На завтрак – ты.

Шныряя по кухне в общежитии, Чонин всё не верила, что эти олухи всё сожрали подчистую и не оставили ни кусочка вкуснятины какой-нибудь, сбежав на улицу за приключениями на задницу и прекрасным ракурсом для фотографий. Закат сегодня превосходный, надо признать. Желудок вдруг заурчал громче кита и спазм свёл его, заставляя присесть на стул и обдумать план действий. Звать стаффа всё-таки напряжно, да и работающего человека отвлекать не хочется, но ее благосостояние определенно на первом месте среди всего. Зря их посадили на диеты. Толку-то нет: недостаток пищи провоцирует низкую продуктивность и нежелание браться за любые проекты. Феликс спит постоянно, ссылаясь на обычную усталость, но Чонин видит, как подруга измывается сама над собой, доводя до образца совершенства каждое движение в студии и прикрывая это жалкими оправданиями. Она считает таковым почти всё происходящее, направленное на удовлетворение чужих ожиданий. Ей не присуща зависимость от чужого мнения и в принципе себя беречь нравится больше, а любить ещё сильнее. Чонин не нравится, как им затыкают рты и пихают цензуру во все щели. Хотелось бы работать в более раскрепощенной среде и творить уж что вздумается голове. А мыслей у нее много. Разных. Пусть и младшая среди всех, но кажется часто, что привили ей тягу к искусству, к хорошему вкусу и прекрасному с детства. За что спасибо понимающей и любящей семье, которая у многих отсутствует. Пожалеть бы всех, кто не справляется, и дать совет, определенно своевременный и действенный. Делает так в бабле, заходя нечасто, но когда получается, то все рассуждения выкладывает на всеобщее обозрение, душу оголяя в каком-то смысле. — Йенни? — Чан стоит, оперевшись корпусом о косяк и скрестив ноги. Мягкий взгляд проходится по ней, как анализирующий луч в поисках неладного — расстройства, после — его причины. Она про себя называет его заботливой мамочкой и согревается от тепла, развивающегося внутри. — Йетти, — улыбается лучисто и поднимается с жёсткого стула, подходя чуть ближе, чтобы на уровне одном оказаться, но не касаться. Сейчас не хочется. Почти не хочется. — Почему не с другими? — приподнятые брови и опасный шажок, предвещающий крепкие обнимашки, заставляет отступить назад и по-лисьи глаза сощурить. В этот раз не получится ее обвести вокруг пальца. Чонин жертвовать лишними целыми костями не хочет, пусть те и на благо чужое идут, утешая и подбадривая. — Мёрзну на улице. Скоро задрожу от бессилия, если не съем что-нибудь, — Чан понимающе кивает и указывает на место около стола, чтобы присела, мол: «Жди. Приготовлю». Повинуется мгновенно, ощущая приподнимающееся настроение и какое-то ощущение дома. Всё же разворачивается затылком к Чану, не боясь, что тот со спины прильнет. Она верит ему больше, чем остальным, и доверяет почти в полную силу. Он как брат. Защитничек. — Ты искала мою заначку, да? — Да. Чан бесстыдство ее ощущает физически и наглый взгляд, коим она проходится по закромам, что он себе загреб. Стоит перепрятать или нет? Всё-таки откармливает каждую и каждого в тайне от стаффов, давно перешедших границы разумного. Откровенно бесит вмешательство в жизнь как личную, так и публичную. Всё в этой жизни не проконтролируешь, сам убедился. Чонин тихо напевает что-то под нос и пальцами стучит по стенке известный ей одной ритм. Ему нравится. Уже в голове вырисовывается текст буква за буквой. Подключается к этой сладкой идиллии, набирая воду в блестящую кастрюлю. Сегодня кажется, что он в особенности симпатичен и впервые за последнее время чувствует себя более способным, чем раньше. — Только без яиц, — с правой стороны доносится мягкий голосок, а вскоре и любопытная голова из-за его плеча показывается, намеренная следить за процессом тщательно. Или просто так. Кто знает эту буйную девочку? Такая непредсказуемая. — Ага, конечно. Возмущенный "Ах!" пробирает его на мурашки и, правда, до ужаса смешно становится от такого поведения. Сдерживается из последних сил, чтобы не засмеяться, а после извиниться, предложив конфеты, от которых та не откажется. Уж в гневе она страшна: прячет вещи по разным закуткам и полотенце тырит, пока он в душе отмокает от эмоций непрошенных. Чанбин однажды нарвался, раздавив ее стеклянную фигурку, подаренную мамой на рождество, — пропали шестнадцатикиллограмовые гантели и черт знает, как она их стащила со своим хрупким телом и тонкими руками. Нашли на заднем дворике спустя неделю. Погребённые в сырую землю, одинокие, они лежали под возвышающимся крестом с кривой надписью перманентным маркером «здесь умерла моя вера в качков». А Йенни все ниже и ниже наклоняется, стреляя ангельскими глазками по его профилю. От смущения хочется спрятаться в пространство за холодильниками и остужаться ежечасно. — Я серьёзно, — прохладным тоном говорит, уже не улыбаясь, а после тыкает пальцами под ребра так, что Чан расплескивает воду. И заливисто смеяться начинает, притворно прыгая от радости, что нашкодить успела. Ему бы каплю этой жизнерадостности и уважения к себе. Он не считает несправедливым такое распределение удачи в жизни, ведь Йенни заслуживает самого лучшего и самого нежного, что есть. За себя порой обидно бывает, когда ставит под удар плечо и внутренне содрогается, глотая весь негатив, словно тот когда-нибудь его двигаться заставит в нужном направлении. Но нет. Непостоянные придирки и оскорбления мотивируют человека к развитию и, тем более, взращиванию собственной самооценки. А гнев... На обидчиков. На события. Обстоятельства. На собственное бессилие. Второе дыхание открывается после «конца» и спасает. Чану кажется, что проходил все самое отвратительное в мире, а потом — словно и доли не знает. А счастьем он сейчас давится, поглощая жадно. По-собственнически, упиваясь временем, проводимым с ней. Чонин с восхищением разглядывает кладезь лапши и всяких сладких чановых вкусняшек, которые обязательно попробует, когда все лягут спать. Может, и разделит с владельцем, застревая до утра в его студии. Хотя в прошлый раз вырубилась ближе к часу на диванчике, укрытая лёгким пледом. Чану переносить ее пришлось в кровать аккуратно, даже с предельной осторожностью, ибо любит она двигаться во сне. Пару раз ему попало, правда, узнала об этом от Бинни, которому нагло нажаловались. Было немного стыдно. — Ты со мной будешь? — Йенни выхватывает из холодильника несколько стебельков лука и пару овощей на закуску. Те чуть держатся в одной руке, пока вторая неспешно включает воду в раковине и проверяет температуру, чтобы не обжечься. — Есть? — лапша погружается в кипящую воду, а пузырьки булькают все сильнее, едва не повредив пальцы. Согласно кивает. Чан улыбается в ответ на подмигивание и перенимает уже вымытые продукты на разделочную доску. — Тогда я на кресле! — нож крутит в руках и легко толкает бедром его, чтобы заметил эти фокусы с острым лезвием. Только бы не поранилась. Иначе Минхо закатит целую лекцию о безопасности на кухне. — В студию не хочешь? — интересуется, придвигая к ней лук, чтобы мелко нарезала, и нож меняет на менее крупный, пока та отвлекается на лапшу. Чану (конечно же!) всё равно на исход ее ответа, поэтому он так усердно пытается по лицу угадать: да или нет. — Неа. Атмосфера там… удушающая, уж извини. Чонин, правда, там не нравится. Ощущение такое, что при входе в эту странную комнату на твою спину цепляют тысячи веревок, к которым привязаны камни, и заставляют тянуть без передышки. Бан Чан там работает до обморочного состояния, прописывая каждое событие, тексты и бла-бла-бла… Его трудоголизму они многим обязаны, но стоило ли оно того? Не-а. Ни крупицы его переживаний. Музыка — в первую очередь искусство, рождающееся не из боли и прочих рутинных эмоций среднестатистического взрослого, а из искреннего желания. И дрессировки собственной личности. — Ладно. Тогда… тут? Чан впервые решается что-то поменять. — Да! Только я на кресле. Чонин засыпает приправу, облизывая пальцы и закатывая глаза от любимого вкуса. Язык немного пощипывает, но она списывает это на специфическую реакцию, а не на остроту, которую не переносит от слова совсем. Чан раскладывает кусочки томатов и огурцов в виде цветочков, так старательно и осторожно, что она умиляется и подходит со спины, голову укладывая на плечо. Всё-таки он — берег спокойствия, к которому не просто причаливаешь на время, а сбрасываешь якоря, которые никогда вновь не подымешь. — Вкусно пахнешь. — Это Хани освежителем опрыскал, — спешит сменить тему, дабы краской не залиться, как эти помидоры, разрезанные на столе. Чонин так же его взглядом препарирует и изучает. — Всё равно вкусно. Давит до конца. Может, если вбивать каждый день ему в мозг, что он самый лучший и прекрасный, вне зависимости от того, правда (только она) это или нет, то что-нибудь да выйдет. — Спасибо. Чану приятны до одури ее комплименты. Оборачиваясь, прижимает к себе и гладит по спине в благодарность. Не отстраняется, а стоит близко-близко, теплом с чужим телом обмениваясь. Она уже сипит, и кажется, что этот великовозрастный ребенок лёгкие раздавит, как кругляши из теста до состояния лепёшек, честное слово! — Ну всё, всё. Я самая лучшая. Можно уже отпускать. — Не хочу. — Ну-ка, — шутливо-угрожающим голосом шепчет на ухо и рукоятку ножа приставляет к оголенному боку Чана, вздрогнувшего от холода металла. Тот руки в примирительном жесте поднимает, отступая назад от греха подальше — к неудобному стулу, который заменить стоит. — В сторону разговоры. Я голодная-я, — пропевает последнюю букву, плюхаясь на свое место и ликуя от окружающего комфорта. Пальцы стороной обходят палочки, двигаясь к вилке, что тут же вонзается в горячее дно кастрюли и крутится, наворачивая лапшу спиралью. Чан же со стороны наблюдает, лыбясь до ушей и понимая: прерывать нельзя. Чонин блаженно чавкает, разом поглощая одну треть всей порции, а после кашлять страшно начинает, вспыхивая лицом и ужасаясь собственному открытию: рот буквально горит и полыхает ярче костра, распаленного бензином. — Боже, нет, нет! Почему-у! Валяющаяся на полу упаковка быстро оказывается перед глазами. Выделенная красными буквами надпись «остро» глаз заставляет дёргаться, а вся эта картина заставляет Чана от смеха дрожать и зажимать себе рот, дабы шум лишний не создавать, внимание фурии привлекая. Пожалуй, пошутить над ней плохой идеей было. Злобная лисица поднимается с своего места, поджимая губы и он понимает: уже не до смеха. — Ты! Подготовленное для Йенни молоко тут же оказывается около нее и испаряется так быстро, что моргнуть он не успевает. Вторая порция залетает так же скоро, а в горле все равно жжет и плавит. — Тысяча извинений, — Чонин с полными щеками сидит и укоризненно стукает его по голени, показывая, насколько терпение может быть хрупким. Ещё один неверный шаг — ищи себя завтра на окраине Костаная в одном белье с табличкой «цыгане обокрали». — Тысячи не хватит, — бубнит в ответ, проглотив все содержимое бутылки. Нарочито театрально отворачивается к стене и игнорирует, словно одна тут находится и вполне себе развлекается. — Миллион. — Ма-ло. — Батончик из хлопьев. Чан прекрасно знает любимое лакомство и намеренно переходит к тяжёлой артиллерии, отводя гнев богов в сторону противоположную. Чонин мигом ловит его взгляд и придвигается ближе, будто секрет пообещали рассказать. — Шоколадный? — Ага. Ладонь вперёд протягивает, плату за ущерб прося немедленно. В голове мысли ни одной — всё в труху от жара превратилось и развеялось. Касание непривычно долгое, но разорвать связь не пытается. Только батончик их разделяет. Между ними он и встанет — Чонин уверена, что его ни на какого парня не променяет. — Прощаю. Засыпает она вновь в студии Чана, уже не кажущейся такой противной и неприятной. И дело не в том, что тепло чужого тела греет ее под боком.

***

Утро премерзко холодное и лижущее голые ступни своим языком, до дрожи пробирающим. Угораздило же проснуться в такую рань, да ещё и упасть по пути на бедро, саднящее сейчас слабее, но все равно неприятно! Из студии доносится слабо слышное пение и она прислушивается, ухо свое прикладывая к двери, ещё не зная, что та отлично просвечивает весь силуэт Бан Чану. Застывшему, но продолжающему петь по какому-то велению. Линолеум скрипит под ее ногой — мгновенно ретируется, включая вторую передачу, едва не рассекая себе лоб по пути в укрытие о косяк. Кухня такая же, как и вчера: чистая, уютная, но с одним недостатком. Подходит ближе, расширяя обзор пространства. Чонин замечает сразу же скромно отложенный в углу стола пакетик рамена с надписью: «остро не будет)».