Возможно, зеркала

***

Вообще-то нам стоит поставить точку. Особенно учитывая тот факт, что ты в отношениях, а я постоянно об этом забываю. Сгораю сладкой пульсацией страсти в момент, когда твоя ладонь скользит по моему бедру. Ты дразнишь, вечно дразнишь. А я хожу по охуенно тонкому льду, и каждый шаг может закончиться осколочными разломами. Я пишу тебе эти оды, пропитанные сумасшествием, патокой и дымом, намеренно сфокусировано, где-то меж отрывков поточных лекций. Складываю пазлами и вновь воспроизвожу все моменты, не привязанные к переписке. У нас из дистанционного только соль и разъебанные карабины. Даже пары теперь очные. Ну, это к лучшему. Ведь я снова могу наблюдать за тем, как твои почти идеальные тонкие пальцы торопливо стучат по клавишам ноутбука, заправляют прядь огненных волос за ухо. И ты, конечно, сможешь шутить, неприлично, до родного мерзко и пронзительно, как умеешь. А ребята поддержат тебя хохотом. Я скажу, что устала. Ты аккуратно коснешься моего предплечья и обожжешь запястья поцелуями, расцарапав всю душу в хлам. Мне просто так плохо, весна не спасает. Твои противоречия кружат голову. Переплетаешь наши пальцы и оставляешь невесомо-сахарные на щеках. Твое мягкое «Алина» проходится по мне составом ночью, уже призрачное, едва ли сохраненное до двух, измученное стонами души и криками багрового заката. Одна и та же аудиодорожка, интимный полумрак. Тебе стоит написать книгу о том, как убить меня. Не знаю, что думать, ведь твое далекое, сказанное невзначай «я в отношениях» пробивает грудину маками. Какого черта? К чему тогда излишняя тактильность, безумно нежный взгляд и тонны флирта? Я, кажется, схожу с ума. Невкусно, тривиально. И мы, вроде как, все равно придем к слегка ужатой версии скандалов (моменты притирания), когда ментальные приколы начнут лезть наружу. А после и вовсе погрязнем в выплесках эмоций и конфликтах со вкусом твоих любимых шоколадных конфет, потому что так ты глушишь боль, и неизменно мерзкого винстона, что все чаще заменяет мне воздух. Но сердце — глупышка, его не продашь за пару фантиков и дым. Оно пульсирует ароматом цветущих лип, наивно тянется к весенним серенадам и всей своей сущностью жаждет тебя.

***

Я пьяная в щи, чуть иду по мокрому тротуару, заручившись твоей поддержкой. Все расплывается и рябит, моментами становится плохо. Ты замираешь где-то возле полосы, все еще придерживая меня, даешь глотнуть свежего воздуха и спрашиваешь, настал ли тот пиздец, после которого ноги немеют, а желудок сходит с ума. Киваю. Сажусь на дорогу, закрываю лицо ладонями. А после блюю. Кое-как мы добираемся до твоего четвертого этажа, оказываемся в уютной квартире, оценить интерьер которой мне выпадает шанс лишь 9 часов спустя, когда виски остаются лишь неприятным послевкусием пьянки на языке и громкой разрушающей пустотой в грудной клетке. Я умываюсь, после чего падаю на кровать, слава Богу, почти моментально отыскав спальню. Ну да, я жульничаю — иду на твой голос. И что? Ты удаляешься, приходишь со стаканом ледяной, протягиваешь воду мне. Я жадно поглощаю жидкость, прикрыв глаза в ужасном предпохмелье. Пустой стакан, поверхность тумбочки. Не плачу, совсем не пою, лишь смотрю на тебя — и снова пробивает ароматом лип. Ужасно гудит голова. Я ничего не знаю о вдохновении, как оказалось, и о своих алкогольных лимитах. Аккуратно проводишь пальцами по моей щеке, а после твое внимание привлекают потрепанные ветром розовые пряди, перебираешь их, окутанная нежностью, и смотришь сквозь. Взгляд атакует губы, но тут же скользит по стене, будто дантовский солнечный зайчик — объект из пороков, чудовищная смесь баланса именитых категорий. Внутренняя борьба, непонятная мне и чужая, отпечатывается на твоем лице, и бичевание увлеченно заламывает руки. — Я так люблю тебя, Алина. Я так тебя люблю… Надеешься на то, что сегодняшняя ночь останется в моей памяти пробелами на утро, пока я отчаянно консервирую фразу, немножко продляя ей жизнь. А после просыпаюсь где-то в 10.

***

Ты уезжаешь за 3000 километров по делам. Я рву венозные струны в припадках истерики из-за пронзающего насквозь одиночества. Все мои сообщения в мессенджерах остаются непрочитанными, я будто посылаю их в пустоту. И где-то между визуализаций наших возможных поцелуев мысль «ей все равно» тушит о кисти окурки. Я слушаю Тома Оделла и плачу, потому что опять проебалась. Если бы кнопка «вкл» работала в отношении чувств, то нам было бы явно легче — никакого бичевания, слез и ароматно цветущих лип. Я просто не могу притворяться, будто справляюсь. По возвращению в город ты не понимаешь, что происходит. Спонтанные перемены в моем поведении вызывают у тебя недоумение и только. А я просто намеренно покрываю плечи льдом, чтобы дистанцироваться от твоих обжигающих прикосновений. Почему же ты так не касаешься ее? Ах, точно, у вас же о глубинном, чертова платоническая любовь. Хотя, быть может, и касаешься, но просто любишь быть любимой настолько, что жаждешь буквально тонуть во внимании. И выжимаешь из бедных, искрящихся чувственностью сердец все восхищение тобой до последней капли, собираешь по кубикам власть, а затем смотришь мне в глаза как ни в чем не бывало. «Ну же, милая, плачь еще, меня это будоражит».

***

Мы сидим на футбольном матче, рядом по случайному стечению обстоятельств. Полупустые трибуны мало чем поддерживают игроков, но все же. Плата за видимость участия — зачет, а это уже весомо. Не знаю, почему пришли всего три калеки. Я собираюсь покинуть красный сектор, ибо слишком хочу покурить. Только встаю, и твоя ладонь внезапно перехватывает мое запястье, блокируя все пути отхода. Смотрю на тебя вопросительно, чуть удивленно. — Что с нами случилось, Алина? — вдруг выдаешь ты. — А что с нами случилось? — да, я люблю нырять поглубже в раковину, когда накрывает с головой, и неизменно маскироваться невозмутимостью. — Ты избегаешь меня и странно себя ведешь. — Ну, думаю, на это есть причина. — Так поделись ей, я правда теряюсь.

***

Я все еще не знаю своего имени. Его, кажется, замело еще прошлой зимой, и с тех пор все пошло наперекосяк. Я вижу в зеркальном сплаве какие-то очертания собственной оболочки, но они так неубедительны и зыбки. Пытаюсь вычленить хоть что-то, из чего была построена, и натыкаюсь на кровавые бинты в обломках кирпичей. Чертоги разума расписаны коротким «Соня». Ты пьешь капучино, пачкая крышку стаканчика темной помадой, и поглядываешь в мою сторону во время ланча. Сидим не за одним. Твое дыхание не обжигает шею, а пальцы не выводят на руке узоры, и это, вроде как, должно лечить, но все работает не так. А пятничную ночь я провожу на трассе за городом. Звучит как что-то странное, о, да, но там время от времени устраиваются нелегальные гонки на мотоциклах и ты, конечно же, участвуешь во всех заездах. Хотела бы податься в стантрайдинг даже. Помню, мы обсуждали это где-то между 11 и 12 утра, лежа под светом новогодних гирлянд в зашторенном зале, завтракая блинчиками с вареньем. Нам было тепло. Сейчас же плечи нещадно хлещет ветер. Участники заезда активно друг с другом общаются, встречают свистом только прибывших знакомых. Кое-где ревут моторы, новички смотрят на происходящее с неприкрытым восторгом. Блуждаю взглядом по хэнд-мейд площадке с намерением найти тебя, но, к сожалению, безуспешно. Сама не знаю, почему я здесь, ведь изначальным планом остается дистанцирование, плюс козырь — аутоагрессия, но, откровенно говоря, мне плохо без тебя. С тобой, конечно, еще хуже. Приходишь к финишу второй и отмечаешь эту жизнь бутылкой крафтового пива в компании друзей по страсти. Они тактично удаляются, когда я подхожу. — Похоже, тебя можно поздравить? Ты чуть удивлена моей активности, той, что сменила звон окислившихся отношений, и правда рада этой инициативе. — Похоже. — Поздравляю. — Спасибо. Я сорвала куш похлопываний по спине. — Достойный приз, не так ли? — Что? Остеохондроз? Ну, в целом, норм, но все-таки без грамоты не то. — Вот черт, с организацией проблемы. — Проблемы только с головой. — Не вини себя, отсутствие грамот — серьезный косяк. Мы обе мягко улыбаемся, а после наступает пауза. Чуть выждав и робко взглянув мне в глаза, ты, кажется, на что-то решаешься. Нервно заправляешь выбившуюся прядь за ухо и наконец говоришь: — Я скучаю по тебе, Алина. И может где-нибудь веду себя не так, но ранить явно не хочу. Прости за сраные сообщения. Я просто, знаешь… импульсивна. Да и едва отслеживаю эмоциональные скачки. Не говори, что я даю тебе надежду, а потом просто смываюсь, будто ничего не было. Это не так. Я все еще здесь и, кажется, действительно хочу, чтобы ты влюблялась. Ведь я уже. Безмолвным удивлением влипаю в лужу янтарного меда — продукта твоей откровенности, сладкого вестника потепления. Молчу, пока из недр человеческой души свой путь наверх прокладывает счастье. Подходишь ближе, касаешься холодными пальцами обожженных признанием щек и мягко целуешь, погружая в блаженство.

***

Стою на почти голом, ровно как и я, балконе, украшенном лишь мягким пепельным ковром и парочкой загнувшихся растений. Твоя мятная оверсайзная футболка совсем не согревает, зато благополучно впитывает и страх, и горечь. Я думаю о том, как невыносимо пуст этот город, с его холодной суетой и постным безразличием. О том, как страшно привязана к просторам твоей квартиры, будто призрак, застрявший в своей зоне некомфорта. О том, как чувства прожигают мне грудину, буквально ранят всех вокруг своим масштабом и душат медленно и ненамеренно жестоко. Ты спишь на правой стороне кровати, пока я угасаю на глазах у ночного города. Ты говоришь, что любишь, но мы ссоримся. Все сводится к обвалу компромиссов. Меня все еще бесит ее имя на дисплее твоего мобильного и вечные «о господи, да это ничего не значит». Найди еще сотню причин вести эту двойную игру — ни одна из них не будет для меня достаточной. Не делай вид, что все нормально.

***

Ты нежно целуешь мои запястья и говоришь о том, что сделала горячий шоколад. Переплетаешь наши пальцы, ведешь за собой кухню. Еще в дверном проеме аромат напитка ударяет в нос, чуть расслабляет, смешиваясь с солнечным теплом. Ты киваешь на две наполненные кружки, стоящие на столе, вновь поворачиваешься ко мне лицом и разгораешься тем самым взглядом, от которого по коже неизменно бегут мурашки. Целуешь меня, мягко и честно, а после аккуратно обнимаешь, наслаждаясь взаимной искренностью. Я утыкаюсь носиком в твое плечо, снова в мятном оверсайзе, снова приближенная к истоме. А после ты открываешь окно, и я цепляю со стола пачку винстона, пока в комнате вновь разрывается твой телефон, намеренно на беззвучном.

***

Когда я думаю о тебе, то вспоминаю мармеладных мишек. Ты ведь их обожаешь. Еще джин, легкую растрепанность и треки нейбов. Мы взяли паузу. Моя инициатива. Просто мне стало слишком тяжело от осознания того, что после нашей сладкой нежности в пределах коммуналки ты можешь так спокойно залетать в объятия другой. Хотя это, конечно, лишь гипотезы, а если чуть честнее, то, скорее, паранойя. Что сложного в разрыве псевдосвязи? Ведь все — фальшивка. Так ты говоришь? Вас нет, но есть условности и официальный статус отношений. Мы — есть, но только на залитой солнцем кухне, в кофейнях, на твоем балконе, в час пик с бутылкой белого вина. Я не хочу больше секретов. Прокручиваю в голове ужасные картинки, и эта анимация пронзает мою плоть. Там ты с другой, лишь смутно различимой из-за стены зеркальной крошки, что струится по плечам.

***

Я полностью поглощена тенденцией переживать, по поводам и без, в компании и в одиночестве, за чашкой капучино или за порцией айриша. Я многого не понимаю, а люди очень часто разбивают всю картину мира, ведь в реальности оказываются еще более ебнутыми, чем ты вообще можешь себе представить. Мда, это неотъемлемо жестокий элемент игры. Приходится терпеть. Расстаемся мы, в общем, дерьмово. Но нет недосказанности, что хорошо. Хотя, возможно, все наоборот: словесный перебор, ведь мы же любим крайности и, к сожалению, друг друга. Я узнаю о том, что ты уже три года на таблетках. Смываю это все богатство в унитаз под динамичную долбежку в дверь от представителей правопорядка, ответственно приехавших на зов соседей. Дым застилает мне глаза, и твой потухший взгляд действительно рвет сердце. Динамик пробирает эйфорией, я вижу слезы на твоих глазах. — Пожалуйста, не уходи… — потерянный шепот сочится отчаянием. Я оборачиваюсь, вспоминаю сто и одну ложь, слетевшую с твоих прекрасных, сожранных ветрами уст. Я тлею, Соня. И ищу свой анальгин. Пока ты давишься виной, ужасным страхом потерять и душераздирающими рифами. Смотри на меня, черт… Я — груда металла, безжалостно ржавого, сдавленного прессом чувств. Смотри на меня, Соня, и плачь. Я — сраный вечер в Брюгге с завесой из горького дыма и слез, тех самых, что роняешь на футболку в пять утра. Я — горечь дурацких пилюль, так и не сумевших помочь нашим отношениям. Засвеченная пленка с чем-то важным, отмена рейса и, возможно, зеркала, в которых испуганным зайцем дрожит твое отражение. Смотри на меня, Соня. Пойми уставший крик и предтемпературный жар. Ты знаешь, что мне тоже тяжело.