"Навей"

24.05.2020. Навей              “Даже в самом запущенном доме стоит всего лишь дождаться рассвета. В своём – тоже. Это нельзя останавливать, ежели впереди нависла ночь.“              “Они посадили лес, чтобы спрятать дерево“              “То, что в доме кажется странным, перестаёт пугать, если выйти в лес. Там снаружи нет ничего хорошего, только ужас, хаос и мрак.“              “Отличье в людях ещё не указывает на полную картину индивидуальности, так или иначе, нас связывает одной судьбой“       “Страх есть обыкновенное чувство опасности извне“              

Слово от автора

             “И не поведают тебе никогда, что за дьявольщина приключилась. Покуда все загадки не познаешь, покуда сам в моей шкуре не очутишься, – не поймёшь послания моего! Никогда не отрицай мистику, ибо она злопамятна; наворочает тебе какую-нибудь шкоду, а ты и мучайся потом, святых вспоминай, да молись, дабы бесы окаянные твою душу противоречивую и богохульную в пекло не уволокли.”       — Именно этот текст был замечен дома на столе у одного простого писаря, что природу изучал вокруг деревни и уходил, набравшись продовольствием, чтоб позже отобедать и записать подзастывшими от холодных лесных порывов руками в махонькую бамажку всё увиденное. Куда подевался посля своей последней проминки – неизвестно никому по сей день. С какой целью он записывал и изучал это – неясно. Одно понятно: нечистыми делами занимался. А может и сам с нечистью общался, черт разберёт. Того в сельском народе и без прочего прозывали непутёвым, потому как за что не возьмись – всё из рук вон! В остальном был тот мужик добрый и приятный. Недолго он прожил, тридцать три года отроду: по рассказам очевидцев, история этого бедняги ой-как худо сложилась. И что не человек он вовсе, а зверь в людском обличии, что своих соседей сельских выкрадал, а позднее пожирал, и, как выражались совсем запуганные множественными байками про него: отчёт дьяволу писал и рабом его был. А правда оно, али вымысел – никто не знавал. Для простых жителей при многолюдном, но невеликом посёлке, любой слух будет открытием века, а то и традицией для передачи этих сплетен, приукрашивая их, чтоб было куда интересней. Среди всего услышанного, множеству слушателей было не столь интересно, кому и почём он служил, а что взамен попросил во служение своё…       Я же в свою очередь постараюсь представить читателю эту историю так, как в своё время меня с ней ознакомил дюже знающийся на подобном человек, отчасти разгадавший её жуткий, однако далеко не неземной секрет, который упоминал любой услышавший рассказ, не смыкая очей по ночам, просыпаясь с холодным потом на лбу, то скрежет зловещий за домом почуяв, то скрип половицы в соседней комнате, ночуя при том в одиночку.       Начать, пожалуй, стоит с самого начала и довести до вразумительного исхода, чтоб незнающие смогли вникнуть в суть и устрашиться так, как когда-то устрашился я самолично.       Также стоит помнить: история хитра и запутанна, и даже смысла многие в ней не находили, поскольку подобных чудностей немало слыхивали, а видать самим – не видывали.        ***        Начало. День I.       Устав трястись по каменной дороге, Старозубов до изнеможения в затёкших ногах попросил остановить повозку, чтобы прогуляться для запаса последнего рывка подле невеличкой степи.       – Долго ехать ще? Не могу, ноги подпухли от езды твоей! — жалобно заскулил недовольный, с нежностью потирая свои лакированные туфли, будто невзирая, что они надеты на ногах.       – Игнат! Так сам же, сам же ж сказал тебя отвести в эту глухомань лютую! А теперь и пристать не до кого, так? — возмущённо размахал руками его коллега.       Старозубов, с многочисленными стонами, сползая со своего места, вздыхая от боли, ответил, размахавшись рукавами точно как его извозчик:       – Ну ишь, ишь. Палчищами размахался, бедный и несчастный наш. А коли я просил тебя нормальное средство передвижения подыскать, ты мне эту тягомоть подсунул, — подошёл тот к повозке и стукнул сапогами по колесу, — ух, жульё! — После мужчина с махонькими прыжками прошёлся по грязному шляху, достав из ободранного кармана остатки пряного табаку с примесью душицы для успокоения. Покуривая последнюю жменю баюкального лекарства в надежде облегчить недавние переживания и притупить жжение мозолей на пятах, он осматривал жухлые кустарники дикого шиповника, сводя взор на землю, куда ступал. Помимо его заплутанных оттисков, на промокшей грязи ещё виделись тучи просохших следов от невиличких копыт, по виду – козлячьих; удивился мужик, подумав, что «месту прогоняли заблукавшую, но какой же невдалый пастырь её по лесам водить будет?» Оттого стал тот выдумывать самые разные думы, прислонив к тёмно-русой бородке несколько пальцев, изображая надменного мыслителя, поджав губы для пущего виду, не забывая покуривать.       Не дожидаясь, пока стемнеет, товарищ буркнул, подняв голову на свободно плывущее небо:       – Нагулял цапли свои? Теперь складывай их в телегу и помалкивай, а не то пеши пойдёшь.       – Ой, ой, глядите-ка, люди милостивы! — ответил гуляющий через зажатую зубами самокрутку. — Иди лучше вон туда, к братам своим, — указал тот на копытные наброды, ехидно посмеявшись с недоуменного лица его оппонента. — Ладно, затеяли спор – хватит. Осточертело. Поехали к Тукчинову, — пропыхтел попутчик и уселся на место.       Путь не близкий, а время до него тянется с каждым часом; с мелькавшими пообач поселениями возникало желание спрыгнуть с надоевшей повозки и ринуться в ближайший госпиталь, чтоб какой-нибудь микстурой обтереть воющие голеностопы и лечь вздремнуть. По мере того, как повозка подъезжала к нужному адресу, высотные домины снижались до небольших изб, а после и вовсе исчезли какие-либо строения, пригодные для жительства; одни завалюшки и давно прильнувшиеся к густому земляному месиву кирпичные руины.       Чуть засыпая от нескончаемого вида мелькавших древ, мужчина за конской сбруей дёрнул уши, остановив телегу. Переполошенный от дремания Старозубов тут же смачно хрюкнул и уставился в невидимую точку:       – Ку-хр.. куда мы это прибыли?       – Куда следовало. Терновещинские земли! Дороги до твоего учёного мало помню, а потому ступай сам, раз умный дюже. Годится?       – Спрашивать такое, что дураку родиться! — ответил уставший и озлобленный, взглянув время на своих золотых часах, быстро захлопнувши крышку, продолжая. — Не желаю я больше с тобой время тратить. Вон, по окончанию леса жилая местность, там конюшня ранише была, небось по сей день стоит; иди закладку¹ свою привяжи, а я уж сам дошкандыбаю, — Старозубов, после посыла извозчика, тут же спрыгнул на землю, хрустнув стопами так громко, что даже кони услышали этот звук, ржущие и пыхтящие за его спиной.       – Не рассыплешься? — с ухмылкой издевался кучер.       В ответ на подшучивание, Игнат вульгарно махнул рукой, задев приземлённые веточки липы. Сгущались сумерки. Так и не остановившись отдышаться, упёртый плут пробивался одёжей через колючие ели и хрупал сушёными палками отсохших деревьев. Увидев отчётливо различимый из дальних пространств свет фонаря, Старозубов лихо подцепил длинное пальто и поскакал до мещанской усадьбы с улыбкой на лице, чуть пританцовывая от собственной сноровки.       Обтерев изношенные чёботы, Игнат подогнал крепкий, худощавый кулак к двери, но голос внутри дома опередил его, грозным эхом раздавшись по коридору:       – Кто таков? С чем пожаловал к моему земельному участку?       – Я приятель ваш давний, Евдоким Епифаныч, Игнат Григорьевич. Открывайте.       За дверью грянул протяжный скрежет, глухой шум, а вместо ранее услышанного баса – усталое кряхтение, будто сейчас старик-какой протянет свою морщинистую руку и, распахнув ворота, уставится своими стеклянными, потерявшими здоровый вид глазами на стоящего спереди, словно ожидая увидеть на пороге костяную подругу с ржавой косой. Но, даже намёка на знакомство не происходило, – всё вдруг замолкло намертво. Проверив, нет ли навязчивого подглядывания из окон, путник всё так же продолжил стоять на крыльце, заприметив рядом с собой несколько бутылей из-под вина и одну из-под водки.       Услышав гулкие шаги снаружи, преграда отошла, а на пороге, в первую очередь, показалась всколоченная, направленная концами волос вверх, вишнёво-каштановая шевелюра, затем, голова поднялась, располагая узкоплечего, потрёпанного мужчину: его явно заметные сиренево-винные синяки под глазами наводили досадную картину переполошенного и усталого, якобы услышав о совсем скором приближении изморози, весь вечорний час представившийся пахал грядки, не засыпая уж боле трёх недель, коли выдалось времечко поспать. Игнат быстренько оглядел, в чём был одет его товарищ: на шее висел старый, лёгкий шарф, чередующийся синими и голубоватыми полосками; ниже шарфа, плотно примыкающая, на Евдокиме была надета бухонная, ярко-серая, замусоленная ночнушка, свисающая до самых ног, обутых в синие тапки. Весь прикид был в несколько раз больше самого Тукчинова, яко он сам стеснялся своей лёгкой худощавости, скрываясь в нём целыми годами, создавая впечатление у встретивших его однажды вид массивного, высокого и полноватого мужчины.       Его опустелое, угрюмое, полное застывших слёз лико не рассматривало внешние качества гостя, медленно опуская исхудалые веки и дёргая руками, как бы пытаясь к ним притронуться. Хозяин не настаивал на первом слове от собеседника, начавши сам с краткой хрипотцой и вечно-юными нотками в голосе:       – Ну здравствуй, друг-родной, — товарищ потянулся в обнимку и прижал свои плечи к плечам Игната, — как тебя только угораздило здесь оказаться? Как ты нашёл меня? Не заблукал?       – Как видишь, — Игнат опустил голову вниз, отдалив руки, демонстрируя свою сохранность и небольшую небрежность. — А что, мог заблукать?       – Не особо: мой дом вон какой, здоровенный! В самом лесу тропинка не скрытая имеется, коя огибает мой дом вокруг. Других пристанищ не дано. — Хозяин дома притих, рассматривая гостя после ознакомления, улыбаясь так, как только может позволить своими обветренными, тусклыми губами, что наконец-то его кто-то навестил за столь длительное время. — Так что же, небось помощь миролога нужна? — эти слова прозвучали очень дружелюбно, хотя, как показалось Старозубову, – больно наигранно и бездушно из потрескавшихся и шероховатых уст Евдокима, — ко мне за другим не приезжают…       – Как никогда прав, друже. Беда со мною приключилась, — молвил горемыка, опустив голову в пол.       – Так ты заходи, не стесняйся. Сейчас обсудим.       Ласково проводив гостя к столу через прихожку, Евдоким поставил чай.       За время, пока кипятилась вода, Игнат Григорьевич решил пройтись и посмотреть, как живёт его приятель, потому как давно не был у кого-то на простом распитии чая, позабыв обыкновенные нормы поведения в подобной обстановке, заодно заприметив темы для разговора.       Всё невиличкое имение походило на приличные палаты для жития небогатого помещика, хотя знавшие Евдокима Епифаныча товарищи называли его мещанином, что было совершенно не верно. Всё свободное (если можно так выразиться) время Тукчинов занимался живописью, иногда не отказывал себе в удовольствии написать занимательную картину, сходить на охоту и добыть кроля-другого, написать стихотворение о наболевшем (зачастую тема склонялась к одиночеству и скучной, примитивной философии) или записать недавние исследования в архив, обязательно поделившись новыми достижениями в дневник. Проблема заключалась лишь в том, что никто не мог оценить его труда – соседи его сторонились, считая нелепым сумасшедшим, друзей как таковых он особо не имел, а семья для него, как сам выражался: «Хуже любого наказания». Слуг Тукчинов также не имел, – то ли денег не имел в достатке, то ли скупился. Многие порой диву давали, как до сих пор жилец пристанища не загнулся на бесконечно потребляемой картошке, цибуле, и кое-каких запасах кроличьего, куриного и говяжьего мяса; словом – однотипных продуктов. За последние лет двадцать, Евдоким всё реже и реже ездил на базар за продовольствием, научившись посылать кого-то из знакомых, кому по пути, дабы они лишний раз заехали, поговорили, узнали как друг у друга дела и оставили купленную по просьбе провизию. Среди всего личного творчества и отсутствия слуг, на удивление, времени на уборку совсем не хватало.       По этой причине, пустующие, запылённые, усыпанные склом комнаты были по всей усадьбе и казалось, что давным-давно сюда никогда не захаживал приличный люд, а только горькие патошники², кочующие из одной к другой, забытой и спрятанной окраине, как цыгане: кое-где по углам стояли мешки, какие-то были открыты и засыпаны доверху, а из их недр сыпались сухие листья, другие были зашиты, не предоставляя возможности заглянуть и узнать содержимое. Как недавно упоминалось, Тукчинов мало-помалу занимался охотой, оттого трофеи животных висели чуть ли не всюду, чередуясь древними картинами, кои протирались мокрой тряпкой, наверно, ещё при жизни отца Тукчинова. Всё вокруг весьма полиняло и замухортилось, начиная от паутинных углов потолка, заканчивая треснувшими подоконниками и мебелью. Мебли, к слову, стояло весьма скудно: то диван попадётся потёртый и чумазый, то не заправленные, промятые кровати, тайно собравшиеся одеялами в погребе, где находилась маленькая прачечная, словно затевая заговор против Евдокима; естественно, их, как картины – никто не доводил до ладу. Помимо этого гарнитура, часто встречались выскакивающие, полусломанные и скрипучие половицы, издавая настолько страшный шум, что Игнат Григорьевич, вздрагивая от образных деревянных криков «убирайся!», и другого: «уходи!», не решился пройти на верхние этажи, списав их антураж на тот, который встречается на первом.       – Сколько сахару кидать? — застывши с ложкой прикрикнул мужчина из кухни.       – Без него. Мой доктор настоятельно убедил меня не потреблять сладкого, так как из-за него нарушается мой сон, дополняясь странными видениями, по причине консультации по коим, собственно, я и пришёл к тому, — задумавшись, молвил гость, вернувшись и присев к столу.       – Это правильно. Видений, как таковых, кажется, мне не знадобится, однако со сладким не стоит перебарщивать. Что ж, рассказывай, что помимо частых посещений лекаря тебя беспокоит? В совокупности спросить: как жизнь молодая?       – Эх, младая, молвите тож. Про это потом. Я бы расспросил более, так, знаете, к слову о видениях.. с какого перепугу у тебя такой страдательный вид? Тебя что, бессонница мучает, али работы много?       – Да.. последнее время я очень плохо сплю, – всё думаю о деятельности моей и странностями всеми. Пока подробности не знаю, только сам начал это замечать.       – О чём это ты? Поведай боле, — сконфузился Старозубов, скрестив руки на груди, бросив чай.       – Я.. до определённого времени я не замечал за собой неприятных действий. Это проявилось только сейчас, — Евдоким приложил несколько пальцев ко рту, глубоко задумавшись.       – Так ты расскажешь или мы сменим тему?       – Что? А, конечно.. я расскажу полностью. Живу здесь один, больше никого; ранише, просыпаясь ночью, разницы меж моей дневной и ночной комнатами нет, но не тут-то было… с какой-то поры, когда же наступает нощь, я вижу людские следы на потолке; мокрые, грязные, кривые следы! Звучит по-дурацки, хотя это действительно так. После, среди моего сна кто-то ходит по дому.       – Кто?       – Не ведаю. Дивчина какая-то. Она зовёт кого-то. Явно не меня.       – Что она говорит?       – Толком не разобрать, однако были моменты, где шёпотом проскользало: «птицы, они здесь, птицы!..», также я замечал светящиеся надписи где не попадя, исчезающие с приходом света…       – Это ты их писал?       – Боже упаси! Таковую дичь я не мог бы написать навить под самым горьким шмурдяком.       – Добро, скажем, помнишь одну надпись? Коротенькую.       – Помню. Одно выражение навсегда запомнил «то, что в доме кажется странным, перестанет пугать, ежели выйти в лес…». И так каждый раз, коли я начну вертеться на своей скрипучей постели.       – Невероятно.. ты видел её хотя бы раз?       – Нет.. только слышу. Она, пожалуй что, обитает в моей голове, — Евдоким вновь умолк. — Не подумай, что я стал каким-то законченным дядькой, рехнувшемся на собственной работе, это в реальности меня постигает, а может.. не совсем в реальности.       – Я тебе верю. Каждый человек в праве быть по-своему странным, если того захочет. А мистика – это жизнь. От неё не скрыться и порой она пугает настолько, что поверишь в чёрта лысого.       – А вот с чертами осторожней.. мне не по себе от них. Как вспомню аж вздрогну. В целом я считаю, что страх – это опасение извне. — Выдвинув интересную точку зрения, он замолк. — Ладно, давай о тебе всё же погутаримо. Ты упомянул, что помощь моя требуется? Я внимательно тебя слушаю.       – Да так, особенного ничего не сталось, просто-напросто доля всей жизни куда-то бесследно пропала; желаю обрести цель и свершать новые дела. Не забыл тебя, потому как ты наукой нестандартной промышляешь. Не бросил?       – Нет.. — невнятно затянул Тукчинов, встав во время своей истории из-за стола, подойдя к окну и оперевшись на подоконнике. — Как в старину мне дед ту книжонку выдал, так я и не бросал её. Не забыл слова его.       – Книгу? Что за книга, поведаешь?       Мужчина нахмурился, держа металлическую кружку, приоткрыв рот, как бы начиная рассказ, попутно, прихрамывая, сходил в иную комнату, отворив тайничок серванта, доставши оттуда припылённую книжонку и, быстро повернувшись, положил её на стол.       – Эта вещица оказалась в моих руках, когда я лишь научился писать. Помню, дед сказал, что всю свою жизнь я запишу в ней и с последней страницей этой тетради она завершится. Позже я позабыл его реченье и дневник стал рабочим блокнотом для записей. На днях отчего-то припомнил его снова. И мне неспокойно, — Евдоким потянулся за чайником, умолкнув на минуту. Налив кипятка и вернув посуду на место, он малость оголил полость рта, как бы пытаясь оскалится по неведомой причине, — я хотел прожить долгую жизнь, экономив и сберегая страницы, сходно золоту, записывал мелким почерком, редко и понемногу. Это вошло в привычку.       – А нельзя было выбросить из головы эти глупые слова? Больно звучат они приговором, знаешь ли… не пробовал завести новый записник, мало ли?       – Нет, не пробовал. Зачастую, коли я желал отлынуть от письменной работёнки, ближе ко сну, вечором, мне становилось плохо, да так, что я мог молиться и надеяться, что напасть эта меня обойдёт стороной. Конечно, я боялся этих слов, оттого в болезненный час расписывал хотя бы дату, ставил подпись и несколько слов, описывающие мои тогдашние дни.       – Дед ваш, коего вы упоминали, он тоже этим занимался?       – Нет, Казимир Станиславович, мой дед, был последним в нашем роду, кто увлекался поэзией. Он писал намного грамотнее меня, мог выразить мысль досконально и поразительно точно, чтобы каждый слышавший его мог понять, о чём он говорит. Не знаю, на каком основании старший Тукчинов так ляпнул с дуру, извиняюсь, всё же как-никак тогда я был мал и понял его буквально.       Подумав, он добавил:       – С тех самых пор я решил стать не просто очередным писарем жизни, а изобразителем всего окружающего меня. Мирологом. Думаю, в будущем этот род занятий станет одним из величайших достижений человечества, и образуется в немыслимо мощном толчке для развития достояния мировой науки, а также резервов нашей Родины в частности.       Закончив рассказ, Евдоким тихо посёрбывал заваркой, закрыв очи, не ожидая каких-либо вопросов от Игната.       В то время Старозубов сбитыми помыслами старался вникнуть в суть недавнего монолога его товарища, стараясь не показать того, что он почти не разобрался в повествовании Тукчинова, резко спросил про другое, загадочно ворочая старые, блескучие часики в руках и протянувши:       – Дед помер, отец уехал. Живёшь один, значится.. к чему это ограждение от местных?       Евдоким перевёл свой задумчивый взгляд с улицы, оскорблённо смотря будто в душу посижанца.       – Нет желания и какого-либо стремления знать этих людей. Они не принимают моего образа жизни, а я на это сильно ображаюсь. И, получив от батьки этот относительно вместительный дом, проживаю в нём по сей день.       – Не страшно ли? Здесь.. так холодно, так сыро пахнет, совсем-совсем одиноко находиться в таком огромном, грязном домине.       – Нет, совсем нет. Трудность состоит не столько в страхе, сколько в скучности. Но я привык быть одиноким; это – плата за познание. А само уединение порой творит чудеса невообразимые, знаешь ли.       – А к чему такая глушь, скажи на милость? Продал бы кому эту хибару и переехал бы куда-то ближе к городу.       – Я не властен над этим. Это свойственный случай. С утра я извечно в заботах: днём я собираю образцы неизведанных мною растений и грунта. Они тут повсюду. После одних манипуляций, мне предстоит проверить состав почв, а так же воздух, воду, флору и фауну; и никто мне не мешает. Ночью я собираюсь на покой, и если этого не удаётся, мне не лишается другой возможности, кроме обхода. Много необъяснимого частенько встречается в этих краях и я, как законный представитель её познания, имею право продвигать то, что начал давным-давно, но так как обходы я делаю редко и неохотно, особенно последние дет пять, увы, похвастаться сумрачной жизнью я не могу.       – Теперь мне стали ясны последние события, связанные с вами, — опустив голову, опять протянул уставший.       Над беседой повисла минута молчания. Поелозив своими журапками, Игнат Григорьевич в хвалящем ключе подметил недавно описанный шарф Тукчинова:       – Благодарю, Игнатий. Моё имение настолько болезненно себя чувствует, что продувается со всех сторон, будь то спальня, али кухня. Времени всё починить нет, понимаешь.. ежели за одно дело взялся, – без выполнения второго не завершишь его, а из-за третьего не закончишь второе; получается – изнурительное это дело. Сам бы рад, но возраст не тот уже, что был двадцать лет назад; сейчас стоит задумываться о месте на кладбище, однако ж никак не об чистоте здоровенного дома, кой с мелкою периодичностью будет вновь в хламе и пыли утопать.       – А что останется вашим?.. ах, я совсем забыл.       – Да..       – Ну-с, перейдём тогда к деловой части нашего разговора, согласны?       – Пожалуй.       – Евдоким Епифаныч, скажите, не смотря на различие наших душ и принципов жизней, вы в состоянии помочь?       – Конечно. Отличье в людях ещё не указывает на полную картину индивидуальности, так или иначе, нас связывает одной судьбой… ты хочешь, чтобы я полез в записи? Добро, поищу кое-какие очерки, но стоит подождать.       – Сколько займут поиски?       – Оглавлений в дневнике предостаточно. Думаю, если слегка вычитывать каждое – уйдёт не один год, а потому, я просто пошарюсь в архивах и разыщу нужный тебе заголовок с листовкой.       – Идёт, вот гроши за предоставленную услугу, чтоб я позже не забыл расплатиться, — клиент положил на стол пятьдесят карбованцев, — благодарю за чудесное времяпрепровождение, — поднимаясь, подытожил Игнат.       – Ты куда? Не будешь у меня ночевать? Давно ведь темень стала!       Старозубов, оглядев «порядок» дома, молвил:       – Не хочу быть обузой для кого-то. Ничего, я успешно дойду до места нашей остановки. Всего каких-то пару часов ходьбы.       На радушной ноте чаепитие завершилось. Поговорив о делах, Тукчинов вышел с посетителем на улицу, где уже смерклось.       – С ума сошёл? Так, давай, заходи обратно в дом, — помахал руками Тукчинов, отойдя от прохода.       – Великодушно благодарю, но для краткого представления твоего гостеприимства чая хватило вдоволь. До свидания, приятель.       – Стой! — остановил его хозяин дома, сняв запасной фонарик из ближней коморки, запалив свечу внутри, – чтоб дорогу освещать, — как-то грустно пробормотал Евдоким, видимо потеряв интерес к своему засидчику, протягивая Игнату Григорьевичу свой презент.       Увидев, как по пыльной ручке ползёт небольшой паук, Игнат отдёрнул рукав, судорожно похлопав себя по основанию манжета с непонятным, пропарившим звоном.       – Я верну. Через неделю, — улыбнулся его товарищ и вскоре ушёл за лес, где яркое пятно света перестало быть различным с ночной мглой.       Мужчина вяло потянулся с зевком и направился обратно в дом, закрыв за собой дверь. Провернув ключом замочную скважину, он еле-еле переплетает ногами через длинную сорочку, как на призраке сползшую до самых ног. Затушив свитло, что освещало его путь до кровати, веки сами сползли и сознание погрузилось в недолгую.       Ночь первая. Домашний омут.       Скрип доски. По всему дому пролетело завывающее пение ветра. Даже через одеяло чувствовалась просачивающаяся стужа, пробуждая без чувства недавнего сна. Ещё чуть-чуть подрожав, Евдоким проснулся.       – Что-то меня разбудило.. кажется, где-то разбилось окно, — обделив взглядом прозрачный вид на улицу, робким детским голоском произнёс зашуганный, высмотревши позднюю ночь на дворе, вздрогнув от резкого тарабанья в дверь. Прозвучал громкий скрип в прихожей, заставив сердце жильца, по неведомой причине, биться чаще.       – …или открылась дверь! — он отдёрнул близ стоящий комод и, нащупав дневник, успокоился. — Коль человек, ничего не имея, никому не надобен. Только что-то заимеет, способное играть на личное благополучье других – на него светят все лунные лучи.       Испуганный, нащупав в кармане огниво, что ни разу не было выложено за время приобретения из его ночнушки, засветил зажжённым, запасным фонарём окружение, с осторожностью проследовавши на шум.       – Непросто будет найти эту брешь.. в этом доме десятки комнат, я уже давно в них не заглядываю. Просто я кошмарно устал.. — он притронулся продрогшей рукой ко лбу и бесшумно сцепил зубы. — Похоже, чтобы не лишиться рассудка окончательно, мне придётся изредка разговаривать с самим собой. Это успокаивает.       Почуяв неутолимую головную боль, высокий стан пошатнуло:       – Как же нестерпимо! Будто кто-то пробивает дыру в моей бедной голове!       Придя в себя, Евдоким перешёл в мастерскую, что находилась слева от кухни. На входе обнаружилось, как многое ушло из памяти, оставив частичные отголоски воспоминаний когда-то давно стоящего там.       – Дело в том, что когда я покупал новую меблю, я иногда забывал интерьер собственного дома, где была старая, что меня несказанно прогневляет и страшит; помимо всего, в последние ночи, из обыденных вещей, мне выстраиваются не менее пугающие тени, облики, чьи-то очертания, что разыгрывает моё богатое, истерзанное воображение на протяжении всех обежей за минувшие несколько лет.       Вглянувшись в поникшее пространство, тот высмотрел неразборчивый силуэт. Щепетильно положив лампу на пол, дребезжащие пальцы нащупали в кармане огниво и, потянувшись наверх, зажгли свечи люстры. Всё поле зрения осветилось слабым заревом. Вместо угрожающего силуэта на трепетном месте лежала куча кленовых листьев, припасённых для домашних забот и аппликаций. Подле, стопкой, на полу расположились старые, слегка подзабытые холсты, доставшиеся от предков (идеи для рисования на них закончились у Тукчинова, отчего тот собрал и забросил их сюда, где они провели не одно лето). Лишь в неутраченном памятью углу как всегда одиноко стоял диван.       – Во тьме мне всё чаще и чаще мерещится чертовщина. Поначалу я не смог уловить замедленный поток, подобно мантии, окутавшей мою жизнь, потому как меня не покидает присутствие духа, чего-то непостижимого, обитающего либо во мне самом, либо где-то рядом. Это напомнило мне опыты, что я проводил; помню, не раз пытался заняться анатомией, специально отделив на сею соответствующие инди.. дигрин.. тьфу, чёрт! Индингриндиенты! Проклятая афазия, чтоб тебя! Погодите… откуда она взялась? Неужели я… — его удар из-за стены. — Я знаю, что кошмары всегда уходят с наступлением утра. Долго ли ещё до рассвета?       Угомонив озабоченную отдышку, хозяин продолжил искать место поломки.       Осветив ещё пару пустых комнат, он невольно заговорил:       – Погодите-ка. А ку.. куда подевалось время? Такое впечатление, что всё застыло. Уж больно долго длится ночь; что-то не так!.. — прошептал Евдоким, прищурившись в думе, наконец рванул по лестнице на второй этаж.       Вбегая в пристанище дряхлой и ненужной мебели, он осветил свой настенный антиквар и постучал в стекло. Часы действительно остановились и, похоже, время стало с ним на пару. Притронувшись к часовым стрелкам, механизм заработал. Отмотав три часа с копейками, они застыли, абсолютно не шелохнувшись, какое бы усилие не прилагал Тукчинов. Бросив аппарат, внизу послышался истошный стук в двери. Стремительный толчок порыва ветра распахнул её, ударив о стену.       – Значит, всё-таки эти звуки не случайны. Как же я мог снять засов? Не запереть замок? — сложив брови в грозной позиции, мужик вышел в чащобу.       Прочёсывая затуманенные окрестности, блукая теневыми травами и устрашаясь корявыми стволами голых деревьев, герой осматривается, не замечая ничего необычного. Поблукав ещё малость, ходничий увидел знакомый забор, наткнувшись на свой же дом. Только ступив до двери, он просыпается от пронзительных сознание ударов маятника. Услышав как ходики опять затикали, камень его души немного осел.       – Что-то у меня с головой.. не до конца проснулся, — с мычаньем произнёс сонный, собравшийся проверить, закрыта ли входная дверь. — Во время ночного обхода главное помнить, чтобы ненадолго зажечь свет, дабы навести порядок в сознании. Если дом содержится в порядке – не бывает кошмаров.       Осветив пустую, но уже подлинную тьму, Тукчинов увидел прихожую, начавши тереть глаза от внезапно нагрянувшего зуда; жилец распахнул ресницы вновь, обомлев появлению перед ним диковинных надписей на полу, сопровождавшихся лёгким свечением.       – Раньше я не замечал этих предложений, просто отводил взгляд, но теперь… они стали настойчивее.       Проверив, что засов надёжно заперт, Тукчинов осел, как вдруг, далеко за кущей раздался раскат грома, на миг заглянувший в соседний проём всполохнувшей молнией, озарив мимолётной вспышкой имеющиеся там предметы. Войдя туда, жилец сразу зажёг люстру. Вдруг, из темноты донеслось с подозрительной ухмылкой:       – Не нужно…       Вздрогнув, но продолжив пробуждение и вспоминание интерьера дома, голос повторился, уже бесовски посмеиваясь, затормаживая произношение слов:       – Ты делаешь только хуже…       Наплевав на предостережения, Евдоким занимался своим делом, а именно – вспоминал пропавшую мебель в остальных помещениях, и как только тот вернулся обратным путем, в зале, где недавно горел свет, потухли свечи. Посередине стояло нечто, смахивающее на козла, кошку и псину вместе взятых, смирно стоя на задних лапах, как людына, моргая сверкающими, круглыми, яро-жёлтыми глазами с узким кошачьим зрачком. Чудище, мигнув очами пару раз, выпрямило пальцы на жильца, закрыв дверь за его спиной с лютым хлопком, от чего недоумённый выронил фонарь, стремительно отскочивший под кровать. Нечто издевательски, по-стариковски проронило смешок, потирая руки со свойственным звуком трения меховых ладоней. Тукчинов только собирался помигать глазами, чтоб они привыкли к ночному свету, как тут же чудовище вскочило на комод, сложив ногу на ногу. Теперь таинственное животное было еле-еле видно за тусклыми просветами, переливая лоском густую, где-то вздыбленную шерсть, почти не освещая корявой морды, где за скрытыми клыками была лишь средняя ухмылка; сложилось мнение, что лицо было вполне похожим на людское, только местами мелькая пятачком и козьими рогами, вьющимися каменными наростами вниз по спине к длинному, заострённому на кончике хвосту, всю длину которого покрывали незначительные скопления чумазых клочков шерсти, что бывают у неухоженных баранов под пузом и у курдюка; от самого низа ног, где стоя на полу, чуть трещали сточенные, угольные копыта, летала не терпимая, выделяющаяся из всей окружающей атмосферы болотная вонь, расходясь по худющему телу к рукам, кои имели продолговатые острые когти, схожи на собачьи. Не решившись подойти к существу, по жильцу пробежали мурашки, а окончания рук покрылись ощутимым морозом. Так, видимый перед собой чёрт, после осмотра хозяином его облика, немного наклонил голову влево, довольно скалясь на стоящего спереди. Высмотрев все рядом теснящиеся предметы, бес переложил ногу на ногу, стукнув копытами друг об дружку с едва заметной искрой. В тот же миг по комнате затрещали шкафы, заёрзала койка, загремели тумбы, открывая все свои дверцы и вынимая невидимой рукою разное: книги, газеты, одёжу, одеяла и подушки, мешки, припасённую посуду в серванте, а также различные тканевые материалы. Всё полетело в Тукчинова. Закрывшись руками, жилец как мог пытался избежать более тяжёлых предметов, способных навредить ему; благо обошлось без серьёзных ранений.       За всеми занимательными, уморительными издёвками, бесёнок не заметил, как за окном встало солнце. Рассвет пришёл. Зверина спрыгнула со своей седушки, громко фыркая с хохотом, проскакала по всей комнате, сбив Евдокима лицом в пол, и ускакала прочь с обильным нараставшим дымом, распахнув окно. Вместе с нечтом, исчезло и чувство ненасытного душещипания, вызванного бурным потрясением, сопровождая обморок миролога. Что это было, осталось загадкой и для самого Евдокима после пробуждения.       Отходив от шока на протяжении всего дня, Тукчинов полностью посвятил себя домашним делам, изредка наведываясь в архив для извлечения рецепта счастья Старозубова. Пережив невозможную встречу, желания на поиск и роспись сигнатуры не появлялось. После обильной работы, герой отыскал уцелевший фонарь, что должен лежать на месте, где его оставили прошлой ночью, но найден оный был под собственной кроватью, когда мужик заправлял её. До последней минуты Тукчинов не мог поверить, что буквально считанные часы остались до заката. Может, этот сон не будет пытаться довести его до сказу, одначе положительного характера она не проявила.       Вторая ночь. Брешь пустот.       Как всегда потрёпанный, Евдоким просыпается, заметив через небольшие щели в полу на верхнем этаже проскальзывающий свет. Поднявшись, он высмотрел те же часы, что и «вчера», но, стрелки едва заметно подвисли и готовы начать отсчет. Притронувшись к ним, устройство заработало: ходики с небывалой точностью пробили ещё три часа…       Проверив все помещения без загадочной пропажи мебли, встреч со страхолюдными существами и происков непостижимых явлений, Евдоким уходит на улицу сделать проверку, прихватив фонарь.       Спотыкаясь о мелкие камешки и собирая песок под ступни, внимание Тукчинова привлекает далёкий гай воронов за дремучими широтами, перекрывающих без того тусклый свет неполной луны; так, пробираясь ночным духом средь голых, безобразно-сухих гущей леса, словно единственный лучик светлой надежды вокруг опустелого, мглистого окружения, Евдоким заплутал, махая фонарём во все стороны, пытаясь заметить тропу, однако та пропала, словно её и не было, а вместо неё вертлявой полоской тянулась непроглядная, почти невидимая тропинка; свернув с сомнительного пути, он наконец выходит на дом, быстро забежав, заперев дверь и уложившись в дрём.       С цепкой усталостью, хозяин опустил оголённые худые ноги на пол. Мёрзлое основание опекало ступни, – небольшая прослойка тапок была как раз кстати. Пошорохав ими на одном месте, Евдоким нехотя берёт фонарь и идёт вчерашним путём. С порога своей спальни почудился тот же трепет, что движел им вчера. Проверив прихожую, тот осёкся, вылупившись на появившуюся извне лестницу. За весь день он не умудрился её ворохнуть, а она стояла чуть ли не за стеной его мастерской (причём дыру в потолке под неё вырезать было некому).       Скрепив кулаки, жилец пошёл наверх. Оказавшись в относительно чистой ванной комнате, нутро чуть сжалось. Этого здесь не было и никогда хозяин не замечал столь явного упущения дома. Потормошив головою, он заходит дальше. В помещении стоял затхлый запах. Помимо него, где-то в углу стояло пустующее место для игры в карты; покрытый плесенью игральный в «кости» столик, опылившиеся полки и карликовые площадки для выпивки со склянками, предназначенных под распитие горячительного, в час разъярённого реванша. Продув древний хрусталь, от его дуновения напротив полетела обильная пыль и пропавшая сухая покраска.       Осветив зал отдыха, Евдоким продвинулся ещё дальше. К удивлению, это был далеко не конец новоявленных помещений, куда можно с лёгкостью проникнуть. Предстоящей обителью оказался архив. Загрязнённые шкафы, паутинные комоды и стол посредине не оказывали желания подойти ближе. Во всех видимых открытых ящичках место заполонили горящие свечи: длинные, скрученные, прогоревшие, толстые, они не прекращая горели, согревающей аурой опекая руку Евдокима, отчего тот, косо дёрнув рукой, быстро захлопнул последний проверенный ящичек. Увидев, как через тоненькие трещины просачивается свет, он снова открывает надоедливый механизм, обомлев, увидевши перед собой как прежде горящие свечи. Бросив их, помутнённый рассудком начинает хоть как-то рассуждать; выходит, что ни одной бумажки, кои так старательно писал Тукчинов нигде не лежало. Повисший ужас и окаменевшее тело жильца замерло похоже напуганному крольчонку, забившегося в свою нору от стремительного преследования лисы.       Распинав поблизости весь хлам, герой услышал притуплённое дыхание, повернувшись к стене, жилец увидел чернеющую полость, отдающую запахом пепла. Поддавшись накатившей панике, он бросается к двери, а та, немедленно захлопнувшись, встала в проём намертво, даже не поворачивая ручкой. Вновь посмотрев в беспросветное углубление, из его недр вспыхнуло гигантское око, позади котрого клубился серый дым, озвучиваясь измученными вздохами, как бывают слышны от забитых рутиной, изнурённых людей. Подобрав с письменного стола небольшую чернильницу, жилец запустил её в самый эпицентр непрошенного; чернила густым пятном стекли до половицы, отскочив пустой непроливайкой к ногам её метателя, испачкав края тапок. Грубое приветствие не угодило гляделе и оно, решившись дать решительно грубый ответ, подняло Тукчинова в воздух вместе с близ лежащими письменными принадлежностями на столе. Внезапно вырванное мощным рывком оконце тут же разлетелось вихревым осколком по комнате, сопровождаясь зычным посвистыванием заверти. Пролетав достаточно, вихрь беспощадно швыряет Евдокима на люстру. Не зная о своей ошибке, полость подхихикивала, (однако далеко не так, как смеялся зверь прошлой ночи) малость шипя, сужая очи до полного бешенства взгляда. Жилец, не медля с освобождением, достал огниво и подобно ребёнку, в тайне от родителей первый раз разжигающего серник, зажмурился от скрежета кремня. Появилась искра, вокруг разлился щедрый свет и злополучной дырки как не бывало вовсе. Инно злобного рыка или протяжного гомона не послышалось.       С угомонившейся бурей в доме на пол в придачу с мирологом оглушительно свалилась люстра. Очнувшись от пережитого, тот немедля покинул помещение и выбежал на левую сторону, где его визита ещё не было. Только сейчас осознав, что фонарь остался позади и, возможно, в нерабочем состоянии, мужик не решил воротиться за ним, схватив первую попавшуюся свечку на столике, продолжая обход.       – Я всегда знал, что наш бренный мир не единственный, кой наполнен столь необъяснимыми видениями; у медали всегда две стороны и на всё окружающее, без того ужасное отражение действительности, могут покуситься гости второй обители. Также, я подозреваю, что это всё не просто так и, быть может, кто-то уже из непрошенных посетил мой дом, пока я летал.       Пройдя по коридору, Евдоким дёрнул плечами от внезапного ненастья, заметив явно просвечиваемый туман, накативший со всех сторон. Оказавшись в подобии морозильной камеры, Тукчинов сцепил руки, осмеливаясь дойти до конца и убедиться, что дом не таил в себе иных покоев. Всё желание тут же пропало с шарканьем по ту сторону. Чуть ли не роняя блюдечко с расплавленным воском своими трясущимися руками, жилец стремиться узнать, что является источником шума.       Предательски скрипнувшая половица быстро разрушила весь план. Его услышали. Из тьмы вдруг выкатывается слипшийся комок неясного месива, состоящего из бог знает чего, застилая небрежный след по полу, направляясь к отстранённому жильцу, куча устроилась и чуть ли не на призрачной тяге прошла сквозь Тукчинова.       – Ничего особенного, обычайный мусор из леса: земля, листья, корни. Кость..       В голове неожиданно загудело. Даже чёткий скрип в соседней комнате не мог испугать, потому жилец оставался стоять на месте. Сжав глаза, Евдоким примкнул на колени и почувствовал неумолимую резь в глазах. Проливая горькие слёзы от боли, попутно вытирая их рукавами ночнушки, он краем воспалённого ока улавливает полупрозрачную стать высокого существа, вошедшего в запертую дверь. Немедленно справившись с трудностями, Тукчинов поднялся с ненавистной мнимостью, полезая в замочную скважину. Достав первой попавшейся загогулиной, похожей на отмычку, замшелых стенок, прокрутив и изрядно истерзав замок, тотчас поддавшегося и рассыпавшегося тленом. Сорвав двери, миролог забегает внутрь. Помещение целиком и полностью не было схоже с ранее виденными: заместь роскошных полов из древесины расположилось металлическое холодное покрытие, изрядно проржавевшие от прохода черт знает скольки лет; стены из древесины и дощечек сменились гнилыми трубами со сточенными винтами, в основании котрых были вкручены нерабочие счётчики, спустившие все стрелки на низ, имея при себе лишь потресканные, стеклянные панели; также, как в некоторых виденных комнатах, заместь пятен воды кое-где растекались, просохнув в дальних подтеках, небольшие лужи масла. Ступив, мужик долго и муторно осматривал просторы невиданных устройств. Его любопытности наступил край как только за стеной донёсся волчий рык, смешанный с урчанием чрева. Жилец тут же зажигает все имеющиеся свечи, внимательно вдумавшись, дабы не зажечь нефтяные следы, вспоминая только-только появившийся из ниоткуда здоровенный котёл, сплавленный из теплоустойчивого чугуна. Присев за махиной и прикрыв руками лицо, переполошенный ждал.       За весомой преградой пришлось понадеется в лучшее, когда вскоре очередное нечто с угрожающим раскачиванием вторглось в котельную чрез стену соседнего помещения с нежелательным скрежетом цепи. Это приведение походило боле на измождённого старостью и голодом мужика, всего расплывчатого и чёрного, накинутого смутной, более светлой, чем он, запачканной сорочкой так, что верхняя часть сокрылась за накидкой, убрав пачкано-угольное тело, а всё, что торчало из нее – кривые, огрубевшие ладони и пальцы, с жадной медлительностью царапавшие окружение, словно стараясь схватить кого-либо за руку, кто станет впереди, однако никакой угрозы от его махинаций с руками не исходило, покуда те, иногда задевали железную аппаратуру, откуда падали крупицы ногтей к длинной, бледно-серой бороде, вьющейся, как у древнейших леших, изгоев, отстранённых от цивилизации и вынужденных сбежать во леса; среди всего её диаметра, в торчащих, толстых волосинках впутались сколотые, целостные ракушки, отдающие самым изгнившим болотом, что можно было вообразить в худшем представлении, заодно с водными зелёными лентами на руках и одежде, кои не падали от бездумного хождения в поисках чего-то важного, хотя сильно забвенного.       Само существо стало раскачиваться сильнее, подобию кутильщику, кой любил прилично выпить под какой-либо праздник, уместивши в себе конечную норму, допив с лихвой. Дух, подув невидимым, еле слышимым веянием, потушил все горящие свечи, оставив копчёный дым и затишный, погрустневший выдох, издав характерную, стариковскую отдышку. Пропарив все досягаемые места, нечто оступилось. Из сорочки показались несколько кандалов, сковавшие руки и ноги крест на крест, дескать намекая на важную проблему хозяина дома.       – Я чую твой страх…— томно пропыхтел вечеринщик, ожидая какого-либо шороха. — Ты боишься меня, – зря. Я – твоё создание, ты дал мне тело! — грозно крикнул гость.       Евдоким положил руки на голову и тихонько произнёс:       – Я действительно не чувствую и малейшей паники, точно бы здесь, в этой самой комнате, никого нет, кроме меня, но при этом я знаю, что оно присутствует, инда слышен его голос. Странно это ощущать, понеже я вижу его, слышу, но не могу поговорить с ним. Или могу?.. — после этих слов, призрак затормозил свои раскачивания, перейдя в спокойное плетение, покинув комнату.       Отсидев короткую пору, засидевшийся вышел. Мысли не имели возможности внятно вынести вердикт происходящего, а потому миролог сам должен был сохранить свои опасения и дождаться утра.       – Сколько раз я пытался бороться с ним и всё никак. Хоть чаем заливай, хоть чем-то покрепче…       Промелькнув одиноким коридором, тот поднялся выше. Среди последних комнат, его ждала таинственная обстановка: чучело чудного монстра, прибитое в деревянную форму и свисающее под крышей, постоянно наблюдающего за ним; пустые листовки, прикрытые рассохшимися каракулями не скрывали своего возраста, а зеркальная тумба с отсутствующим стеклом отвернулась своим шарниром и не блистало желанием взглянуть на происходящий кошмар. Тукчинов повернул к себе зеркальце, как оказалось, оно было без стекла.       Окончательно устав, Тукчинов не решает зажечь свет, бесшумно высидев остатки ужаса, обхватив руками колени.       Думалось, в эту самую минуту всё вокруг застыло: в комнате повисло долгое молчание, без выдумки каких-либо дельных мыслей. Навить в лесу, где некогда шумели сотни ветвей, на коих могли сидеть, задумчиво вскликивая, совы, посматривая вниз, на шевелящиеся коротенькие кусты, разыскивая добычу, сдерживая и контролируя при этом все звуки. Тукчинов обрёл спокойствие, и, как ему показалось, истинную свободу, коей он так дорожил, погрузившись в свои дела, не замечая при этом окружающих, всех тех, кому он так желал объясниться, но не мог, потому что все его отвлечения могли стать губительными для рукописей. В то же время, он осознал, как тяжело ему копить всю ту боль, переживания и свои мысли, не рассказав кому-либо об этом, как встарь оставшись обиженным, напуганным и отстранённым от общества, человеком в пустоте. Герой, не почуяв опасности, приснул, как единственно-доносимое, сиплое карканье стаи воронов ознаменовало конец ночи. Вторая картина безобразного сновидения окончилась. Тукчинов проснулся в кабинете.       Не заостряя внимания на пустяковой рутине дня, хочется продолжить рассказ.       Ночь третья. Пропажа.       Дёрнув спиной в кровати, Тукчинов мертвецки поднимется и следует прошлым схемам: застав часы на том же месте, в той же комнате, на той же стене, он перематывает время на три часа и покидает пристанище для обхода.       На этот момент в лесу дюже запахло сыростью, сгустились сумеречные окрестности. Деревья всё настаивали пугаться их голыми, покалеченными изморозью ветвями. За всей молчанкой пронёсся громкий вой, где-то у дальнего холма. Не дождавшись прихода ещё одних непрошенных, миролог быстро выискал дорогу назад, пусть не обратную, зато рабочую, вернувшись в уютные закрома.       Решив пролистнуть и внести кое-что в записи, Евдоким полез в прикроватную тумбу. К горькому сожалению, тетради в ней не оказалось.       – Куда подевался дневник?.. я точно помню как клал его сюда! Или под подушку.. — мужчина разбрасывает одеяла кровати и все её касательные. — Ничего не понятно. — Евдоким сбрасывает все бумажные листы с верхушки мебли, опрокинув наполненную черниленку. — Куда я мог его сунуть? Раньше память не подводила, — он прикрыл ладонями рот, — всё это очень подозрительно, — миролог уткнулся руками о комод, склонив голову. — Как бы там ни было, его нужно скорее отыскать. Иначе завтра я не смогу работать!.. там записаны все результаты за последние годы! — Тукчинов наконец хватает блюдечко, поспешив на поиски.       – В доме изобилие мест, куда я с детства прятал интригующие находки. Придётся проверить их все, ведь действовал я бессознательно, не запомнив их.       Переместившись на кухню, Евдоким обследовал полки, не вычеркнув для себя ничего кроме старых чашек и стаканов.       – Я люблю принимать гостей. Когда-то ко мне приходили жители леса. Иногда я даже готовил ужин для заблудившихся путников. Как это бремя прошло, мысли подверглись излишней самобытности и печали. Эти чашки мне больше не были полезны и я обычным образом их выбросил. Но, похоже, не все. Есть уцелевшие, — попутно разговаривая с собой, Евдоким поставил приборы на стол.       – Помню, ставил несколько чашек вот так и мысленно с ними беседовал. Вот тогда-то я узнал, что больше всего на свете боюсь невидимок. — Он замолчал на длительное время, наблюдая за его воображаемым, молчаливым собеседником.       – …и всё-таки, куда запропастился дневник? Скорей бы его разыскать! Сейчас это самое главное дело.       Побродив кругами, он поднялся повыше, оказавшись в пустынных комнатах, долго не зацикливая внимание на тех и продвигая первостепенную задачу.       И только сейчас жилец приметил, как среда постарела на пару лет: пыль возросла на несколько слоёв, грязные следы с сильно заметными углублениями от крючковидных когтей подтёрлись и порассекались. Сомнений не было, что кто-то точно бродит с Тукчиновым дуэтом.       Уткнувшись на обширную трещину в стене, Евдоким, не медля, подходит ближе. В проёме показались рамочки, заключившие в себе просохших бабочек.       – Опять я не видел здесь этого раньше. Дом должен быть герметичным! В этом залог спокойствия. Даже ничтожный пролом – источник серьёзных тревог; поэтому их немедленно стоит залатать. Закроешь такую ошибку – и всё вернётся, как было. — Миролог обследовал ещё пару помещений.       Грязные, страшные, поросшие мхом и грибком кладовки уже никогда не будут приведены в нормальное состояние, лишь оставшись толикой истории.       – Я сплю, а тем временем в доме творится чёрт знает что! Всё ветхое. Многие комнаты обильно запущены.       Заметив очередной гуляющий комок кустарника, Тукчинов покидает второй этаж и поднимается на третий. Сзади послышался басовый голос:       – Я иду искать. Посмотри.       – А я и не смотрю, — поиздевался мужчина. — Я даже не поворачиваюсь. Там ничегошеньки нет.       Скрывающийся продолжил:       – Ш-ш-ш! Он играет в прятки с самим собой…       Тукчинов оторвался от возможной погони и добавил, отдыхиваясь:       – Не следует всматриваться. Не надо света. Это всё нервы.       Уже упав духом, Евдоким заходит в последнюю комнату: измеритель человеческого роста, разметки, листья, ободранная покраска и подгнивший подоконник – не лучший пейзаж. Тем не менее, миролог направился изучать имение стола и шкафа. Задев что-то волокнистое головой, мужчина отпрыгивает в сторону и зажигает освещение. Чем-то волокнистым оказалось удавка, немного разбухшая от сырости и растрёпанная от прямых солнечных лучей. Евдоким сбивает её рукой и обыскивает задвижную столешницу.       Среди хлама и обветшалого мусора, нашёлся клок бумажки. Развернув скомканный папирус, миролог прочитал следующее: «Ты пытаешься проснуться, а следует продолжить сон». «Замечая нас, ты никогда не выберешься отсюда». Исследуя кривой откос под свой почерк, читатель говорит:       – Почему вырваны эти страницы? Как они тут очутились? — Евдоким повернулся к двери. — Не нравится мне всё это. Кто-то пробрался ко мне в спальню и стащил дневник, пока я спал? Нужно снова проверить весь дом. Я в самом деле его изрядно запустил.       Греша лихой мыслью, Тукчинов шастает по всем уголкам.       – Говорят, это называется дрёмой и приводит к сомнамбулизму. Это пройдёт.       Выснажевшись повторной прогулкой, миролог чуть складывает колени и падает на пол.       – Мне всё стало ясно! Это действительно лунатизм. Должно быть, я сам перепрятал дневник. Спящий. Я не отмечаю это в рапортах и архивах. Простая депрессия… или, может быть, я даже болен.       Привидевшееся заставило Евдокима подскочить и проникнуться знакомым чувством.       – Время от времени мне мерещатся вещи, коих просто не может быть. Я порой вижу на небе новые звезды. Даже сейчас, расхаживая по дому, я вспоминаю недостающие детали комнат. Не хочется думать о прошлом, спокойнее жить в темноте.       Оперевшись о шкаф, миролог потирает глазницы, немного постанывая от рези. Отведя руки он увидел, как через просветляющиеся окна всплывает огонёк, знаменуя о завершении ночи потрясений, погрузив того в бессознательное состояние.       Как бы там ни было, подъем получился спокойным и без лишних бог знает кого. Правда, на том же месте…       Четвёртая ночь. Предрассудки.       Повторив прошлые действия, Тукчинов вышел в сад, обрезано припомнив, как добрался обратно.       Подхватившись от бессилия, Евдоким, чуть ли не закричав, прижал лицо к подушке.       – Когда это кончится? За что это всё? Я должен найти свой дневник.. — утомившись, молвил мужчина и вышел из покоев.       Действительно, за последние три ночи у бедолаги было столько шансов окончательно съехать с глузда, что другому, менее сильному духом и стремлением к делу всей жизни человеку, давно покажется заманчивой идеей бросить всё, уехать и навсегда забыть об этих происшествиях.       Удостоверившись, что лестниц на верхние этажи нет, Тукчинов пошлёпал обратно в койку. Споткнувшись на ровном, он падает носом, поджав губы.       – Черт. Что это? — он обратился к выступающей палке из пола.       Дёрнув за неё, жилец убедился, что это – спуск ниже. Не было сомнений о том, как дом и целые полчища существ превратили несчастного в свою игрушку, перемещение коей их сильно забавило. Упав ниже, Евдоким освещает комнатку и ему предстаёт развешенная всюду коллекция всех необычных стволов древ в срезе, которые он успешно собрал с мёртвых пней. Закрыв глаза, миролог вспомнил ещё одну деталь, – мешки, набитые опилками, помогавшими хозяину разжигать камин в особо холодные вечера и ночи. Тем не менее, они помогут спрятаться. Прошерстив ещё закоулки, на улице разыгралась буря. Большие капли дождя, одна за другой пробивали черепицу дома, раскат грома рассекал тучи где-то вдалеке и лишь напоминал о себе сокрушительным звуком. Расслышать бьющиеся капли помешал грохот сверху. Вновь шум наверху и скрежет по паркетному полу. Сомнений нет, – это очередной гость. Судя по всему, лестница там где-то таки имеется. Выжидая момента, Евдоким прошмыгнул по лесенке, уже во всю стараясь укрыться от монстра. Молниеносно гром расщепляет атмосферу, белой вспышкой бросившись в окна дома. Заметив зловредный силуэт перед собой, Тукчинов пытается сбежать, но мощный рывок выбрасывает его к существу, захлопнув дверь. Оклемавшийся мужик сотрясает головой, кидаясь в бегство, сталкивая стойки для ваз и хрусталя. Он знал, что обитатели сих мест уже знают о его присутствии, а церемониться с нажитыми цацками не стоило. Жизнь дороже забав.       Укрывшись за кроватью, жилец ждал. Рычание не прекратилось, только дополнилость завываньем осенней вьюги. По стенкам забегали тени. Перекошенные, озлобленные, косо бегущие в розыске. Ни одна мерещаяся дрянь не хотела помочь Евдокиму, наоборот, заставляя его душу покинуть тело и сбежать в пятки. Несмотря на излишество существ и непогоды, по коридорам отчётливо провисал тоненький женский голосок:       – Они знают, где ты! — предостерегала особа.       Тукчинов, поправив ночнушку, опускающимися коленями примкнул к полу.       – Вроде бы всё знакомо, но снова что-то не так! Что переменилось? Или я в самом деле переутомился? Память, у меня совсем никудышная память.       Евдоким сомкнул кулаки и пошёл в спальню, прислонив к себе свечку. Воспламенив проход, дав насытиться сознанию крупным светом, тот обостряет взгляд на появившейся двери.       – Такое чувство, что тут кто-то побывал, — с осторожностью произнёс он, приближаясь к воспоминанию. — На дверном замке отпечатки губ. Видимо бы дверь поцеловали глиной.       Взломав преграду, жилец направился во мрак. Озарив светом каждый закуток, Тукчинов наступил на уже более заметную чёрно-белую плитку, расставленную в шахматном порядке. Свет потух, а мимо комнаты промелькнуло уже знакомое перекати-поле, от появления коего жилец привычно сглотнул скопившийся комок ужаса, пока кустарник не исчез.       – …Показалось. Нужно скорее закончить обход и улечься спать.       Подхватив попавшийся листок, Тукчинов выбегает из помещения.       Огородившись за стенкой из простыни, Евдоким прочитал: «Если ты чего-то не видишь, это не значит, что его не существует». Миролог испугался и перевернул сторону. «Ты себя запустил. Твой дом заколочен, сжат и опустошён. Восстановить его лучше как можно скорее – потому что Он уже близко».       Евдоким сморщил нос и сказал:       – В дневнике я часто обращался сам к себе. К тому, кто когда-то прочитает старые записи. Что-то мне подсказывает, что эта ночь будет особенно тяжкой, — миролог вернулся по прошлому пути и начал думать. — Может быть, дневник где-то здесь запрятан? Эй! Отзовись.. — ему никто не ответил.       Почесав затылок, он ощутил, как по прямой слоняется нечто, но, не похожее на ранее виденных.       – Вспомнил! Вот здесь жил кто-то маленький.. — жилец мысленно указал на проём в дверной рамке. — Но, кто же этот? Что ходит спереди? Быть может, это очередной гостек? — миролог растягивающей походкой вошёл на порог. Решив зайти дальше, перед носом бахнула дверь. Попятившись, мужик встревожился.       – Не знаю почему, но нужно немедленно спрятаться, — прошипел Тукчинов, забившись позади нацепленной вешалки. Она широкая и немного прикрывала его стать. Жилец надеялся, что так его не обнаружат.       Очередная тварь прошкрябала острыми когтями по извёстке, обронив неразборчивые хрипения онемевшим ртом. Досадное зрелище: худощавые конечности бесформенно торчали через серое тельце, надетое в бесцветную рубаху и штаны, обтягивалось тоненьким слоем кожи. Существо мычало, вздыхало, больно гудело, но не нашло жильца. С каждым новым шагом, вид фантома всё больше и больше наполнялся невыносимой горестью и казалось, что нет в мире более потускневшей души, чем эта, ведь её главной особенностью был протяжённый, с начала и до конца пронизанный болью вздох, коему не было равных среди остальных; вдобавок издохам, его крупно-округлённым, стеклянным глазам не было унылого предела, сколько чуждо ему было видеть окружение, следить за мелькающими видами и даже иметь возможность лицезреть отталкивающую обстановку.       Тукчинов, в свою очередь, молился, закрывшись от нежелательного компаньона.       – Мне всегда было интересно – почему у людей опускаются руки? Неужели процесс распада личностного мировоззрения так губителен не только для самооценки, но и для ряда других факторов источника радости? У многих людей пополнение этого самого источника происходит по-разному; лично мне всегда на помощь приходила музыка. Увы, много лет тому назад, сгорел последний дедушкин проигрыватель и поэтому, в этом доме навек иссякли веселье и возвышенное настроение.       Услышав спокойную, весёлую мелодию из заигравшего винилового аппарата с другой стороны, гость встрепенулся, взбодрился и бросился на шум, призраком промелькнув в двери.       Евдоким выпученными глазами уставился на бесовщину. Казалось, ещё чуть-чуть, и рассудок окончательно покинет его. С кружащимися от боязни мыслями, миролог смазано замечает стулья, пустую бутылку на шифоньере, блестящий в свете луны самовар, металлическую стойку и пару котлов для готовки каши в печи.       Поскорее достав запальник, Тукчинов зажигает свет. Все вещи в комнате двоятся в глазах и тупыми ударами били по лбу. Закружившись, Евдоким выходит в спальню, где его поджидали.       Как и всегда, створка бьётся о рамку, издав ошеломительный хлопок по потолку. Из стены вылезла пустота. Чёрная, дымящаяся детина вновь настигла жильца. В этот раз вместо ока, в промоине разверзлась пустота, но более дымная и неутешная. Разбросав все бумаги, подвигав мебель, пустив кривую линию по помещению, брешь исчезла, перевоплотившись в полую воронку.       Порыв засасывал абсолютно все листовки, срывал со стен картины и портреты, досаждая подобно жужелице. Отъегозив по-ребячески, она захохотала на весь дом, размазывая Тукчинова от шкафа до пола. Собрав волю, Евдоким на лету подобрал погашенную свечу и скорее зажёг её, накрыв своей ночнушкой.       Обожгя часть локтя, он скрепляет челюсть и бросается на чудовище, свернув припасённые записи от некта, придав их языкам пламени. Темь шарахается и чернеющим полем успокаивает шторм. Жилец ставит рядом с ним блюдце и на всех парах мчит до люстры. Чиркнув раз-второй, ослепительная волна смывает брешь, а Евдоким, закружившись на одном месте, падает без сознания.       Ночь пятая. Дрожащий трепет.       Пробудившись в постели от шока, Евдоким затирает свои колющиеся веки. Его руки дрожат как и прежде, а нервные окончания сонно барахтаются возле сна и реальности. Топнув пятками, Тукчинов потирает спину, с лёгким зевком отправившись бороздить просторы новоявленных горизонтов пространства. Проскитавшись одинокими походами и изведав первый этаж, герой набирается решимости заглянуть выше. Сменив высоту, Евдоким в открытую обнаруживает письмо на полу; брошенное и, видимо, адресованное ему. В нём говорилось: «Это дурная дрёма. Ты умираешь. А в лесу хотят, чтоб ты жил».       Толкованию эти предложения как всегда не поддавались разуму миролога. Если бы это записывалось им самолично, обращаясь к любому, но не к себе, он бы об этом знал и помнил. Сейчас же совершенно инородный сценарий.       – Сначала я думал, что заболел. Но это не так. Я нормален. Компенсация, вот что это такое. Мне бы уехать на время и отдохнуть от рутины. Но, теперь выйти из дома страшно. Что-то в действительности происходит снаружи, — его прервал стеклянный скрежет. — Кто постоянно стучится в окно? Вокруг дома поляна, – деревья на ней не растут.       Разгорячившись на отрывистый монолог, миролог снова ищет часы. За обшарпанной мастерской его поджидал горящий свет, содержащий в компании разрубленные сиденья, обуглившегося пергамента, расколоченных стен кирпича и торчащих из досок зазубренных гвоздей, дополнившихся лакированным ящичком с циферблатом. Наблизившись, Евдоким призадумался.       – И всё-таки, хорошо тому, кто закончит свой путь со спокойным сердцем и чистой душой. Тяжело встретить смерть, не успев довести дело до конца.       Заведя механизм, герой мучительно вдохнул. Часы стали, пробив прежнее время. Хозяин дома не понимал, отчего такие отведённые единицы, но с другой стороны – для него важно было найти записи и выбраться из псевдо дома, ежели был малый шанс на эту надежду.       Заметив тайком кусочек зеркала, Тукчинов настолько погрузился в свои страшные опасения, что чуть не порезал линии ладони. Увидев бесновато-переполошенный вид, завлечённый ещё больше отёкшими синяками и красными змейками в области склеры, он выронил от отвращения к себе самому осколок, расколов тот на крупицы.       – Это я? Неужели я так негодно выгляжу? Куда подевались белки моих очей? Где ясный румянец под ними? Отчего я сплошняком чувствую эту нестерпимую резь и покалывания в черепушке, распростёртые до самого корня мозга?! Я очень слаб, и мне нужен отдых. К чёрту дневник, я лишь хочу выйти... — он свалил гору крупных щепок и вышел на обход.       Небо обрело чуть светоносную накидку. Где-то за лесом наплывал малиново-рыжий оттенок. За гущами тонких иголок елей то и дело доносились переклички нощных птиц. Все звёзды смешались в единую массу, оттеняясь светлыми пятнами на небосводе. Каждый сантиметр земли был пропитан панической робостью, шурша при этом оравами тёмно-зелёных трав. Ничто не выделяло запах. Ныне и Тукчинов много раз гулял затемнёнными стаями диких берёз, клёна и каштана, прекрасно ощущая аромат свежих листьев, испарившейся росы, придавшей поляне особую влажность, и, несомненно, он не мог позабыть тот дивный аромат сочных цветов. Изучая и выясняя новые тайные тропы, он с лёгкостью мог наткнуться на пышный куст сирени; распустившиеся и вовлечённые лесными ветрами кусты роз; накрепко стоящие пастбища наслышанных ромашек, коим и слякоть не помеха, и град нипочём.       Пока Евдоким вспоминал былые находки, его ноги привели к невеличкому зданию, ограждённого каменными столбцами и бечёвкой. Прошмыгнув внутрь, миролог почти падая, запрыгнул в койку.       Долго ли, коротко ли, поворочавшись на пододеяльнике, истрепав всю фибру эмоций, Евдоким, не подающий и малого оптимистичного настроя, раскачиваясь как тонкий росток в усиленный шквал, соскользнул по боку лежанки, крохой согнув колени. Как зациклившись, тот повторил все действия и пошёл узким коридором, попутно засвечивая всевозможные канделябры, свечки, бра и незнакомые лампадки.       Небрежно прошествовав до лестницы, мужик похрупал по косоуре, стараясь произвести минимум слышимой трескотни. Оказавшись выше, Евдоким медленно, с осторожностью проследовал вперёд. Шаг, ещё шаг, третий, и неожиданно ходьба прекращается. Что-то очевидно делает это само. Застыв в передвижении, Тукчинов попытался разглядеть, кто пытается выйти к нему, громыхая тапками в точности, как он. Мгновение, и во тьме послышался мощный удар обо что-то деревянное. Позже, на пол, со звонким треском полетела ваза. Из гадостной мрети вышла точная копия образа Тукчинова. Сам того не ожидая, жилец не убегает и не решается укрыться от нечисти. Его «двойник» взглядом в никуда ошарашил Евдокима, в наглую обшныривал двери, дребезжа в замочке. Герой не проронил ни единого слова, боясь в эту секунду больше всего на свете, чем за последние события. Пока «другой Тукчинов» копошился, жилец успел разглядеть его в точности всего роста: та же старенькая ночнушка, более тёмненькая, чем у настоящего Евдокима, ободранная в области колен, откуда виделись крупные, прямые ноги, пугающего, почти лишённого цвета, как всего тела в частности; на стопах, к слову, не оказалось тех уютных и давно полюбившихся тапочек мирологу, отчего стало ясно, как двойнику удавалось так тихо шнырять по коридорам; помимо отсутствующей обуви, на шее антипода не было изношенного, затасканного не одним десятком лет бело-синего шарфика, ношение коего сам Тукчинов расценивал не более, не менее простого атрибута образа отшельника, но как символ своего вечного пребывания в этих местах, и таскание котрого закончится вместе с окончанием жизненного цикла Евдокима.       А тем временем, прозрачно-замутнённый близнец косо поглядывал на хозяина дома, продолжая взламывать двери. В один момент, он просто остановил свои тщетные попытки, что было мочи ударил по двери и, повернувшись целиком, с умноженной скоростью приближался к Евдокиму. Мужчина, явно почуяв неладное, принял решение сбежать от существа, смахивающего на него.       Скидывая тоненькими руками возможные препятствия для охотника, жилец ронял под ноги коробки, закреплённые палочки на натюрмортах, мешки с неведомым содержимым и книжные полочки, стараясь сбить проклятого, никак не отстающего, озлобленного двойника. Пораскинув мыслями, Тукчинов вдруг произносит:       – Непонятно – «зачем?», но я вспомнил старейшую технику от излишней агрессии. Спокойствие. — С этими словами, жилец, сам того предельно боясь, начал замедленную ходьбу. После совершённого, тот заметил позад, как нечто почти остановилось. У жильца появилось немного времени, чтоб скрыться; нарушив темп, гость продолжает бежать за героем. Перепахивая перед собой пространство, существо не замечает, как Тукчинов скрылся за подъемом, который в тот же миг развалился на мелкие ошмётки, шарахнув ему под ноги. Заметив туманное скопление на месте, где была опора, Евдоким тут же поднимается и выбегает за эту площадь. Часть потолка на первом этаже, и всё то, что было наверху, обрушилось на бродячее отражение. Похоже, больше оно не встанет.       Тукчинов вытянул шею и произнёс:       – Природа – машина. Природа сильней человека. Всё в ней разумно и просто. Всё объяснимо. Её законы незатейны и стабильны. И самый надёжный из них – это время. Циклы. Распады. Сезоны. Необратимые, но повторяющиеся процессы. Оно всегда ставит всё на свои места, — заглянув в окно, он продолжил, — Земля не меняется уже несколько лет. Всё то же, что было при предках. Только беднее. Отмечать этот факт изо дня в день – моя прямая обязанность, ответственность и работа, — Евдоким отвернулся, посмотрев на дальние концы коридора. — Теперь, мне совсем не до игр и засидчиков! Потому что они не хотят выпустить меня отсюда. Это – зачарованный омут… они сделают всё, что в их силах, чтобы я не ушёл от них. Не знаю, зачем это им, однако, – это так.       Почудившись, что внизу снова проявился грохот, Тукчинов задумался:       – Я всегда знал, что вернейшее средство от гнева – медлительность. Это пагубная страсть, с которой нужно бороться, насколько бы сильной она не была; сложно ответить, каким методом её следует исцелить. Никому это не удавалось в точности.       Грохот заткнулся.       Тукчинов скорее сошёл на безопасное расстояние, вернувшись к лампе. Свет и пущие тени расступились перед лучами. Пусть коридор и был худым, почти незаметным и бесполезным, но что-то он таки позволял вспомнить.       Очередная комната, очередной раскол между пространством: Евдоким никогда не скользил по гладкому полу, зеленовато-блёклый окрас никогда не бросался ему в глаза и уж тем более, он никогда не концентрировался на бытующие фитюльки. Ощутив ступнёй липкую поверхность, миролог оттянул ноги, свалившись спиной на диван.       Во тьме раздался натужный скрежет, знаменующий о новом приходе. Перелетев за спинку, Тукчинов мелочным сгибом приобнял ночнушку. Скудно полазив по комнате, он затаился в ожидании неминуемой встречи.       За пустошью слетевшей с петель дверцы, выкатилась кровать затравленного Евдокима. Не успев и разобраться в её действительности, скрывшийся упёрся в заднюю часть мебли, ёрзая зубами от недовольства. Окончательных доказательств того, что она двигается сама по себе у него не было, а потому, решив, что катится она не по своей воле, Тукчинов больше вжался за кайму софы, прильнув к её изогнутым ножкам. Мелькающая и передвигающаяся лежанка, якобы рыская за его жизнью, закатилась на порог, где за поворотом был обвал. Как померещилось – она пропала.       Евдоким поднялся, двинув по внутреннему зову, способному высвободить его из губительной клетки. Шаг, шаг, скрип, скрип и большая часть уже увидена. Прислушиваясь к нутру, миролог осветил всевозможные коморки, полезая выше.       Обшастав левое крыльцо, он уходит в иную сторону. За громадными окнами, выходящими на самую тёмную половину леса, где обклеенные витражи просвечивали подходящий, но не скорый подход светила. Попавшийся под руку вырез камина с огнеупорной загородкой мог сыграть роль убежища при опасности. Конечно, риск всегда сокрывался за амбразурой каркаса дома, согревая и подготавливая непрошенных визитёров. Почти закончив, Евдоким оглядывает всё, что стояло за пределами его именья и чистых стёкол: прогнившие стволы жалко скрючились, переплетаясь тонкими крючками своих рук над крышей и покрытием верха. Сырые лианы сползали по ним как змеи, хитро сгибаясь телом, поблёскивая чёрствой чешуёй. Колючки кустарников, схоже со смертоносными лезвиями тесаков, вцепились в их основу, разрезая остриём подувший ветер.       – Я попал в ловушку собственного дома. Нужно было представлять их другими.. — слова эхом разнеслись по залу. — Когда-то мой дед ощутил, что его час подходит. Он собрался и сосредоточился. Не хотел умирать, потому как его терзала совесть. Что-то он там не доделал или я чего-то недопонял.. не помню, успел ли он аль нет. А сейчас я понимаю, что сплю. Давно говорил об этом, сам уже сбился со счёта: «свет – это ясность. С ним приходит понимание». Именно оттого я так ожидаю дня, — миролог умолк.       За дверью послышался звук. Всхлипы точно дали понять – это плач. Открыв двери вором, не желавшем, чтоб его обнаружили, Тукчинов вгляделся в кромешную темень. Нытьё не покинуло помещение, а только усилилось, забивая по ничтожному штырю в чувственное добродушие хозяина. Подсветив малость угол, за ним показался человек, сидящий на коленях, подобно молящемуся и, не отрываясь от стыка, продолжал хныканье, давая на себя взглянуть. Тукчинову слегка осточертел вой и он приблизился, ласково предложив укромное место. Услышав утихающие всхлипы, жилец чётко увидел, что перед ним никого нет; чуть погодя, за спиной промелькнули шаги, выдав смешинку. Тукчинов прижался к расставленным сзади музыкальным инструментам и стоял, периодически вспоминая все въевшиеся мольбы, просьбы и помилования божьи.       Не почуяв боле плакальщика рядом с собой, герой глянул на подоконник, где успела взойти заря. Евдоким выронил свечу и упал на пол, опустив голову от бессилия.       Шестая ночь. Невидимка.       Грубо-китовый вопль пронзил спящего и заставил покинуть ночлег. Что-то приближалось с той стороны леса, там, за топкими болотами и проросшими стёжками. Стаи воронок, как прежде, недовольно вспорхнули с пристанища и кинулись высоко-высоко в небо. Под половицей и над слоем земли пробежала дрожь, щекочущая нутро. Звёзды погасли, их просто не было на небосклоне ночи, будто перепугавшись всех пребывателей, они сбежали за оравой крылатых. Казалось, ещё вчера Тукчинов закончил обход дома, рощи, обхитрил непрошенных и мог свободно бежать куда ему вздумается, но, он вновь очутился на том же месте, как и тогда, полуприсев на краешек до сих пор тёплой лежанки. Желание остаться здесь же не уходило, Евдоким отчаянно впился подросшими ногтями в скелет безопасного островка в виде кровати и сомкнул до искорок глаза.       Наконец, маленько отряхивая мурашек на спине, оный уходит за часами. Очередной обход и очередная нервотрёпка, — подумал Тукчинов, выходя из дома.       Ветер умолк. Рассвет и близко не показывался на границе небесной, оставаясь где-то позади тёмной пелены. Небольшое поле покрылось густовато-белым дымом, как от сожжения кучи листьев в октябре. Продавливая похлопывающие веточки клёна, Евдоким лихорадочно-трясущимися руками осветлял непроходимые закрома. Цепляя колючие растения, Тукчинов вешал на тапки обилие мокрой грязи и прилипшей дряни. Отмучившись, он выходит к дому, попутно проклиная все здешние лужайки. Добравшись с успехом назад, жилец, не прерывная сладкие сновидения, закутывается в одеяло и с явным наслаждением приоткрывает рот в храпе.       Раскатистый погром отрезает всё удовольствие, заставляя Тукчинова дёрнутся во весь рост на перьевом матрасе. Оглянувшись по сторонам, выясняя, что произошло, он бежит на повторный грохот, вытесняя до ненависти надоевшую темь светлынью, сгоняющую плащ ненасытной паники.       Мужчина заставил работать каждую извилину, облачив своё чаяние в иллюзии сокровенного дома, насильно завлёкшего его сюда.       Закрыв глаза, прокрутив так важную и легко теряемую реминисценцию, Тукчинов обошёл незначительное звено апартаментов. Он заметил, что изящно убегающая нить времени сужает его мышление, в следствии чего его разумение обретало пакостные мысли.       – Пока я тут сплю и играю, оно приближается ко мне там, наяву! Поэтому теперь нужно делать всё шустро. — Евдоким машинально прикрыл рот рукой, прикусив палец. Он услышал незванца.       Спеша поскорее скрыться, миролог поднимается выше, по лесенке, чтобы никто не знал о его присутствии внизу. Пропав за громоздким набором инструментов в погребном помещении. Рассыпчатый хлад корчемно подёргивал ноги, инеем скапливаясь у ящичков с провизией. Винные лоточки всегда пустовали в этом доме, без возможности пополнения, так как сам хозяин не отказывал себе в удовольствии прилично выпить, забывшись хоть на пару часиков о своих переживаниях. Евдоким слишком бойко в последнее время стал принимать дурманные предрассудки. Он ничего уже не хотел. Ему плевать стало на дневник. Он лишь хотел одного, – жить спокойно. Бес его знал, на кой они пришли именно в его мирный край, нарушив его покой. Их игривость была неугомонна. Во всяком разе – Тукчинову определённо это оставалось не по силам.       – Их всё больше.. лучший выход – усердие. Избегая их с особым упорством, у меня может будет шанс во спасение.. всё просто.       Выждав удобного момента, тот выходит наружу. Никого. Повешенные полотна в рамках лениво качались из стороны в сторону, хрусталь пропускал потоки свежего сквозняка, и оставленные для поделок веточки ивы увяли в молчании. Запах гнили и мерзкой плесени раздался за одной запертой дверью. Вскрыв люнетту, Тукчинов с опаской вошёл. Герой переборол брезгливость и зажёг свет: налёт цвили, облепившей стены, пятна бросни и лозы зазелени быстротечной вонью ударили в нос. От увиденного Евдокима чуть не вывернуло наизнанку, а сделав пару вдохов, мужик вообще еле держался в сознании. Похоже, когда-то здесь был незамысловатый склад книг. Уж макулатурой промышляли, аль попусту прошлый хозяин здешних мест баловался рассказом-другим перед сном – неизвестно. Вдоволь оценив сохранность, Тукчинов с задышкой выбежал прочь. Через пробившиеся крохи мокроты, миролог свернул за крестообразным коридорчиком.       Вцепившись щипанцами в причёску, он затих. Выкатив глаза, погладив сорочку, Евдоким вздрагивает от продавливающей здравомыслящее разумение, заслышавшегося тризма искажённых ногтей по настилу. Громкие хлопки не прекращались, всё отчётливее звеня эхом по хатынке.       Клацанье, ещё клацанье, щёлканье и вновь шмяканье с примесью гогота толчком вздрагивали по кожному покрову сердяги. Нечто распахнуло проход, давая протиснуться в очень больших габаритах. Сдвинув слабую щёлку ладони, Евдоким не заметил ничего необычного: всё та же пустынная комнатушка, опылённые годами рамочки и рисунки, дряхлые замерители стати и потасканные фигурки ручной работы, созданные для детских забав. Гул внутри настойчиво противоречил чувству надёжного укрытия. Подождав минуту, Тукчинов приподнимается, как неминучий жар под студёным потом настигает лоб, прижав к стенке. По кабинету раздались старые звуки. Хлюпающие шаги недавнего невидимки, вот что не позволило жильцу и носу высунуть из-за колеса.       Его не столько пугали эти звуки, издаваемые, кажется, чуть ли не по всем стенам, потолку и полу, не столько ныне происходящие непостижимые здравому рассудку явления, сколько само осознание, что где-то рядом бродит невидимка – его старый, давно забытый, но вновь обретённый страх всей жизни. Отчего он так его боялся? – ответ на этот вопрос не знал и сам жилец. Возможно, – это неприязнь ко всем неизвестным, угрожающим и не проявляющимся зрительно феноменам. С каждым проявлением подобного рода «гостей», Тукчинов замечал, как его окружение меняется, становится заметно отличимым, чем ранее: его слух ухудшился в плане восприятия различных звуков во время паники, и казалось, словно он находился под несколькими сантиметрами воды; всё тело время от времени ни с того ни с сего покрывается неприятным холодком, жгучей дрожью, способную угомонить лишь при ярко выраженном освещении; неконтролируемые мысли откуда-то извне, часто перебивающие его личные, порой очень важные думы, вспоминание о коих придётся отложить на другой раз.       – …Кто-то верит в то, что он видит.. кто-то видит то, во что верит. Мир – всего мозаика, а наш ум – это трафарет с прихотливым узором. Он пропускает то, что допускается. Многое стоит собрать в этой картинке, но к сожалению, – это удаётся не всем. Лично я рационалист. Я учёный. Мой мир состоит из привычных вещей.. — Тукчинов задумался — и страхов.. — с последними словами, нечто покинуло спокойный чертог, издав смешок.       Приспустив напряжение, миролог поднимается, устремляя взор на следах, появившихся из неоткуда. Глиняно-песочный отпечаток отрывистым оттиском просох на каждой наружности, где ступал непрошенный. На удивление, характерного хруста или скрежета песчинки не издали, а это знаменовало, что невидимка чуть ли не парит над землёй. Суставы выворачивались в коленях, по телу проскользнуло опасение. Протянув шурапками дощечки, прорываясь сквозь незабитые пунсоны, затаившиеся в недрах расщелин, жилец, раскрыв прослезившиеся глаза наружу, пошёл вслед за тенью.       Чутко разглядывая новые вещи, Тукчинов ничуть не попался на очерке бледно-зелёной луны. Она устрашающе проливала изумрудный блеск по всему поместью, ни капли при этом не осветляя коридор. Освидетельствуя затаённый фрагмент всего видимого, Евдоким зашёл в самую дряхлую комнатушку. Всеми своими чертами она совершенно никак не убеждала в своей свежести, наоборот, проявляя устаревшие красоты: обильность паутинных лент, давно покинутых мизгирявыми пауками, заляпанный потолок, разбитые аппараты для освещения, изрезанные шторки, стянувшиеся до уровня плитки, выгоревшие свечи и коряво выбитые окна не располагали родственной лаской и беззлобием.       Тукчинов плюнул на идею полного обыска, но выцепил несколько страниц дневника. В них было написано: «Мы посадили лес, чтобы спрятать дерево». «Может, это был намёк? Так оно объясняло, где его найти. Стоило ли сохранить те листочки? Сейчас не стоит думать об этом. Это игра. Мы все устали. Время убрать дом и принимать витальников».       Леденящие душу записи никуда не ушли. Тот, кто писал их явно желал, чтобы Евдоким схватил сердечный приступ. Вытерев мокрый лоб, Тукчинов побросал листки и выбежал к лестнице. Через чуток людских, он внезапно встал как вкопанный. Со всей силы, прямо перед ним захлопнулся выход в коридорные проёмы. Бешеные колотухи наяривали по бедному корпусу двери, расшатывая её проржавевшие петли, раскалывая в щепки дубовую древесину. Стук угомонился, а вместе и открывшийся проход вежливо проскрипел, приглашая пройти. Евдоким горестно подышал, выпрямился, тронувшись на восседающий поверх. Пока дорога сложилась за тьмой, что-то угрожающе проскрипело зубами, издавая отдалённо напоминающие жевания.       – Я слышу как ты дышишь!.. — чавкнул противный, охриплый глас.       – Зачем ты убегаешь? – переспросил другой.       Тукчинов не в силах был больше этого слушать и тотчас огородился в ванной, заперев замок. По ту сторону уже что-то чудовищно лязгало. Евдоким стремглав вызубрил каждую полочку. От скачущего пульса, сам того не ожидая, миролог скрылся за передвижной ванной.       Собрав часть волос в кулак, понурый³ еле держался, чтоб не приснуть мертвенно.       Застёжка на двери была еле-еле способной удержать кого-то дряхлого. Всё бы ничего, но периодичные голоса в коридорах, доме, улице и самой голове Тукчинова сбивали мысли, крошили в прах все попытки войти в действительность и рассеивали по тому чёртову саду, что расположился на заднем дворе.       Вскоре послышался тот самый рёв. Ярый рев. Тот, кто приближается из-за гущи ветвей явно не настроен дружественно.       – Иногда, моя усадьба напоминает мне ограждение. За этой неприступной стеной меня ничто не должно трогать. Как и я не должен. Дом служит неким святилищем, кое не позволяет проникнуть неизвестному ко мне. Казалось бы, в этом уютном и милосердном месте я обязан чувствовать себя спокойно, но.. когда-то и в нём самом твориться что-то необъяснимое.. — с грустным взглядом он расшатывает головой, пытаясь прослушать каждым ухом, кто подходит к ванной. — В моей жизни был случай, когда я чуть не ослеп.. это было не так давно, но детали я припомнить смогу. Помер мой товарищ, мы с мужиками прозвали его «Камень» благодаря фамилии отца. Когда я узнал, во мне что-то переклинило… наваждение⁴. Я не спал, не ел, не пил, постоянно разговаривал с самим собой, будто это общаются два разных человека. Был случай, когда засыпая я сказал: «Утро вечера мудренее»… и в ответ услышал: «Сладких снов». В той комнате я больше никогда не спал. Старался обходить её стороной. Со временем, она обросла пылью и утопла за досками.       Я её заколотил.       Такое впечатление, что ночью, когда пробьёт полночь, я снова и снова дохожу до неё. Смотрю, стою на месте и ложусь в кровать. Эти «прогулки» ещё не нанесли мне вреда, а у меня опасение, что всё ещё впереди.. — досказав конечное, Евдоким обессиленно брыкнулся на кафель.       Ночь седьмая. Безумие.       В этот раз Евдоким не спал. Тот очнулся спустя несколько часов, пока каждую минуту, раз за разом, он вздрагивал от брюшных вздохов наоборот, раздающихся за лесом. Ему не хватало смелости на то, чтобы всего-то посмотреть в окно. За стеклом им любовалась угнетённая луна. Страдалец решил в последний раз проверить комнату с часами. Проваливая вологую прослойку пола, Тукчинов продавливающими ногами вскарабкался по хрупким перилам. В эту ночь все двери надёжно были заперты и не поддавались вскрытию. Хорошо подумав, Евдоким отходит от двери, зажигает освещение, дабы вспомнить интерьер помещения, сбивает кучу документов со стола на пол, чтобы ничто не помешало ему сотворить задуманное, и отодвинул столешник. Взгромоздившись на подоконник, мужчина хватает лбом таинственный предмет. Сняв преграду, он убедился, что поводом его головной боли является необычайной странности и загадочности трофей с рылом причудливого зверя. Выбросив подальше штуку, миролог надёжно закрепляет на крючок своё окно, перекидывает одну ногу через него и со второй пытается удержаться на крыльце. Завораживающие кровь в жилах звуки, не прекращая, расходятся по чаще в ожидании раскрытия своего обладателя.       Ночной гул дворовых собак исходили далеко за степью. Осторожно перебирая тапками, Тукчинов держится на черепицах своего дома. Из вычерпавшихся сил он бьёт выпирающую доску нужного оконца и бойко перелезает. Заметив как прежде стоящие часы, Евдоким бросается к агрегату; вдавив внушительным ударом своих ладоней по корпусу устройства, мужчина сполз головой по закреплённым за стеклом стрелок, наследив длинным отпечатком тёплого выдоха. Ходики пробили последние часы. Испугав миролога звонким и дробящим сознание долбежом колокола, механизм заклинило.       Отчаянно постучав в докучливый шкафчик, вдруг из него не сбивающимися ударами забили перезвоны, расходящиеся по всей хате; Тукчинов сжимает уши и убегает прочь во леса, сбив распахнувшуюся дверь, ведущую на улицу.       Пройдясь какое-то время, жилец сбивает ноги в бесчисленных ушибах, царапинах и застрявших в волосах колючках. Домашнюю обувь он потерял ещё на входе, поэтому эта прогулка оказалась по-особенному тяжкой и болючей. Обрывая в себе нить смелости с каждым уху-каньем сов, проклиная все затраченные годы здесь, чуть не крича на каждый попадающийся камень, Тукчинов находит небольшой источник подстывшей воды в луже. На удивление, грязи или ещё чего-то в яме не нашлось, была лишь освежающая, очищенная жидкость. Не осмелившись выпить, миролог умывается и протирает рубахой слипающиеся от неминуемой дремоты глаза. Неистово растягивая веки, как бы он не старался, – те обессиленно падали. Процарапав щёки, Евдоким бросается от внезапно нагрянувших голосов. Диалог, а вернее смех и жадные выдохи всё ближе и ближе подлетали к слуху, чаровано затормаживая бег. Наконец, врезавшись в столб дуба, Тукчинов разбрасывает опухшими ногами хрупкие ветки, колючие растения и выпирающие корни древ. Голоса перешли на крик, ускоряя движение бедолаги. В конце концов, не чувствуя основания под ногами, герой слетает по холмистому спуску, похрустывая тонкими ошмётками древесины. Проломив забор стремительным кубарем своего тела, Евдоким подскакивает и как ошпаренный нащупывает дверную ручку. Заскочив во внутрь, мужчина замирает. Повернув лицо на свет, его очи немедля распахиваются, наполняясь слезами. Подержав сорочку у лица, миролог осматривает ноги. Шипов как и не было, ушибы рассосались, а порезы будто за секунду затянулись.       – Вот опять. Со мною когда-то такое было. Я помню смутно, но когда-то у меня ночевала компания друзей. Они сильно выпили и не хотели разъезжаться, поставив предлог, что бояться лесных духов, что ненавидят пьянчуг. Смешно, – подумал я, – но всё равно оставил их спать в прихожей. Раньше я не замечал за собой странностей, только если немного, совсем чуть-чуть.. но в ту ночь во мне что-то изменилось. Помутнение рассудка, честное слово. Пока мои коллеги сладко спали в постелях, я, сам того не ожидая, каким-то образом смог отпереть замок входной двери и выйти в глушь. Мои знакомые сильно испугались, обнаружив с утра, что меня дома не оказалось. Они искали меня до самого обеда, покуда я сам не вышел из злополучной степи. Они ещё тогда говорили мне: «Не стоит тут жить». «Если тебе не безразлично твоё психическое здоровье – переедь отсюда подальше».       – Глупости, – снова отругнулся я. – Что за чепуху они несли! Но, с каждой чертовой ночью в этих местах я понимаю, что нахожусь в кошмарной и нескончаемой ловушке здешних хозяев. Что мне делать? Как это прекратить? Почему именно я? – никто не знает ответа. Я и подавно. А вообще.. черт возьми, я запутался! Нужно что-то решать, потому как я обрываю связь с нормальным, привычным для всех миром, наивно полагая, что всё со мною сейчас происходит – правда. Суровая действительность. Этого не может быть! — Евдоким подскочил и как заведённый побежал зажигать свечи. — Что же приближается с той стороны? Возможно, мне помогут найденные записи, обращённые ко мне. Или же, ответ кроется в тех листках, что давеча найдены? Бездна.. — миролог глухо повторил старое слово, продолжая осматривать яркий антураж комнат и почивален. — Что же я делаю не так? Дневник пропал, в доме запутался, дьявольщина проклятая мною вертит, как хочет! Отчего ж, где ж это я так провинился? Быть может, во всём что со мною происходит виновата банальная безалаберность? Не исключено, как говорится. В последние ночи я могу быть убеждён и полностью исчерпать сомнения, что так оно, собственно, и есть..       Евдоким слепо верил в возможности побега, продолжая искать выход из сложившейся непростой ситуации. Уложившись на мягкий матрац, тяжело поскрипывающий от изгиба, он задремал.       Спустя какое-то время, Тукчинов ощущал на своём носу неприятное покалывание. Не слишком критичное, чтобы можно было перевернуться вместе с кроватью от неожиданности, но всё же нестерпимо.       Приоткрыв расслабленные веки, он заметил, как полное точности очертание корявой ветви прочёсывает по его лицу с особой лаской и нежностью. Окончательно взбешённый Евдоким распахнул глаза настолько, что в их пределах начался зуд и моментальная сухость. В комнате не было абсолютно никого. Только миролог, голые стены, скрипучая кровать, ободранный коврик из плетёных кусочков ткани и жалкие завирухи где-то за стеклом. Забыв об обуви, Тукчинов выбегает из своей почивальни. Осмотрев ближайшие помещения, он сам для себя был убеждён, что это кручение на одном и том же месте будет длиться вечность. Не найдя ничего лучше, как повторный и очередной осмотр архитектуры нового дома, Евдоким бросился на поиски подсказок или чего похуже.       Выискав и сравнив, что некоторые из дверей уже попадались ему на пути, герой решил повторно заглянуть и вскрыть ранее оставленные тайны. Как и предполагалось, внутри нашлась ещё парочка клочков бумаги со следующими словами: «Тебе всё подвластно». «Что же мне теперь делать?»       – Интересно. Похоже, будто кто-то общается с самим собой, выступая при этом от разных лиц. Постойте-ка..       – Это твоя кровать? — послышалось где-то в спальне.       Внезапный возглас отвернул жильца от записей и тот, словно затаил дыхание, ожидал дальнейших слов.       – Я иду искать… — протянул незнакомец.       Тукчинов зашептал:       – А вот и дулю тебе, дорогой друг. Кто ты такой! — грозно, но чуть сорвавшимся голосом выпалил мужчина.       – Ты слышишь? — промелькнуло в голове.       – Конечно! Ты сейчас оказался в моём доме, что тебе здесь надо? — всё также решительно и напористо расспрашивал запуганный.       – Я – твоё творение; ты сам меня накликал! — не выжидая, крикнул силуэт. — Здесь жарко… у тебя жар?       – Я не желаю с тобой говорить! Убирайся! — выронив несколько слёз, отперелся измученный.       – Зря вы так, Евдоким Епифаныч. Очень зря.. — омрачнев, сказала тень в комнате.       Тукчинов не ждал, пока с ним не приключиться беда и осознав неладное, выбежал прочь от духа. Отыскав оставленную комнатушку с охотничьими трофеями, миролог накинул крупный деревянный брусок на дверную скобу.       – Я всегда знал, что выход – это мнимость. Там снаружи нет ничего хорошего. Только разруха, хаос и мрак. Он отыскал меня, даже не знаю как.. — жилец отполз от засова, уперевшись рукой во что-то твёрдое. Осторожно вынув сокрытое, Тукчинов с ужасом понял, что это – его дневник. — Как? Что же это? Отчего ж ты мне раньше не попался?! — выдав себя громким восклицанием, Евдоким зажмурился.       Теперь, терять было нечего. Все его тайны были при нём. До конца.       Услышав, как верхние помещения разом с потолком улетают с вихревым стержнем, жилец тут же прижал к себе сокровенные рукописи.       – Птицы, птицы, собирайтесь вокруг мраморного гнезда! — прокричал появившийся монстр за окном.       – Боже мой… — мужчина медленно поднялся на ноги, обронив свою книжонку на пол и уставился на хозяина кошмаров:       Высоченная фигура, высота коей достигала трёх плетров⁴, предстала возле дома Тукчинова. Его чернеющая мантия расходилась у ног, рассыпаясь бледным туманом. На голове красовался череп удивительно экзотического зверя – ни рыба, ни мясо, как говорили в народе; казалось, будто бы эту маску слепили из множества костных мякишей, как из глины, где у верхушки свисали, стояли торчком облезлые и надломленные палки, что походили больше на срамную причёску бедняка. Часть густой шерсти скрывалась за еловым станом, сливаясь и без того однотонной тушей; цепкие и корявые пальцы указывали в разные стороны, больше, похожие на разного размера сухощавые и заострённые корни деревьев, одетые вместо таковых. Местами, они бились друг об друга, издалека передавая всю силу нагрянувшего гостя. Треснувший у щеки череп чудного животного источал очень заметный дым. Не осмелясь предположить, Евдоким подумал, будто бы это вдох. На удивление, некто не дышал. Мало того, если не периодичные утробные выдохи можно было подумать, что он и не живой вовсе, как статуя. Тукчинов перекрестился и стал вспоминать все заветные слова молитвы, чтоб избавиться от непрошенных обитателей лесных уголков. С угла чащи всего-то лишь послышался басовый смех и треск палок. Незнакомец стал пропадать.       – Покажись, нечисть! — уже смело заявил Тукчинов.       – Молитва не поможет тебе, старик, ты делаешь только хуже. Ты безумен! — крикнул исчезающий.       – Что же ему теперь делать? — спросили писклеватые голоса.       – Назови себя, нелюдь! — раздражённо и по-хозяйски топнул ногой Тукчинов.       – Навей!.. — ответило чудище.       – Зачем же ты ко мне пожаловал, Навей? Что плохого я тебе сотворил? – осмелев, игриво надоедал Евдоким.       – Ты пытаешься вынести великие тайны, старик. Никогда человек не будет близок к хранениям земель и вод. С какой же целью ты намерен использовать полученные тобой знания? Они велики, поверь мне. Не угодно ли тебе отдать их нам?       – Отдать? Просто.. вот так взять и отдать эти записи вам? Нет уж, увольте! Я слишком много времени потратил на эти письма! И что же? Впустую! Вы не имеете никакого права так поступать. Люди должны знать обо всём!       – Они… ничего тебе не должны. Верни дневник!       – А то что?..       – Увидишь, создатель.       После этих слов, крыша дома словно слетела с гвоздей. Весь дом подвергся землетрясению. Из-за двери доносился обвал стен, не затрагивающих комнату, где засел жилец. С углов стремительно повыбегали чёртики, хихикая и радостно отплясывая. Их противные хрюканья были нестерпимыми, – они заставили Евдокима схватиться за разболевшуюся голову, однако в то же время, тот не отпускал книгу. Тогда, досягаемая цепь с ношей упала на горло, удушая мужика. Он не мог проронить ни единого словца. Боль и крушение его сознания приклонили к пыльному полу.       В миг, освободившись от мучительного груза, Тукчинов повернул голову на зеркало.       И в полумраке он сумел разглядеть полностью окровавленные глаза, подбитые опухшими синяками снизу. Они стали ещё больше. Волосы стояли дыбом. Нет, они не поменяли цвет, только приняли неестественное торчащее положение. Исхудалый нос ровным треугольником дополнял изувекавеченный вид. Лицо обледнело: стало белым, как снег. Рот был чуть приоткрыт и оттуда показались пожелтевшие зубы, слегка заострённой формы. Лик одичавший глазел из зазеркалья.       Кто бы не был сейчас там и не смотрел в треснувшее зеркало – это был точно не Евдоким Епифаныч Тукчинов. Это был монстр, сильно схожий с ним, при том отличающийся от гостей прошлых, неожиданных встреч.       Ему было больно смотреть на самого себя. Он отломил железную трубу и бросил её в мебели, расколов его на тысячу мелких осколков и стеклянную пыльцу. Обхватив голову и поднятые локоны, мужчина охладел и прокричал криком раненного зверя, добитого чем-то невероятно тупым и метким.       Рассвет не настал.       Конец. День II.       Подоспев за пропажей, опешивший Игнат на пару с кучером подошли к дому Тукчинова. Он изменился, набрав десяток лишних лет, заросши колючим плющом по всем стенам, где имелись оконные вставки. Постучав, им никто не открыл. Сколько бы не звали хозяина участка, тот не отворял двери.       – Спит, похоже, друг твой давний, Григорьич. Пора бы совесть знать, не ты ведь один на земле живёшь и спишь. Кто ж тебе дохтур, что ты сам, Емеля, свои часы посеял.       – Да погоди ты! Не видишь, я важным делом занят.       – А ты что там, замок ломаешь, челенюга⁵?       – Нет, наблюдаю, когда оттуда птичка вылетит. Конечно! Может, он ушёл куда, а мне забыл написать об этом. Или дело срочное появилось. Не лезь!       Присмотрщик коней развёл руками и не спеша, вытягивая каждый шажок, ушёл от наглого обидчика.       – Есть! — прокричал взломщик, вскрыв и дёрнув двери на себя, забегая внутрь.       Отстояв десять минут, извозчик напрягся.       – Долго там? Я сам сейчас поеду! — устрашающе припугнул товарищ, покручивая чёрный ус.       В ответ – тишь.       – Приснул там, что ли… — кряхтя, поднимаясь по ступеням, сказал мужчина.       Зрелище, заставшее его на пороге, немного шокировало и ввело в ступор: по центру стоял Игнат Григорьевич, впиваясь ногтями в записку, оставленной на столе. Подняв взор, товарищ широко раскрыл рот, застыв на месте; некогда каштановые и переливающиеся на солнце волосы его знакомого обрели седовато-серебряный цвет, как у снежного барса. Не выискав подходящих слов, он так и стоял. Игнат Григорьевич повернулся к ошеломлённому, дав насмотреться на его передний пух, обескровленное выражение лица, и тут же спрятался обратно. Проглотив свой язык и подальше спустив улыбку, молчаливый, загадочный, он подошёл к камину, выдернул из внутреннего кармана пиджака коробок спичек и, запалив одну, сжигает листовку, швырнув её в дотлевшие дрова, над коими лежала до безумия знакомая книжонка, обгоревшая по краям, с изодранной обложкой, умирающе поглядывающая на уходящих, догорая в камине.       Немедля приблизившись к приятелю, тихий и серьёзный Игнат молвил:       – Забудь сюда дорогу, Лев, — всё с таким же загадочным видом он выбежал по ступеням из дому и кинулся к повозке.       Лев Олегович, покуда его приятель уткнулся головой о повозку, мигом хватанул всё ещё тёплый дневник Тукчинова, положив ту в свою армейскую, кожаную сумку и, вернувшись за Старозубовым, с округлёнными глазами сел за уши, помалкивая, не имея абсолютно точно никакого желания расспросить, что Игнат прочитал в записке.              ¹ закладка – все составляющие конской сбруи, закладывающейся вместе, чаще тройкой.       ² патошник – то же, что алкоголик.       ³ понурить – уныло опустить голову.       ⁴ плетр – греческая единица длины, равная около 31 метру.       ⁵ челенюга (ругат.) – скотина, сволочь.