Зазеркалье

Сквозь кроличью нору

Но часто вижу я тайком

Алису в странном мире том

Льюис Кэрролл, «Алиса в Зазеркалье»

— Как ты, Питер? — доктор Беннер по-доброму улыбался, внимательно глядя на своего пациента. Улавливал малейшие изменения в реакции или настроении, наблюдал за мимикой и жестами. Брюс Беннер не был похож на мозгоправов-снобов, с которыми Питер неоднократно встречался прежде. Он не смотрел с неприязнью или предубеждением, давал рассказать все-все-все, что хотелось, и принимал на веру каждое слово. Питер, конечно, не был глупцом и прекрасно понимал, что Брюс видел в его словах столько же смысла, сколько в попытках трехлетнего ребенка доказать, что он уже взрослый и самостоятельный. Но доктор Беннер, по крайней мере, не говорил об этом вслух. Питер искренне прикипел к нему всей душой. — Ванда вчера учила готовить паприкаш. У меня не получилось, но она уверила, что потенциал есть, — по губам Питера скользнула легкая улыбка, которая тут же исчезла. — Но вообще, эта ее соковийская еда… Знаете, тот, кто признал это пригодным к употреблению, явно ненавидит весь человеческий род. В черно-белом мире Питера Ванде был присвоен ярко-алый цвет. Она была невероятно красивой женщиной со взглядом солдата не своей, вечной войны. Ванда редко улыбалась, мало говорила и любила сериальные ситкомы, которые они с Питером смотрели каждый вечер. Брюс сделал короткую пометку в блокноте и снова вернулся к Питеру. — Как Тони? Питер мгновенно затих, настороженно глядя на доктора, и закусил нижнюю губу, тщательно продумывая свой ответ. — Питер, мы договаривались не обманывать, — мягко напомнил доктор Беннер. — Да, да… Я просто… — замешкался он. — Я не видел Тони с прошлого раза. Говорю Вам, сэр, мне стало намного лучше. Доктор Беннер делает вид, что верит. Питер делает вид, что не заметил усталого осуждения в его глазах. В целом, они отлично друг друга понимают. — Ну хорошо. А что насчет… — Мистерио? — быстро перебил Питер, не дав Брюсу произнести до конца. — Питер, — строго одернул Беннер. — Мы уже говорили, что у него есть имя. — Нет, — Питер смотрел на доктора своими огромными умоляющими глазами. «Пожалуйста, не сегодня», — мелькает в них, и Брюс с тяжелым вздохом качает головой. У Питера есть Тони, и это все, что ему нужно. Питер не хочет жить в мире, где его нет. В черно-белом мире Питера у Тони — глаза цвета терпкого виски и лукавая улыбка человека, который перехитрит самого черта. У Тони — цвет золотого рассвета в закатно-красных лучах. О человеке, что ждет его за дверью, Питер говорить не желает. Он к нему ничего не чувствует, хотя, наверное, должен испытывать хотя бы благодарность: этот мужчина пытается сделать все, чтобы Питеру было хорошо, да только Питеру с ним тошно. Ему нужен Тони, которого раздражает присутствие рядом с его мальчиком постороннего человека, который касается слишком откровенно, смотрит слишком нежно и ведет себя слишком заботливо. Весь этот мужчина вообще «слишком», и Питер от этого чувствует себя мальчиком без голоса и права, которого отдали взрослому мужику с такой же легкостью, с какой отдаются старые, никому не нужные вещи. У этого человека цвет черный, траурный, с налетом угрюмости и невыразимой тоски. Он мрачен, холоден и будто вышел из чёрных, как сажа, теней. Питер не хочет думать, для чего он нужен этому мужчине. В такие моменты у него скручивает все внутренности в животе, а Тони только успокаивающе шепчет на ухо, что он никому не позволит причинить Питеру вред. — Он что-то сделал тебе? — Нет. — Тогда что тебя так пугает? — То… — Питер замялся. — То, что он может сделать. Паркер тихо сидел на стуле, болтая правой ногой и иногда моргая, но не отводя взгляда от угла над шкафами. Она наводила какой-то ужас, эта тишина. Обычно клиенты доктора Беннера грузили ведьмами и пришельцами, теориями всемирного заговора и зелёными коровами. Питер же, напротив, молчал, будто понимал больше, чем любой другой человек, и будто ему было просто скучно.

***

— Ну? — он уже привычно заходит в кабинет сразу же, как только Питер из него выходит. Брюс устало снял очки, откинулся на спинку кресла и сжал переносицу двумя пальцами. — Ничего. Он по-прежнему отказывается признавать в тебе кого-то, кроме этого самого Мистерио. — Блядь, — взгляд окончательно заволокло мрачной поволокой. — Проблема в том, что Питер сам не хочет вылезать из этого мира. Ему так комфортнее, он прячется за этими… людьми. Они — его щит, который защищает от… — Меня? Беннер замолчал. Его взгляд был красноречивее слов. — Он мне нужен, — скулит мужчина как избитая псина. — Я знаю. Но у нас не остается другого… — Он не будет пить эти гребаные таблетки, Брюс. Пусть уж лучше будет счастлив, а я как-нибудь переживу. Я просто надеюсь, что его Тони любит его больше, чем я. Хватит с меня этого эгоизма и романтизма. — Без эгоизма и романтизма ты становишься отличным кандидатом в алкоголики. — Что ж, утоплюсь на горьком бутылочном дне, — усмехнулся он, да так ослепительно, как улыбаются только обреченные. — И сделаю это с такой же улыбкой, какая была у моего Питера когда-то.

***

В этом было тепло и царил уют. По вечерам за окном разливалась прозрачная акварель. Набат старых часов смешивается с треском дерева в камине. Питер забегает скорее с полной уверенностью: его здесь ждут. И его действительно ждали: Тони привычно играл за фортепиано в центре гостиной. Питер подкрался на цыпочках, облокотился плечом на косяк и слушал, слушал, слушал… Его музыка выплетала из темных кудрей печаль, всем несчастным дарила покой, нежность фраз, тепло, тишину и кров. Питер знал точно: от Тони он отказаться не сможет никогда, кто бы что ни говорил. — Пока ты играл, у меня снова возникло ощущение, будто я уже видел тебя за фортепиано, только ты был старше и с такой забавной бородкой, — Питер пальцами показывает на своём лице воображаемый контур. — Что-то вроде дежавю. Тони только пожал плечами. — Говорят, дежавю — вовсе не выдумка. — А один из симптомов шизофрении, — поспешил вставить Питер. — Да-да, это ты уже точно говорил. Тони бесцеремонно затащил Питера к себе на колени, а тот только довольно уткнулся в шею и поерзал, устраиваясь удобнее. В объятиях Тони так хорошо, так спокойно и правильно, что Питер позволил себе отпустить черные ненужные мысли. Тони рядом. Тони защитит. Не отпустит. — Я так тебя люблю, — шептал Паркер, крепче обнимая Тони руками. — Ты со мной, ты во мне, ты в груди… — Я всегда буду с тобой, Пит. Тони восхищался им, когда заполошный и всклокоченный Питер в его футболке готовил завтрак. Мальчик-парадокс, мальчик-бестия, с которым Тони верил в долго и счастливо. Тони снимал с него страхи, комплексы, маски. Верил, когда Питер мечтает подняться выше атмосферы. Он коснулся его души раньше, чем оголенной кожи. Тони заставлял его чувствовать себя нужным. Все остальное, в сущности, важности не представляло.

***

Кошмар шизофрении заключается в том, что человек не понимает, что реально. Представляете, что вы вдруг узнаете, что люди и места, и самые важные моменты в вашей жизни не ушли в прошлое, не умерли. А, хуже того, их просто никогда не было. Тони Старк, в окружении из чёрных, как сажа, теней, смотрел в окно дома, как если бы оно открывало окно в страну Зазеркалья. Смотрел, как его Питер смеялся. Обижался, что тот Тони, настоящий, не подделочный для Питера Тони, уделяет внимание не ему, а старому фортепиано, пока сам Тони оставался для своего любимого мальчика всего лишь миражом, мистерией. Мистерио. Питер за окном снова просил Тони отвлечься от игры. Никакой музыки не было.