Часть 2.2
18 апреля 2022 г., 02:13
Стояла на опушке дремучего леса под медными небесами избушка на курьих ножках. Кривенькая да косенькая, трухлявый венец набок съехал, скрипучие ставни на ладан дышат, с крыши мох курчавится. А вокруг избушки невысокий — курице перелететь — забор.
— Пойдем, девица-краса-длинная коса, — позвал за собой царевну гусляр.
И лишь шаг шагнул, как загрохотало, зазвенело медное небо и содрогнулся лес дремучий. Подпрыгнула избушка на курьих ножках, а на ножках тех — когти длинные, когти острые. Захлопали ставни пастями голодными, венец хищным клювом на гостей нацелился. А забор, что курице перелететь… Затряслась земля, застонала — и рванули вверх острые бревна, да не простые! Из костей человечьих, временем да непогодой выбеленные, а на костях черепа с глазницами горящими надеты.
Застучали черепа, зубами заклацали — и растворились ворота перед хозяйкой.
— Чу! — потянула кривым носом Баба Яга. — Чую дух человечий! Зачем пожаловали, гости незваные да непрошеные? От дела лытаете али дело пытаете? Пошто тревожите?
— Прости нас, бабушка, — вышла вперёд Марьюшка, опередив гусляра. — Ищем мы Андрея стрелка, моего… Братца моего названного! Ушел он Кота-Баюна воевать и не вернулся. Ты всё знаешь, всё ведаешь, подскажи, где сыскать Кота, чудище поганое?!
— Братца, говоришь, спасать идёте, добры молодцы? Был тут у меня такой, стрелком Андреем назвался, — отвечала им Баба Яга. — Пожалела я молодца, подсказала дорогу верную….
— И нам! Нам подскажи! — взмолилась Марьюшка, ухватив каргу за сухую руку. — Чем хочешь отдарюсь!
Усмехнулась Яга, клыком острым сверкнула:
— Даров мне твоих без надобности. Отслужишь мне службу в три дня — и будет.
Посмотрела Марьюшка на гусляра, дождалась кивка одобрительного и вошла в ворота. А за ней и гусляр… Да не вышло.
Ударила клюка кривая, из ядовитого вереса точёная, гусляру прямо в грудь, остановила.
— А тебя, недобрый молодец, я не звала, службы не задавала. Ох, чую… Чую я, не кровь человеческая в тебе! Чую… — прищурила Баба Яга глаз левый, зелёный как листва молодая, посмотрела на гусляра правым, с жёлтым и узким звериным зрачком. — Стара у тебя кровь. Ох, как стара! Откуда ж ты такой взялся? Разве ходят сородичи твои по земле ещё, разве мнут траву зелёную? Прошла ваша пора, давно уж прошла! Расточились вы туманом вечерним, дождями осенними в землю сырую сошли, за Морем-океаном солёным сокрылись, откуда не вернуться живому до скончания века… Нет, не пущу к себе тебя я, недобрый молодец. Хочешь — здесь жди товарища своего, хочешь — проваливай, а ко мне заходить не смей!
Нахмурился гусляр, брови чёрные свёл, но перечить не стал. Сказал лишь строго Марьюшке:
— Ступай, друг. А я тебя здесь подожду.
Страшно было Марьюшке, а уж когда ворота за ней захлопнулись, да засмеялись черепа с пылающими глазами, да затрещали кости, чуть не закричала она со страху, чуть обратно не бросилась! Но, словно живой, встал перед ней Андрей-стрелок, друг сердечный, жених наречённый…. Сжала Марья-царевна ладони в кулачки и спросила Ягу:
— Скажи, бабушка, что за службу тебе сослужить? На всё я готов!
Обернулась карга со скрипучего крыльца, сощурилась недобро:
— Готов, говоришь, добрый молодец? Не лезь поперёк деда в печь! Спать иди на сеновал, а на самой зорьке сюда приходи. Назначу я тебе службу!
Не спалось той ночью царевне, с бока на бок ворочалась, слушала, как ветер под стрехой носится, как гудят и колышутся ели… Лишь только придремала — вздохнуло медное небо, раскатами звонкими пошло, будто в колокол ударили. Подхватилась Марьюшка, под шапку косы спрятала и побежала к избушке. Только взялась за перильца кривые, как распахнулась дверь, и вышла на крыльцо Баба Яга.
— Что, не сбежал, добрый молодец? Зря. Забор-то у меня ночью голодный, некормленный… — и тотчас заклацали черепа на костяных брёвнах, зубами застучали, а Яга продолжила: — Раз не испугался, то вот тебе, добрый молодец, первая служба. Дом убери, печь истопи, кашу свари. Возьми со стены уздечки серебряные да приведи с луга трёх коней. А не исполнишь до вечера — не сносить тебе головушки храброй да глупой!
Присвистнула Баба Яга, ногой притопнула, запрыгнула в ступу и унеслась в небо медное, за дали синие.
Марья-царевна сор по избушке вымела, паутину веником стряхнула, пыль тряпицей смахнула, печь истопила, кашу в печь поставила. Взяла уздечки, со стены свисавшие, и во двор вышла. Скинула засов дубовый с ворот костяных — глядь! — на опушке под сосной гусляр сидит, в небо смотрит, а на коленях у него не гусли певучие, а острый меч лежит. Заслышал гусляр шаги девичьи, поднялся:
— Жива ли, здорова ли ты, царевна?
Обрадовалась царская дочь ему как брату родному, обняла, в щеку сахарную поцеловала. Всё рассказала, обо всём поведала. Разгладилась складка меж бровями у гусляра, взял он уздечки в руки, встряхнул — и прокатился по опушке серебряный звон, будто колокольчики зазвенели. И красиво, и тревожно отчего-то на сердце стало…
— За конями я с тобой пойду, — сказал добрый молодец, как отрезал.
Луг недалече оказался. Открылся разом, словно гостей ждал. Широкий луг, привольный; ветер волнами ковыль седой гоняет, шапки с голов ломает. Где искать коней по этакому простору?
Зазвенела Марьюшка уздечками — и откликнулись кони ржанием. Застучали копыта, затряслась земля и с трёх сторон подлетели три коня.
Красный — с гривой золотой, белый — с гривой туманной, и чёрный — с гривой, в которой звёзды прячутся.
Подлетели, дышат жарко, копытами ковыль в землю вбивают, ясными очами недобро смотрят. Хотела царевна узду на красного коня накинуть, но отдернул он голову гордую, зло заржал, зубами за рукав схватил да клок выдрал. Испугалась Марьюшка, оступилась, едва уздечку не выронила…
— Погоди, девица, — шагнул вперёд гусляр, пряча царевну за сильным плечом.
Неужто и их одолеет?! Смел гусляр, но как человеку объездить небесных коней? Какой силой силу чародейскую заломить? И как живым после остаться?!
Посмотрел гусляр в разгневанные конские очи и руку протянул открытую.
— Ах! — только и ахнула Марьюшка, когда чёрный конь зубами острыми клацнул в волоске от пальцев.
А гусляр знай себе стоит, не дрогнул даже. Только голову набок склонил, улыбнулся и заговорил. Да не по-человечьи! Раскатились слова золотыми монетами, зазвенели, зажурчали родником в перелеске — и затих сухой шум ковыля, замолк ветер, вслушиваясь в забытое.
Заржал конь чёрный, ударил копытом в землю — зашипели в траве искорки — вздохнул гусляру в лицо, глазом тёмным сверкнул и под руку нос мягкий подставил.
Стояла Марьюшка в стороне и дивилась: стоит человек — две руки, две ноги, голова одна, и хвоста не имеется — под чужим медным небом, небесных коней обнимает и говорит с ними ласково. Кто ж ты такой, добрый молодец?..
— Пойдем, царевна, — повернулся к ней гусляр. И блестели у него глаза не хуже звёзд ночных. — Скоро Яга вернётся. Не нужны нам уздечки серебряные на чарах скованные! Сами кони пойдут с нами, своей волей.
Только до избушки дошли, только коней на сеновал ввели, только успела Марьюшка за гусляром ворота закрыть, как прокатился звон по медному небу. Дрогнуло небо, потемнело враз, послышался свист — и упала во двор ступа летучая. Баба Яга вернулась.
— Ну, показывай, добрый молодец, как службу выполнил!
По всей избушке Яга прошлась, по углам паутину искала да не нашла. Недовольно поморщилась и села кашу есть, что Марья-царевна сварила. А наевшись, цыкнула острым зубом и приказала:
— Коней показывай!
К коням баба Яга в поперёд Марьюшки ворвалась. Как их увидала, вспыхнули её разноцветные глаза:
— Ах, всадники небесные! В моей власти вы теперь!
Протянула Яга руку когтистую к лошадям Зари, Дня и Ночи… Но зацепила лишь горсть тумана серого, горсть искр колючих да холодную звездочку, пальцы ожёгшую. Во двор быстрей птицы вспугнутой Баба Яга вылетела — чуть не затоптали её кони небесные. Зло ржали, гривами размахивали, копытами в двери били.
— Где?! Где уздечки колдовские? — прижала Яга царевну к крыльцу. — Почему вольные кони?!
Молча подала царевна Яге уздечки серебряные. Выхватила Баба Яга их, об землю бросила да сплюнула. И ушла в избушку, лишь на пороге недобро оглянувшись:
— Утром за второй службой придёшь.
Долго той ночью Марья-царевна гривы да хвосты лошадиные своим гребешком расчесывала, в косы заплетала. И уснула, слушая, как переступали по шуршащей соломе небывалые небесные кони.
***
Утро вышло туманным, таким, что ажно медного неба видно не было. — Дом убери, печь истопи, кашу свари. И вот ещё что… Яблоньку посади, — протянула Яга царевне яблоневое семечко. — Водой полей. Вон, колодец у самых ворот стоит. Да смотри, чтобы к вечеру яблоки были! Прыгнула Баба Яга в ступу и улетела, только туман за ней взвихрился. Села Марьюшка, царская дочь, в шелках да сафьянах выращенная, на скрипучую мокрую ступеньку избушки на курьих ножках и заплакала. Долго, горько и горестно. Где ж это видано, чтобы за день яблоньку вырастить, да яблочек на ветках дождаться?! Не найти ей дороги к Коту-Баюну, не спасти суженого… Поплакала Марьюшка, утёрла слёзы и пошла службу обещанную служить — дом убрала, печь истопила, кашу в печь поставила. А потом к гусляру, что за воротами ждал, побежала. Выслушал её добрый молодец, головой покачал: — Ох, и трудную Яга службу задала, не простую. Ну да посмотрим… Неси лопату, царевна. Сбросил кафтан гусляр, закатал рукава, перекинул косу смоляную за спину, чтоб не мешала, и на удивление споро выкопал ямку глубокую. Положила Марья-царевна семечко яблоневое, а водой из родника лесного полила, как велел гусляр. — И мне полей, царевна, — усмехнулся гусляр, подставляя белые, словно у девицы, руки. — Лей, не жалей. Не та работа тяжела, что была, а та, что будет. Умылся гусляр и достал гусли. Сел подле закопанного семечка, ноги в сафьяновых сапожках поджал, положил гусельки на колени и строго посмотрел Марье прямо в глаза: — Что бы ни случилось, не трогай меня, царевна. Всё будет хорошо, верь мне. Закрыл гусляр глаза и провел ладонью по струнам. Провел-пробежался, лаской и любовью пробуждая певучие от сна. Не понравилось это черепам на заборе — загорелось в пустых глазницах злое пламя, застучали зубы острые, затрещали кости отбелённые… — Вот я вам ужо! — погрозила черепам царевна, ногой притопнув. И замолчали черепа. А гусляр запел. Поначалу негромко, исподволь перебору струнному — и показалось Марьюшке, что весной повеяло, ранней, когда стылые сугробы только таять начинают под пронзительно-синим небом. Запрокинула она голову, посмотрела вверх, но над ними всё так и висело низкое медное небо. Разве что туман разошёлся. А гусляр пел — на том своем, нечеловечьем языке. Перепархивали пальцы со струны на струну, всё сильнее вливался в перебор голос, вёл и уговаривал. Раз! И сквозь чёрный земляной ком прорвался росток. Светлый, будто солнцем озаренный, он потянулся вверх, выкинул зелёный яркий листочек. И зазвенел голос певца радостью, окреп, словно жизнью набрался и от щедрости одарить готов каждую травинку. Послушался голоса росток и на глазах онемевшей царевны пошёл в рост. Вот уже до пояса он ей. Вот — по грудь. Тонкие веточки затрепетали на невесть откуда прилетевшем ветерке, и прервался голос — перебило дыхание певцу, согнулся он, будто удар пропустил. Рванулась к нему царевна, поддержать да подсобить… »…верь мне!» Остановила руку Марья-царевна. И правильно сделала — ударил по струнам гусляр, звоном струнным голос дрогнувший заменив, а там и плечи распрямил, голову вскинул и запел чудесней прежнего. Росла яблонька — уже забора выше вымахала. Распушились почки на ветках, бутонами набухли и — враз, под набравший силу и звеневший на всю опушку голос певца, — распустились, окутав деревце белым и нежным яблоневым цветом. Недолго цвели — закружились пахучей метелью и опали, осыпав белыми лепестками и траву зелёную, и черепа примолкнувшие, и гусляра с Марьюшкой. Смахнула с щеки Марья-царевна невесомый лепесток и поняла, что плачет. А почему — ни в жизни бы не сказала, объяснить не смогла. Чудеса, они такие… А завязи на яблоне отяжелели, налились. И вот, когда закраснелись в листве яркие яблочки, закончил песню гусляр. Отзвенела струна, умолкло эхо, загуляв по дремучему лесу. Встал гусляр, отложив гусли в сторону, коснулся яблони — и ему в ладонь опустилось яблочко красное. Протянул гусляр его Марьюшке, улыбнулся и… упал ей на руки. Ох, и звала его Марьюшка, по щекам холодным хлопала, водицей родниковой умывала… А когда он глаза открыл, разрыдалась. — Не плачь, царевна, — вымолвил гусляр. — Живой я, живой и жить буду. Сказал он так и уснул крепким сном у царевны на коленях до самого вечера. С белым яблоневым цветом в смоляной косе. Вернулась Яга в тот день поздно, уж и медное небо отгремело, патиной по краям проросло. Выпрыгнула из ступы у ворот, окинула жёлтым глазом яблоньку, ударила по стволу вересовой клюкой… И не успела отпрыгнуть, как ей по лбу яблоко прилетело. — Ах ты, куст недорощенный! — заругалась Яга, подняла яблочко да надкусила. И вдруг затрещали черепа, подпрыгнула на куриных ножках избушка, а Баба Яга выплюнула откушенный кусок и на Марьюшку набросилась: — А ну, признавайся, добрый молодец! Чем поливал ты семечко?! Что за песни пел?! — Водой поливал, бабушка, — твёрдо отвечала ей царевна. — А про то, какие песни, — уговора не было! Подпрыгнула от злости Баба Яга, загорелся злым огнём её жёлтый глаз, но смолчала она. Запустила яблоком в забор и дверью избушки хлопнула так, что мох с крыши осыпался. А спала Марьюшка той ночью хорошо, под тёплое дыхание небесных коней. Снился ей белый яблоневый цвет и Андрей-стрелок.
