Make me feel fine

      Этим вечером никаких слов. Она догадалась об этом по его взгляду; ну и по записке, которую он сунул ей в руку поспешно, перед тем как раскрыть дверь заказного такси и начать новый безумный американский вечер. Виктория не успела опешить — в лицо уже вспышки профессиональных камер назойливо светили, кадрируя каждое движение. В первую секунду пожмурилась, а затем натянула привычную дежурную ухмылку, лишь сжав сильнее в ладони обрывок белоснежной бумаги с выведенными на ней знакомыми кривоватыми буквами.       Вик прочитала написанное только минут через десять, когда на мгновение осталась в одиночестве, потому что кто-то очень захотел дёрнуть персонально фронтмена Монескин и завалить его тонной двусмысленных вопросов. Пока Дамиано удачно отмахивался от неоднозначных предложений, Де Анжелис уже сверлила его спину заинтересованным взглядом, внутреннее задаваясь вопросом, как у этого милого интеллигента в классическом костюме на уме появляются такие идеи, в одну из которых сейчас оказалась нагло вовлечена. Вовлечена пусть и без спроса, зато с большим энтузиазмом.       И они весь вечер друг друга избегали, не вымолвя ни слова. То Вик ускальзывала в центр танцпола, захватив с собой опешившего Томаса, то Дамиано, замечая приближение басистки, показательно разворачивался в сторону бара, чтобы заказать повтор виски, уже третий или четвёртый по счету. Эти два часа диалогом служили лишь многозначные взгляды друг на друга, интерпретировать которые кроме них самих могли только, пожалуй, Итан и Томас, однако оба были заняты. Первый — совсем (не)навязчивым знакомством с симпатичной блондинкой, чему стоило лишь порадоваться: ура, их друг наконец-то вспомнит, что такое секс! Второй — количеством алкоголя и сносной музыки, этого, пожалуй, для Раджи вполне хватает.       Виктория поняла, что Дамиано больше не в силах просто смотреть на то, как она танцует и солнечно улыбается каждому встречному человеку в ближайших пяти метрах, когда он неожиданно оказался так близко, как они давно не позволяли себе на публике. В неоновой полутьме и в тесноте влажных тел, оглушенная попсовой музыкой, Де Анжелис не сразу сообразила, кто именно прижимается к её бёдрам сзади; пока не услышала, как Дамиано на своём ещё не идеальном английском обращается к какому-то парню с просьбой подвинуться. И словно случайно она чувствует рельеф его паха и дыхание частое на макушке, будто совсем невинно он оглаживает пальцами её талию и поясницу в стеснённом кружевном бюстье. Поворачивает голову, непонимающе пялясь на знакомое самодовольное лицо, а ответно Давид лишь удивлённо брови приподнимает, одергивая свои руки, словно их током ударили.       Даже конспирацию соблюдать не приходится, потому что количество людей в этом помещении скроет всё и вся. Вик идёт за Дамиано следом, и так не замечает, как заходит в мужской санузел — впрочем, какая уже разница, если они наконец-то остаются скрытыми от посторонних глаз? Приятно осознавать, что теперь можно всё сделать, чего нельзя на публике: коснуться, поцеловать, облизать, отдать и отдаться целиком, не сдерживая желания. Кто-то из них, если не оба, точно хотели хотя бы озвучить этот приятный короткий факт — сейчас у них будет секс — но следовать правилам в этой ситуации интереснее, чем их нарушать. Виктория бы обязательно пошутила над его романтизированной привычкой оставлять записки, словно они в девятнадцатом веке; а Дамиано отколол бы какую-нибудь дерзость насчёт того, что она всё таки соглашается на эти выходки, раз находится с ним один на один в малюсенькой ванной комнате. От острых фраз, задевающих самые раскалённые струны её души, от хрипа его голоса Де Анжелис бы не сдержалась. Впрочем, она даже без этого уже слишком напряжена: поэтому быстро поворачивает защёлку на двери и подходит ближе, глядя вверх покорно, ожидающе. Хочется целоваться. Он с этой мыслью солидарен.       У Виктории сладкий ротик во всех, блять, смыслах этого слова, и Дамиано нравится. Плевать он хотел, антиполицай это или она успела продегустировать тот фуршетный столик с ароматным фруктовым вином, знает только, что сейчас хочется быть ближе, теснее, прочувствовать её всю-всю-всю. Стать с ней единым целым. Он цепляется пальцами за злато-русые пряди, она в ответ — за чернильно-тёмные лацканы пиджака. Не стонет, не шипит, не рычит, когда посреди поцелуя он отрывается и сжимает её острые скулы, любуясь тем, как полуоткрытые покорно губы блестят от излишков слюны. Сегодня кроткая, неторопливая, неспешная. И в этот момент Дамиано понимает, как остро хочет озвучить ей, такой смиренной, свои мысли в подробностях. Рассказать всё: описать, как именно трахнет её податливое тело, как пошло она выглядит сейчас в его руках, как твёрдо у него стоит на эту бархатную кожу и шторм в ледяной радужке глаз.       Нет. Пусть Вик потеряется. Пусть забудет этим вечером о том, насколько красиво звучат их голоса в момент единения. Пусть утратит то, к чему так сильно привыкла, а затем обретёт такое наслаждение, какого ещё не испытывала за всю жизнь, вспорхнет к самим небесам — он готов поклясться чем угодно, чтобы исполнить это ради неё. Так что в этой тесной комнате всё ещё не проронено ни одного слога, а Дамиано вновь беспрепятственно вторгается в девичий рот.       Де Анжелис давно знает, что им можно не разговаривать, ибо мысли у них одинаковые. Их секс есть главное этому подтверждение. Только глазами стреляет, только руку тянет навстречу его руке, и он рядом, кружащий ей голову, управляющий сейчас всей её жизнью. Любовь двигает их, Викторию назад, а Дамиано вперёд, ибо они последовательно, почти не оглядываясь — на высокой платформе это не так уж и просто — отступают от двери к широкой раковине. Что же он сейчас сделает? Она едва удерживает язык за зубами, чтобы не засмеяться, потому что Давид, конечно, подхватывает её под бёдра. Но недолго улыбается: он серьёзен и опасен, когда так близко, когда грудь к груди, когда нос к носу друг с другом. Поэтому Вик крепче короткими ноготками цепляется за горячую мужскую шею, и ротик снова призывно, словно соблазняя, распахивает, горячо дыша ему в лицо. Обжигающе. Патетично. Взволнованно.       Он усаживает её на деревянную тумбу, обделанную узорчатым мрамором, и почти насильно разводит девичьи колени, придвигаясь так близко, словно между ними уже не существует одежды. Да и хоть немного от этих надоедливых причудливых тряпок хочется избавиться. Виктория бы пропела, как хочет видеть его голым — сейчас, когда пиджак, шелестя, падает на пол, единственный источник шума в комнате. Угольный смоки подчеркивает чёртиков в тёмных глазах, по всем канонам улыбающихся, манящих за собой совершить далеко не новый сладкий грех. Тут даже выбора не встаёт и вопросов не возникает, она пойдёт за ним куда угодно, пусть только укажет путь.       Ему нравится, как она сегодня накрашена: рядом с блестяще-угольной подводкой голубая радужка выделяется ещё сильнее, и щёки горят розовым, смешиваясь с искусственными персиковыми румянами. Лишь губы нетронутые, пухлые, обкусанные и влажные. Дамиано, улыбаясь, смотрит, на них и на то, как Виктория облизывается и тяжко сглатывает слюну, когда он языком скользит по тонкой выпирающей венке на голой шее, спускаясь ниже, к открытому декольте чёрного корсета. Хочется раздеть её полностью, укусить, отшлепать — да что-нибудь, Боже! — но это не сегодня. Сегодня они оба слишком одеты, слишком аккуратны и деловиты; поэтому Дамиано сразу руки опускает на женские брюки, расправляясь с застежкой. Пересекается с ней взглядом, пока шуршит язычком молнии, да ни одной приличной мысли в голове не возникает. Де Анжелис помогает стянуть к чертям собачьим эту ненужную одежду, и голые ноги её тут же покрываются мурашками, когда Давид горячей ладонью проводит путь от колен и всё выше-выше-выше.       Он обхватывает позади девичью шею, собирает копну волос в импровизированный хвост и тянет назад, вынуждая Вик выгнуться. Второй рукой блуждает меж её влажных бёдер, так, что она внутренне, несомненно, проклинает его за установленное сегодня правило. Полупрозрачную ткань стрингов отодвигается бесцеремонно тут же, касаясь пальцами клитора и скользя ниже, чтобы без предупреждений войти внутрь. Сам же вновь чересчур близко к её личику: неспеша, словно дегустируя, проводит языком по нижней губе, а затем уводит поцелуями дорожку к уху. Огнеопасное дыхание его должно оставлять ожоги на чересчур чувствительной коже. Ещё немного, и он бы сдался, прорычал бы, как привык, ей в шею, но...       На данный момент они играют в одной команде — Виктория хочет дать ему победу, а ещё больше просто хочет уже его, без всяких условий. Дамиано не успевает отвлечься от изучения её шеи, как она уже прерывает его ласки и в ответ расстегивает ширинку на мужских брюках. Едва не царапается о его острые скулы, прислоняясь всем телом ближе и ближе, словно от того, как сильно они сейчас соприкоснутся зависит всё в её жизни. Он сжимает в ладонях белые бёдра, она сжимает белоснежную ткань накрахмаленной рубашки. Де Анжелис утыкается носом в мужское плечо и лишь тихонько всхлипывает — её единственная оплошность сегодня — когда его член оказывается внутри. Но Дамиано так увлечён, что делает вид, будто пропустил это мимо ушей.       Как она красива! Сзади, спереди, сбоку, внутри и снаружи вся блещет теплом, энергией, удовольствием. В зеркале отражаются ярко-освещенные пряди золотых волос, и Давид с каждым толчком внутрь её горячего тела тянет за них ладонью, откровенно улыбаясь тому, как правильно это всё выглядит. Вик ловит его взгляд и мысль, читает, как давно выученную наизусть Библию или нотные рисунки для собственного баса в их песнях. Поэтому встречается взглядом с Дамиано уже в отражении, одной лишь короткой беззвучной усмешкой давая понять, как всё это — обрывистые движения, которые он так старательно ей дарит, мокрые и припухшие от поцелуев губы, даже нарочно испорченная укладка — ей нравится. Она глядит безотрывно, как он татуированной ладонью обхватывает взмокшую её шею, и беззвучно стонет, двигаясь против его толчков.       Тяжко и в принципе не особенно реально удерживать себя от того, чтобы не оставлять беспорядочные поцелуи на шёлковой, горящей вожделением коже Виктории, особенно когда она так близко. Поэтому Дамиано направляет девичий подбородок на себя, и, многозначно вглядываясь в мелочи на её лице, вроде выразительного геометрического контура чёрного лайнера или блеска пирсинга в носу, снова губами влажные следы оставляет на её губах, широко раскрытых. Если бы могла, Де Анжелис попросила бы его не прекращать — целоваться с ним так трепетно ей никогда не надоест. Не перестаёт касаться его тела в ответ, глубоко внутри где-то желая не отдаляться, не терять его, такого доверяющего ей сейчас безмерно. Осторожно, в отличие от некоторых, Виктория оглаживает пальчиками тёмные локоны отросших волос, а другой ладонью нарочно щекотит его грудь, прекрасно зная, что через слой одежды такая ласка ещё более мучительно-сладкая.       И разве это может быть чем-то неправильным, если ей так хорошо от его движений? Она бы просила быть глубже, резче, взять её так, чтобы слезы на глазах появились, но сейчас может лишь показать физически, как ей этого хочется — хочется кричать его имя неистово, срываясь на хрип, чтобы все знали, кто и чем здесь занимается. Вик ухватывается за белоснежный хлопок застёгнутой аккуратно на все пуговички рубашки, сжимает ноги вокруг мужских бёдер, отчаянно стараясь не застонать, потому что его член теперь входит явно глубже. Иступленно желает найти лучший баланс их удовольствия, и Дамиано вовремя понимает её уверенный настрой. Ей приходится прикусить щеку изнутри, чтобы ни звука не издать — что он творит! — когда Давид насильно шире разводит её ноги и приподнимает одну, вбиваясь в раскрытое лоно. Неснятое в спешке нижнее бельё немного мешает, но Виктории слишком, блять, плевать на это, потому что мужская ладонь, влажная от смеси их смазки, быстро скользит по её клитору, так необходимо, правильно, нужно.       Он считывает каждую эмоцию на её лице, потому что знает наизусть, но не может не наслаждаться. Это словно любимый фильм, который пересматриваешь сотни раз и всё же с неподдельным интересом ждёшь переломного момента в концовке; только Вик здесь, с ним, в моменте, и всё происходящее нереалистично прекрасно. Де Анжелис отрывается от его губ разве что для того, чтобы вдохнуть кислорода, которого ей, задыхающейся от возбуждения, сейчас катастрофически не хватает. Ощущает всем своим телом, как она на грани балансирует, и сам ритм движений теряет, потому что трахать такую Викторию для него сродни прикасаться к чему-то божественному и тайному — слишком интимно. Она горячо дышит ему в лицо, читая голубыми глазами в нём то, чего он и сам не знает, и Дамиано вдруг готов поклясться, что говорит с ней на физически нереальном уровне, несмотря на поразительную тишину вокруг.       Вик неожиданно получает бурный оргазм, когда он целует и входит в неё чересчур глубоко, словно прошибая током сразу отовсюду. Сжимается вся, оседая на самом основании горячего члена, замирает, жмурит глаза, целиком сосредоточенная в одном этом моменте безмерного счастья, а о физическом присутствии Де Анжелис в этой комнате Дамиано напоминает только её пьянящая узость и едва отличимая в спектре ощущений глухая боль от коротких девичьих ноготков, вцепившихся в его смуглую шею. Не отрываясь от неё более, он кончает следом, думая лишь о том, что это — единственное, что ему в жизни когда-либо было необходимо. И в последний раз сдерживает стон, не целуя, а трепетно чмокая дрожащими губами девичьи щёки, чересчур горячие. Сквозь разливающееся по телу тепло Виктория чувствует, как часто пульсирует его член, изливая и изливая сперму внутрь её тела.       — Люблю тебя, — глухо звучит знакомый голос, и она чувствует, что больше — никаких таких жестоких игр.