Страсти по графу де... ч.3. Судьбы мистические звуки

Летом обнять дочку не довелось – сокурсники пригласили девочек в Англию: пожить в семье, язык подтянуть. Инна отправилась во Францию в октябре, накачав массу сведений и литературы о короле Ричарде, раз, последний из коронованных Плантагенетов непрошено и бесцеремонно вторгся в повествование о попаданке. Английская история задолго до момента действия романа «Двадцать лет спустя» до сих пор оставалась в стороне от ее внимания, отодвинувшись на окраины памяти в послешкольные времена и накануне оживившись романом о судьбе сестёр Болейн. Шекспировский образ лишённого совести злодея, идущего к власти от одного убийства к другому, казался ей несколько преувеличенным и не лишенным сомнений в достоверности отображения, как любая заказная пропаганда. Историю пишут победители! Я, у кого ни роста, ни осанки, Кому взамен мошенница природа Всучила хромоту и кривобокость… Это, наверняка, перебор, как бы тогда король на поле битвы управлялся и на босвортском поле Тюдора чуть не порешил, прорубившись через массу ланкастерцев, вряд ли, они были лыком шиты. Насчет убиенных принцев, похоже, дядя-король непричем оказался. Найденные в Тауэре останки признали теми самыми, что впоследствие не подтвердилось. Кто знает, когда ошиблись, первый раз или при повторной экспертизе? А леди Анна Невилл? Кто женщину вот этак обольщал? Кто женщиной овладевал вот этак?Она моя, — хоть скоро мне наскучит. Нет, каково! Пред ней явился я, Убийца мужа и убийца свекра. Ричард боролся за первую любовь или приданое? Похоже, король пытался одновременно быть рыцарем в стиле Генриха Пятого и финансовым гением, который жестко собирает налоги с аристократии. Занятый реформами и сохранением власти он не успел добиться от Франции выдачи соперника, создав оборонный союз с кем-то из соседей, а братьев Стенли, не веря ни одному их слову, стоило изолировать еще до высадки Тюдора. Стоит ли ставить Шекспира к позорному столбу, как неистового «тюдоровского пропагандиста», за эпитеты «паук с брюхом, раздувшимся от крови своих жертв», «порождение ада», «василиск», «лохмотья чести», «адский пес», «ядовитая жаба» в адрес Йорка? Меценат мастера Вильяма - внучка узурпатора, и возвеличивать назначенного главным монстром Англии ей было ни к чему. Ричард потерял единственного сына-наследника и жену, не представляю, как можно пережить. Как-то смог, если отправил послов вести переговоры о двойной свадьбе: его - с сестрой короля, и племянницы Елизаветы - с королевским кузеном. А сам на похоронах жены рыдал, как ребенок. Богу - богово, а кесарю - кесарево? Это слесарю - слесарево, а у королей расклад иной. В Париже они с дочкой только и делали, что гуляли, иногда спешно доставая зонтик или укрываясь в случайном кафе. В саду Тюильри показалось, что это не ветер шелестит листвой, а сам город им шепчет, вспоминая о своём прошлом, делясь мыслями о настоящем, или грезя о будущем. Тетя Шура, посвежевшая и помолодевшая на французской земле, встречала ужином совершенно московским - применительно к местным продуктам питания, и непременно с бокалом вина из парижских запасов. Идилличное парижское счастье, неомраченное бестолковой суетой и прочими реалиями, потом еще долго грело Инну суровой московской зимой. В День Всех Святых парижане пригласили в Сент-Женевьев-де Буа, и, глядя на последний приют сестры прабабушки, упокоившейся под французской фамилией, она решилась спросить: почему же они Аверины. Оказалось, что отец заграничного родственника, сражаясь в Сопротивлении, принял фамилию матери. Они долго бродили между могил дроздовцев, алексеевцев, донских казаков, постояли у кирпичной пирамиды – такой, что в Галлиполи, у кенотафа Кутепова, памятника Врангелю. Прошли к Гиппиус с Мережковским, Серебряковой, покрытому восточным ковром Нуриеву, проплаченной на пару столетий гробнице Тарковского и другим обреченным, чтобы тела после смерти легли в чужую землю. В голове завертелись знакомые с юности строчки Рождественского, сейчас показавшиеся какими-то неуместными и даже - до обиды, дерзкими, хотя с ноткой скорби и робким, очень тонким, пускай, нескладным, почти неуклюжим намеком на примирение. Инна не удержалась и начала тихо бормотать себе под нос: Малая церковка. Свечи оплывшие. Камень дождями изрыт добела. Здесь похоронены бывшие. Бывшие. Кладбище Сент-Женевьев-де-Буа. Здесь похоронены сны и молитвы. Слезы и доблесть. «Прощай!» и «Ура!». Штабс-капитаны и гардемарины. Хваты полковники и юнкера. Белая гвардия, белая стая. Белое воинство, белая кость… Влажные плиты травой порастают. Русские буквы. Французский погост… Я прикасаюсь ладонью к истории. Я прохожу по Гражданской войне.. Как же хотелось им в Первопрестольную Въехать однажды на белом коне!.. Не было славы. Не стало и Родины. Сердца не стало. А память — была. Ваши сиятельства, их благородия — Вместе на Сент-Женевьев-де-Буа. Плотно лежат они, вдоволь познавши Муки свои и дороги свои. Все-таки — русские. Вроде бы — наши. Только не наши скорей, а ничьи… Как они после — забытые, бывшие Все проклиная и нынче и впредь, Рвались взглянуть на неё — победившую, Пусть непонятную, пусть непростившую, Землю родимую, и умереть… Полдень. Березовый отсвет покоя. В небе российские купола. И облака, будто белые кони, Мчатся над Сент-Женевьев-де-Буа. А когда стихотворение кончилось, они узнали, как советскому поэту ответила парижская дочь эмигранта первой волны: Белая церковь, березки, звонница, Крест, голубые под ним купола, Елочки, русских могил вереница… Кладбище Сент-Женевьев-де-Буа. Белая Армия, Белое войско, Андреевский флаг и Георгиевский крест… Приняли жребий мы с мужеством, стойко - Отчий наш дом за три тысячи верст… Нас было мало — ведь в битве неравной Столько легло нас в тяжелом бою! За Веру, за Русь пали смертию славной, Кровь не щадя за Отчизну свою … Нет! Не "ничьи" мы — России великой, Честь мы спасать добровольно пошли. Но, побежденные силою дикой, С скорбью в душе мы в изгнанье ушли. Больше полвека по свету скитаясь, Родины честь мы достойно несли, Верны присяге своей оставаясь, Славу былую её берегли. В чуждой земле, в "подпарижском" кладбище, Вечный покой мы в могиле нашли. Прожили жизнь мы хоть скудно и нище, Веры, любви мы лампаду зажгли… Детям мы нашим её передали - Нас не забудет людская молва! Архистратиг на Господни скрижали Впишет мечом наши все имена. Мы здесь истории повесть живая, Вечную память нам ветер поет. С Родины дальней пусть гость, приезжая, Летопись Белую нашу прочтет! Нашу Россию с собой унесли мы, Бережно в сердце храня и любя. Бурей житейскою долго гонимы, Неумолимы, непримиримы, Спим мы на Сент-Женевьев-де-Буа. Аверин читал стихи едва не скороговоркой, без выражения, будто извиняясь, что проигрывают они литературно, и передергов многовато, а напоследок поведал: многие эмигранты обиделись до глубины души, что их посчитали «ничьими». Москвичи, каждый своими словами, подумали: в этих строках - трагедия множества людей, потерявших самое дорогое, что у них было. Стихи, увы, очень точные, как та правда-матка, что по живому режет. Все они любили свою единственную Россию, их жаль до сих пор. Какая страна у нас была бы, если бы все остались живы! Тетя Шура, проведя рукой по глазам, сочла необходимым высказаться: - Они давно уж объединились и примирились. В могилах. Это живым недоумкам никак не успокоиться, всё кулаками машут. Сколько лет прошло, а дерутся - махают клинками да наганами, каждый со своей правотой. Инне пришлось пояснить и Аверину, и дочке: - Кто не сумел принять новую Родину, и были «вроде наши, да только ничьи». Не особо нужны СССР, и там, где жили в качестве «Мы - России великой», обреченно понимая: через несколько поколений потомки могут забыть язык и традиции, растворившись в ПРИЮТИВШЕЙ их стране. Парижанин тихо согласился: - Это так. А дочь добавила: - Высоцкий говорил, если люди в стихах что увидели, там это и есть. Значит, было оно там, не зря эмигранты обиделись. Может, Роберт Иванович откликнулся на моду по «золотым погонам»? Сон приснился опять про графа и Аленку, только влюбленные показались старше. Девочка была наряжена в ампирное платье, с голубой лентой под грудью, на голове – такое подобие мальвинки. О чем говорят – не слыхать, казалось, Инна далеко от них, где-то в коридоре. За входной дверью послышалась возня, она будто повернула голову и через коридорчик прихожей увидела: обитая дерматином дверь приоткрывается. А дальше – ничего, сон кончился. Родители пришли? Ванька? В дорогу домой в этот раз пустилась с родителями дочкиной подружки – пригласили в целях экономии. На польской границе стояли долго, пришлось выйти размять ноги. Остановившись на травке, женщины разговорились. Инна больше молчала, а соловьем разливалась, в сущности, малознакомая тетка, но она слушала - может, даме пооткровенничать больше не с кем? Работает у супруга, а тот ей зарплату не платит, только на хозяйство выдает. Высокие отношения! Жизни совсем нет? Учительница начальных классов? А в школу обратно? Не пустит? Дом, работа? Хорошо устроился! Послали дочь на учебу, чтоб за границей замуж пошла? Однако! Что? И в мыслях такого нет! Сорбонна, потому что история французская, где ее постигать, как не по месту пребывания? А как же любовь? Голый вассер? Ах, абстрактный Вася! А вдруг? Стоять насмерть? Обеспечение в старости? Хм, вы, товарищи, хо-хо не хе-хе? Ах, это муж так думает? А сама что? Может, дочери повезет? У нашего парня шансов совсем нет? Так, срочно на другую тему, а то щас договоримся, мне кажется. Пишу. Дочка зачитывает подружке отрывки из моей книги, а та мамане пересказывает? Да бог с ними, пускай развлекаются. Потому что интересно. Почему Дюма? Так вышло. Игра? Я там работаю. Еще одна работа – это не только еще зарплата, а, в первую очередь, еще одна работа, со всеми вытекающими. Почему это некоторые фикрайтеры дилентаты? Приходится много читать, искать, составлять свое мнение, сравнивать чужие высказывания, познавать новое, не все имеют историческое образование. А вообще-то, мерси, что только некоторые. Ну, кому-то платят. В большинстве своем, бездарности, неспособные создать ничего своего и потому ворующие чужие произведения, чтобы на них паразитировать, намертво присосавшись? Отличаются крайне низким уровнем графоманской писанины и полным отсутствием вкуса? Какая добрая женщина! Обитают в уютненьких ЖЖшечках в немногочисленном кругу себе подобных, где активно нахваливают опусы друг друга? Всяк кулик хвалит именно свое болото, если что. В случае столкновения с реальной оценкой своей убогой писанины испытывают невероятное по силе жжение? Ничего себе! Прошу прошения, мне нужно срочно ответить. Начальство, знаете ли. Уф!!! Слава богу, поехали. Музыку, что ли, послушать? Да-да, «Вересковый мед»! Корней Чуковский? Ну, он раньше Маршака написал. На вкус, на цвет… Тихонов и Визбор? У них же просто про вереск. По-любому, Стивенсон в подтексте? Боюсь, я не копенгаген! Без сомнения, именно что, «Вересковый яд»! Опять Ливан беспокоит? А ты не чеши! Мамма миа! Да-да, глаза совершенно закрываются! Отпусти хоть душу на покаяние, зануда грешная! Слав те господи, заткнулась! Хорошо бы до самой Москвы! .