок и снова притягиваю, тихо говоря: — Язык. Работай им. Пару минут — и он сплёвывает на пол. Смеюсь. Приобнимаю его, целую, жадно, страстно — отвечает, прильнув к груди. Отдаляется, шумно выдыхая. Падаю на подушки, глядя в потолок. Он же спешно одевается, уходя, оборачивается, произносит: — Комната Сасори свободна. Ощущение власти — одно из самых приятных.

***

Видимо, понять логику самого бога — для меня, несчастного смертного, непозволительная роскошь, а причина предательства стоит за глупым, до тошноты наивным: «Нагато хотел мира!» Что, ты, сопляк, можешь о нём знать? Я был с ним… сколько? Хах, да, точно — двадцать лет. Двадцать лет… я смотрел на безвольно лежащее где угодно тело, звал его, курил с ним неказистые козьи ножки, которые он крутил на автомате, а затем шёл дрочить, зная, что мне сегодня ничего не перепадёт, хотя и сам мог взять. Он редко сопротивлялся. Просто… Чаще — вместе с ним мечтал о том… чтобы нас не было бы здесь никогда. «Больно, да? Ты ведь тоже это чувствуешь?» Да, больно. Потом всё налаживалось, и он, с бешено горящими глазами занимался чем угодно и работал весь день, с перерывами на удовлетворение наших общих потребностей. Разговорчивее обычного становился. И не только со мной. Это не просто злило, нет, от подобного было почти физически опять сука больно. От ненависти больно. Как и от любви. Я ведь частенько душил его. Да и не только. Один раз почти убил — смотрел тогда, как он говорит с Итачи. Пырнул кунаем туда, куда нужно, точно в туже рану, схватил за волосы… трупу, конечно, всё равно, но он обязан был знать. Но всё же я почти убил. А после хорошенько приложил коленом, вырвал куройбо из-под нижней губы. Он шипел, изворачивался, смотрел на меня — непонимающе. Хотя мы много раз это проходили. Когда я объяснял — устало вздыхал. Как на идиота смотрел. Но никогда, никогда не пытался мне навредить, никогда не уходил. Всегда был со мной и, кажется, мы только больше привязывались друг к другу. Двадцать лет со мной. Вижу вдалеке Конан. Она всегда была помехой, но стоит сказать — имела на него определённое влияние, одна из немногих могла его успокоить, отговорить от жестокости — а вместе убивать было… это было похоже на какую-то древнюю церемонию, ритуал, который никто не в праве прерывать. Раздражало. Дело, конечно, во влиянии, в том, к кому он ещё испытывает что-то. Знаю, Яхико просил её защищать. И Нагато защищал, по-своему, деспотично. Та всегда была его послушной тенью, следующей любому приказу, если он был отдан достаточно твёрдым голосом. Порой казалось, что они с рождения вместе. Моя цель — риннеган. В воспоминаниях — тоже риннеган, но в глазницах мертвецов. Смотрящий равнодушно в небеса, на Амегакуре — с проглядывающей страдальческой любовью. Со временем и она угасла. Всё чаще перед глазами — истощённое тело, длинные и спутанные красные волосы, нечастое дыхание, еле заметный пульс. Всё чаще в воспоминаниях мелькает взгляд, во всех его обличиях. Усталый. Осознаю сейчас — мертвецов было семеро. Они смотрели на меня, обдавая холодом мёртвых тел, утягивая в пучину страданий. И давая в замен то, чего не хватало всю жизнь — понимание.

***

Тендо как обычно в кабинете, заполняет очередные бланки, механически двигая руками, подпись — опустить кольцо на бумагу, сложить печать. Наконец, поднимает голову, отрываясь от бумаг. Бросает короткое «Чего тебе?» — Я с Дейдарой отправляюсь завтра на перехват Санби. Подготовь статую. Он кивает, беряся вновь за бумажную работу. Подхожу к нему, рывком за волосы отрываю от свитков. Смотрит — с вялой такой раздраженностью. — Ты не понял? — говорю, елейно улыбаясь, — Раздевайся. Он перехватвил руку, мотнул головой, избавляясь от моей. — Мне не до этого, Мадара. Активирую шаринган, сильно, до крови, кусаю губу, провожу от линии плеч до шеи, хватая её затем под кадыком. Нагато мотает головой, пытаясь вырваться. После несильного удара — успокаивается, злобно сверлит риннеганом. Целую уже настойчивее, раздвигая его губы, провожу языком по ним, расстёгивая его плащ. Он всё же встаёт со стула, прижимается, отвечает на поцелуй. Резко разрывает его, утыкаясь мне в шею, приобнимая. Негромко сипит: — Я устал, Мадара. Я правда устал. Отходит, садится — уже на стол — смотря в окно за которым как всегда хлыщет дождь. Опять это — вечная меланхолия страны Дождя, серость, на которой он никак не выделяется. — Хорошо, — поправляю одежду на себе, надевая маску, — мы прибудем быстро. Займись пока текущими делами организации. Он, не смотря на меня, кивает и кажется, что с трудом сползает со стола. Когда я вновь прихожу, он, прижав ноги к туловищу и обхватив их руками, сидит на языке статуи, которую тут возвели в его честь. Над его головой поднимается негустое облачко дыма — давно пристрастился, на сколько знаю, ещё со времён первых Акацуки. Впрочем, мне всё равно. Ему повезло, что я не собираюсь воскрешать Мадару. Чувствует меня, но обычно, пока не докурит — не встанет. Вредное и обидчивое создание. Наверное. Рассматриваю свитки на столе, с лаконичной подписью «Рэй». Вспоминается сразу, как изготавливались кольца. Вообще, это была его идея: нужно было как-то отслеживать перемещения членов организации. Позже, благодаря сенсорным навыкам он научился телепатически связываться с ними. Ещё это значительно облегчало процесс запечатывания. Кровь Узумаки творит чудеса. На это задание была отправлена Конан, с куройбо в подсумке. Процесс создания я, конечно, не мог пропустить: ювелир вытачивал их из обычного металла; в центре — напыление из камней соответствующих цветов. Его цвет — серо-фиолетовый, из чароита. Цвет Конан — белый, из молочного опала. Они сами выбрали, как и кандзи. Рей и Хаку. Ноль — символ абсолютной завершённости, нирваны. Белый тигр — предвестник Бога. Тогда это было смешно, сейчас от подобного раздражаюсь, видя, что постепенно теряю контроль над ним. Впрочем, перехватить его — не проблема. Стоит только чаще наведываться. Чтобы написать кандзи потребовалось измельчить приёмник в пыль, смешать её с чернилами. И надо признать, такой ход с его стороны был умён. Драгоценность. Моё кольцо. Доставшееся от Сасори. Кажется, что в душе снова бушует негодование и ревность. Впрочем, быстро понимаю — они не более чем хорошо ладили. Может, были друзьями, насколько это вообще возможно в их состоянии. Им было о чем поговорить. Создание марионетки из тела своего друга — такое не каждый день происходит. За двумя ровными стопками бумаг, от которых я быстро отхожу, замечаю флакон с распылителем, тёмный, с бултыхающейся жидкостью внутри. Почти полный. Слышу, как открывается дверь и шуршит мокрый плащ. Не могу ни спросить. — Пейн, что это? — показываю ему пузырёк, перекатывая его в руке. Он смотрит, убирая с лица налипшие волосы, недолго молчит, напряжённо вглядываясь. — Это кетамин. Сказав это, плюхается на стул, чересчур развязно для себя, снимая мокрый насквозь плащ. Флакон отправляется обратно на стол. — И для чего? Он забирает его, откручивает полупрозрачную крышечку, пару раз пшикает в каждую ноздрю. Устало и раздражённо смотрит, переводя взгляд на бумаги. Поднимаю бровь вверх, натягивая улыбку. — Кетамин помогает трупу в борьбе с насморком? Тоби может принести Лидеру-Сама платочек. Звонкий, почти мальчишеский голос, с оговоркой на присущую хрипотцу, его раздражает, отчего он вздыхает, с укором смотря. — Я закатил глаза. — говорит с намёком на сарказм, потирая переносицу. Смеюсь, активируя мангекьё. — Мне проверить? — Как пожелаете, Мадара-сан. Делано потираю подбородок, подхожу к нему ближе, хватая за волосы. — Ты слишком распоясался, Нагато. Он никак не реагирует, просто молча смотрит, подперев голову руками, сложенными в молитвенном жесте. — Отпусти. Есть разговор. Недолго держа, всё же отпускаю, сажусь рядом, изучая исказившееся лицо. Вижу, как нескрываемо волнуется, сведя брови вместе. Ты что-то узнал, Нагато? Сердце пропускает удар. Стараюсь взять себя в руки, сжимая их же — они мокрые и холодные от пота. — Я слушаю. Он копается в свитках, затем выкладывает передо мной один. На нём анфас Учихи Саске в рамке, ниже — вся известная информация. Расслабляюсь. — Что мы будем делать с ним? Я не долго думаю. На юнца давно были свои планы. — Мы должны принять его в организацию. Сначала, конечно, нужно ликвидировать Орочимару. — исподлобья вглядываюсь в серо-фиолетывые глаза. Он напрягается, отводит взгляд, простукивая пальцами по столу. — Займёт место Итачи? — Верно. Это всё? Мысли об Учихе Итачи — самые неприятные. Конечно, есть пару тузов в рукаве, но я не знаю, чего от него можно ожидать. Поражает его бездействие. Но возможно, пока Нагато присматривает за ним, он не решится на какие-либо действия. — Пожалуй. Нагато вновь смотрит мне в глаза. Его зрачки постепенно расширяются, как у кошки, закрывая собой серую радужку. Не желавший ласки до этого, протягивает руку к моей щеке, оглаживает её. Взгляд тоскливый, а все реакции непривычно эмоциональные. — Рассказывай, что случилось. Он замирает, не убирая пальцев. Просто, почти заставляя меня почувствовать уют, говорит: — Соскучился. Встаю, приглашая его сесть на диван. Там же — раздеваю его. Он целует в ответ, необычно страстно, прижимаясь, чувственно реагируя на укусы и поддёргивания волос. Трётся щекой о мою грудь, как тот самый прирученный каракал. Снова оставляю на шее засосы, оглаживаю плечи, руки, грудь, останавливаясь на бёдрах, которые с силой сжимаю. Слышу после частое дыхание на своём плече, тихие стоны. Но тоска из его полуприкртых глаз никуда не пропадает.

***

Переступаю порог храма. Вдалеке — два трупа. Один выделяется на фоне белых роз рыжими волосами. Второй — раздеть его и никогда не заметишь, с белоснежными волосами и такой же кожей, обтягивающей кости. Нагато… ты затеял игру, играть в которую у тебя не было сил. Чёрное пламя высветилось ярким пятном в воспоминаниях. Спал со мной, а сам сговорился с Учихой Итачи, зная, что тот погибнет в стычке с братом, что открыло тебе дорогу в Коноху. А по итогу оставил всё на наивного мальчишку, из своей же извечной усталости и меланхолии. Ты всегда был слаб. Дождь давно прекратился, но видя открытый риннеган, чувствую себя далеко не уютно. Он будто ещё живой, следит, ожидая удобного момента для того, чтобы воткнуть нож в спину, подло перезать горло, напав сзади. Конан… такая же предательница, специально оставила их широко раскрытыми, гипнотизирующими своими серыми кругами на фиолетовой воде. Улыбка на губах — издевательская, насмешливая, словно говорящая за него: «Я обманул тебя, а ты и не заметил.» Да, обманул, как бы неприятно это ни было бы признавать. Ненавидел предателей, а сам — оставил мечты о мире, истощив себя техникой, предназначенной для меня. Вопреки моей помощи тебе же. Мог вместе с Конан, которой так дорожил, вновь встретить Яхико, семью. Но в итоге оставил её один на один со мной. Из-за этой улыбки хочется самого его, впервые за всё время совместной работы выглядящим живым, скинуть в воды Амегакуре, на съедение рыбам, чтобы никогда больше не видеть и не слышать, как и треклятый дождь Аме, которым насквозь пропитан плащ. Это ты его прекратил тогда? Не захотел видеть, как она умирает, да? Интересно, а Яхико узнал тебя с белыми волосами? Белый. Цвет траура. «Сокушинбутсу… " Прикрываю холодные веки, чувствуя обиду. Используя технику забираю его тело в своё, когда-то пустовавшее пространство. И всё же… я понимаю, почему ты это сделал. И хоть в чём-то ты меня не обманывал.