Случайность

К вечеру едва просветлевшее и избитое грозами небо Инадзумы снова затянуло плотными сине-фиолетовыми гематомами облаков. Не так давно закончился ливень и наступил короткий период затишья, какие всегда случаются перед ещё большими буйствами природы. Переводя дух, всё дышало холодным разряженным воздухом. Какая-то одинокая птица, выбравшись из непрочного укрытия колючего куста и отряхнув мокрые перья, коротко всплакнула на прощанье и бросилась прочь, в те края, где, возможно, не будет гроз. Её прощальный вскрик пронёсся вдоль кустов и утонул где-то в овраге, со стороны которого медленно поднималась блеклая дымка тумана. Напоследок ласково целуя день мертвенно-синими губами, по долине вместе с сумерками и туманом разливалась вечерняя тишь. Однако царствовать ей оставалось недолго. На некогда пустынной сельской дороге постепенно из ниоткуда возникала фигура сгорбленного старика. Как будто материализовавшись из сгустков вечерней сини, он больше напоминал юрэя, чем живого человека. Мрачный, тихий, бессловесный… Однако у старика всё же имелись ноги, и он, медленно переваливаясь с одной на другую, шёл рядом с приземистой черной коровой, которая лениво и неторопливо тащила за собой маленькую повозку. Она, нагруженная сеном, двигалась так же неспешно, как и заходящее солнце далеко на востоке. Ухабистая дорога то и дело заставляла телегу подпрыгивать, отчего её старые и отсыревшие доски слегка по-старчески поскрипывали. Тихий грохот колёс изредка им аккомпанировал. Небо всё сильнее затягивало тучами. Вдруг какая-то особо глубокая дорожная выбоина заставила блекло-золотистый стожок сена подпрыгнуть и немного съехать вниз, отчего человека, доселе дремавшего в телеге, тут же, как снегом, припорошило сухой травой. Разбуженный, путник тут же сел, свесил с края телеги ноги и рукой, опутанной посеревшими бинтами, аккуратно приподнял край сандогасы, чтобы осмотреться кругом. - Скоро будем в деревне, - с некоторой доброй лукавостью, присущей всем пожилым людям, произнёс старик, как будто почувствовав, что его попутчик проснулся. - Да, скоро… - откликнулся человек в повозке, но голос его был таким отстранённым, будто он говорил не о деревне, а о чём-то, что знал, ждал и чувствовал только он. В это время его тёплые каштановые глаза, в которых, как в чае, плескались кирпично-красноватые блики, неспешно скользили по измученному буро-пурпурному пейзажу. Далёкий гром то и дело шаром перекатывался по изгибам ландшафта, но вскоре затихал где-то вдали - там, где начиналось море. Буря была на пороге, однако в то же время она была слишком далеко, чтобы торопиться искать укрытие. В последнее время в Инадзуме слишком редко бывали моменты покоя и затишья, поэтому поистине грешно было пренебрегать ими. Всё внимало тишине. Она, имея довольно специфичную природу, лишь в спокойные периоды навевает скуку, но вот во время бурь всегда приобретает небывалую ценность. Впрочем, в этом парадоксальность нашей жизни: вещи, которые мы не замечаем в обычной жизни, как раз и являются самыми ценными. По этому же принципу, живя в доме, мы беспокоимся о посуде, белье и прочих мелочах, но никогда не задумываемся о кирпичах. Эта истина была простой и базовой, и странствующий юноша, конечно же, давно её постиг. Одним вдохом наполнив грудь холодным и свежим воздухом, он медленно выдохнул, запоминая затхлость и бесцветность запаха сена, на котором парень дремал последние полчаса. Теперь же пора было идти. Он легко спрыгнул на землю и быстро поравнялся со стариком, который тут же повторно осмотрел его быстрыми бесцветными глазами, пока молодой человек отряхивал кимоно. По катане, лёгким доспехам, хакаме и украшенному кленовыми листьями кимоно соответствующего кроя было легко понять – рядом со стариком, вероятнее всего, шёл самурай. Однако нигде не виднелось и намёка на герб или клановый знак, а за пазухой что-то тихо звенело и поблескивало сбитой бирюзой. «Не солдат сёгуна», - с ещё большей уверенностью рассудил старик. К тому же они никогда не ходили поодиночке, а этот наоборот казался настолько отстранённым, что вряд ли в мире у него был хоть кто-то, с кем он бы мог разделить свои мысли и свой путь. - Вы уж поторопитесь: скоро быть грозе. Как бы она не застала Вас в дороге, - молодой воин запахнул хаори посильнее и ещё раз оглянулся на юг, как будто его кто-то оттуда позвал. - Как? – старик удивлённо вскинул седые и лохматые брови. – Ты не идёшь со мной? Лишаешь возможности отблагодарить за спасение кровом и ужином? Ох уж эта молодёжь… Юноша печально и слегка снисходительно улыбнулся из-под покатых краёв сандогасы и покачал головой. - Я помог Вам не ради благодарности. К тому же Вы уже мне отплатили, позволив подремать в телеге. Простите, что отвергаю Ваше гостеприимство, но мне нужно идти. У меня всё меньше времени. Прощайте. Старик тут же раздосадовано нахмурился, отчего даже его черная корова, перехватившая настрой хозяина, принялась бить себя хвостом по худощавым бокам и укоряюще качать рогатой головой. Но юноша не стал ждать, пока его временный спутник придумает новые уговоры, поэтому лишь тихо поклонился и свернул на тропинку, петляющую по направлению к небольшому холму, за которым виднелся кобальтово-серый подлесок. Старик ещё какое-то время смотрел самураю вслед и с каждой секундой всё сильнее мрачнел и белел от досады, отчего начинал всё меньше походить на человека. Однако потом он в одно мгновение развернулся и снова растворился в синеватой темноте, наполняющей долину с каждой минутой всё сильнее. Вскоре затих и тихий скрип телеги. Ноги молодого человека уже давно испачкались и промокли, поэтому пригнувшаяся от влаги трава не сильно беспокоила юношу. Он медленно и уверенно шагал вдоль заросшей тропинки к месту, которое спряталось между холмом и подлеском и издалека казалось совсем неприметным. Трава доходила парню едва ли не до колена и то и дело оплетала икры, как руки мертвецов, желающих остановить топчущего их могилы человека и утащить его с собой. Но путник продолжал свой путь. Вскоре невдалеке показалась покосившаяся хижина. По пустым окнам, съехавшей крыше и широким щелям между досок было ясно, что здесь уже давно никто не живёт. Несколько кривых зубов гнилого забора отделяли полузаросший дворик от широкого поля, сразу за которым начинался густой лес. В его глубине призывно мерцало что-то лилово-голубое, выхватывая то тут, то там чёрные стволы деревьев. Однако странствующего самурая привлекло совсем другое: в слепых окнах знакомой хижины вдруг тоже как будто бы покачнулся теплый свет. Юноша напрягся, прищурился и начал аккуратно приближаться ко двору. Нехорошее предчувствие снова захватило его сердце. Однако только он начал через окно различать желтоватое движение света на внутренних стенах, как вдруг в траве позади него послышался шорох. Что-то, петляя и не высовываясь из травы, приближалось к парню со спины, но он тут же обернулся, принял устойчивую позу и в мгновение ока вынул из-за пояса катану. Её чистое и острое лезвие тут же вспыхнуло сизым отблеском, отразившимся болью в чувствительных глазах, но парень лишь немного сощурился и остался стоять так же непоколебимо, как стоял. По полю в этот же миг веерообразным движением пронёсся гудящий ветер, но приближение чего-то в траве это не замедлило. Шорох становился всё ближе и ближе. До встречи оставались считанные секунды, отягощенные напряженным ожиданием. Одна, две – и… Из гущи мокрой травы высунулась белая кошачья мордочка. Шерсть на ней намокла, отчего голова кошки казалась ещё меньше, а зелёные глаза, наоборот – ещё больше. Какие-то пару секунд юноша и кошка неловко смотрели друг на друга, но вскоре животному надоело играть в гляделки, сидя в мокрой траве, и оно, коротко мурлыкнув на прощание, трусцой двинулось к хижине. Как бы странно это ни звучало, парень понял, что был знаком с этой кошкой. И если она здесь, то… - Кадзуха! Ка-дзу-ха! – донеслось со стороны леса. Звучный, сильный голос разнёсся по долине волной и, казалось, даже травы притихли, удивившись, что кто-то смеет нарушать момент, когда в смиренном ожидании бури молчит всё. Кадзуха тут же убрал катану и обернулся, приподняв сандогасу так, чтобы лучше видеть высокого молодого человека, который уверенно шёл через поле к хижине. Одной рукой он приветственно махал из стороны в сторону, а второй держал под мышкой охапку хвороста. Вдруг со стороны налетел ветер, ещё больше растрепав светлую копну его волос и раздув широкие полы красно-черного хаори. Но молодой человек лишь рассмеялся этой внезапной нападке. - Я не думал, что увижу тебя здесь в это время года, - было первое, что он сказал, когда ступил на заросший дворик, где его терпеливо ждали всё это время. - Здравствуй, - Кадзуха оказался чуть более вежливым, но это было больше привычкой, чем попыткой укорить старого друга. – Охота на глаза бога поменяла множество привычных маршрутов и расписаний. - Но я всё равно рад тебя видеть. Хоть какая-то польза от этого указа… С этими словами он мимолётно прикоснулся к плечу Кадзухи и затем пошёл в сторону хижины. Из-за непринужденности приветствий и покоя встречи можно было подумать, что эти двое виделись как минимум пару дней назад, но это было далеко не так. Долгие полгода они не слышали друг о друге ни слова. Хоть их встречам никогда не были присущи особые эмоциональность и многословность, сейчас Кадзуха за долгое-долгое время тревог и предчувствий вдруг захотел сказать, что он тоже рад, что он скучал и надеялся на встречу. Однако слова застревали в груди, будто сине-фиолетовый воздух долины, наполнявший лёгкие, не выпускал ни одной положительной эмоции из чуткой души юноши. Всё застряло, застопорилось, спуталось. И внезапно Кадзухе стало так больно и горько от досады, от отсутствия права на радость, от той тяжести предчувствий, что он носил в себе. На горизонте вдруг вспыхнула молния, и чувствительные красноватые глаза Кадзухи снова пронзила боль. Он тут же рефлекторно зажмурился и отвернулся от горизонта. - Томо, - позвал он вдруг, будто это тоже было рефлекторным ответом на боль, но оклик затерялся в раскате грома. Это не было именем его друга. Просто когда-то давно, в такую же ночь, как та, что сейчас шла по следам Кадзухи, он прятался от дождя в этой же хижине. В неё постучались, а на вопрос «Кто там?» ответили коротко. Томо. Друг. Потом он долго не раскрывал своего настоящего имени и другого варианта для обращения просто не было. Впрочем, у него были на то причины, и Кадзуха всегда их уважал. Однако даже после того, как настоящее имя было раскрыто и выложено на стол, это обращение осталось. Они оба его любили и были рады сохранять эту маленькую особенность и дальше. Пожалуй, причиной подобной общей привязанности было то, что за этим случайным «именем» стояло нечто большее, чем бессмысленное желание родителей и многолетняя привычка. Когда Кадзуха открыл глаза, а гром стих, он увидел, что Томо всё это время терпеливо стоял у порога и спокойно смотрел на своего друга. В его глазах, обычно прикрытых строптивой светлой челкой, переливалось что-то необычайно теплое и сильное, близкое тому огню, что сейчас согревал стены их преданного укрытия. Казуха не мог разглядеть перемену во взгляде, но, когда Томо заговорил, оказалось, что это чувство осветило и размягчило даже его зычный голос. - Я знаю, Кадзуха, я знаю. Идём в дом. Скоро пойдёт дождь и лучше нам встретить его под крышей. Кадзуха ничего не ответил и, немного помедлив, пошёл следом. Он вдруг в который раз задумался над тем, что казалось ему странным очень давно: Томо никогда и никак не менял его имя. Как бы ни менялось их отношение друг к другу, каким бы ни был момент или обстановка, всегда только одно – Кадзуха. И ничего лишнего. - Ты так легко узнал меня издалека, - заговорил Кадзуха, чтобы занять голову чем-то более дельным, но она в ответ подкинула ему слишком уж странную фразу для начала диалога. - Это не так сложно для меня, - Томо не стал язвить и просто принял нить предложенного другом разговора, попутно разложив хворост у огня. – Но Нэко, видимо, учуяла тебя ещё раньше, раз побежала встречать. - Ты так и не дал ей имя? – спросил Кадзуха, с готовностью помогая Томо привести всё в более или менее пригодный для отдыха вид и направляя с помощью силы анемо воздух в помещении так, чтобы дым от очага выходил в окно. - Она ходит за мной исключительно по своему желанию и абсолютно мне не принадлежит. Я не имею права давать ей имя, - Томо говорил об этом легко, как о простом законе, который знали все. «Поэтому ты и моё имя никак не меняешь? А как же твоё? Выходит, что его дал тебе я. Но разве ты мне принадлежишь?» - спутанные мысли, навеянные внезапной тоской по человеку, который уже был рядом, вдруг закружились в голове Кадзухи, как разноцветные осенние листья, но он тут же выгнал их прочь, словно они были дымом под потолком. Кажется, потом они только молчали или говорили о чём-то незначительном, пока юноша вдруг не вспомнил то, что с ним приключилось по пути к хижине. - Я встретил юрэя на дороге, - в момент одной из пауз сообщил он, отхлёбывая горячий бульон из своей миски. Томо тут же отвлёкся от еды и вопросительно посмотрел на него, тем самым требуя пояснений. - Я шёл по обходной дороге, чтобы избегать большой, по которой сейчас то и дело мелькают гербы Тенрё. И вдруг увидел старика, телегу которого атаковали монстры. Было удивительно, что там совершенно не пахло ни кровью, ни страхом, ни голодом. Только затхлость. Мне бы стоило подумать перед тем, как бросаться спасать его. Только потом я понял, кто передо мной. Но он уже предложил подвезти меня. Как известно, отказывать юрэю может быть опасно, поэтому я согласился. Тем более… Он не выглядел злобно. Просто дух старика, убитого на дороге. Странно только, что с ногами. Я о таком раньше не слышал, но это точно был не живой человек. Знаешь, даже предлагал мне поехать с ним в деревню, но я знаю, что дальше только пустырь и пепелище. Решил сойти и вдруг понял, что совсем близко от этой хижины. - Выходит, ты тоже не шёл сюда целенаправленно? Интересно. Я тоже хотел остановиться в другом месте, но там столкнулся с аонёбо. Я её напугал и она ушла, но Нэко не захотела там оставаться. Так мы здесь и оказались, - Томо невольно улыбнулся такому стечению обстоятельств, но тут же помрачнел. - Что-то слишком уж много такого встречается в последнее время. Его слова оборвались как-то странно, будто он не закончил, потеряв где-то последнюю фразу. Какое-то время Кадзуха ждал, что Томо продолжит и подтвердит его собственные предчувствия, но вместо этого он снова принялся за еду. Но рану юноши уже разбередило ожидание разговора, фразы которого уже давно зрели у него на языке. - Знаешь, мне кажется… - это вступление отдало на языке горечью лжи, потому что Кадзухе не казалось, он всей своей сущностью чувствовал и знал. – Мне кажется, что в этом году случится что-то ужасное. Ещё с весны я чувствую это везде. Я родился в стране электро Архонта, я странствовал и спал в грозы, но никогда в жизни молнии и гром не пугали меня так, как сейчас. Они изменились. В них нет ничего родного. Люди не воздают хвалы мощи нашего бога, когда гремит гром. Они отводят глаза и хмурятся, качают головами. Весна больше не говорит о жизни, о прощении, о новом начале. Мир как будто отказывается возрождаться и вместо этого роет себе могилу, осыпая наши головы громом проклятий. Раньше я слышал, чувствовал, примечал – и поэтому понимал. Сейчас же я не ослеп и не оглох, но совершенно не могу понять происходящее. Так долго… Я заснул в мире, который хорошо знал, а проснулся там, где мне теперь нет места. Разве можно быть в чём-то уверенным и одновременно совершенно не осознавать того, в чём ты уверен? Но что-то идёт, Томо. Я не знаю его. Ни запах, ни цвет, ни форма, ни суть мне не знакомы… Но я узнаю следы и эхо шагов. Это не к добру… Кадзуха хотел продолжить, но вдруг понял, что он просто кружит вокруг да около не в силах подобрать слов для того, что он, как казалось, так хорошо обдумал и понял. Поэтому он лишь мрачно насупился и подтянул ноги поближе к груди. Томо же всё это время пристально смотрел на его растерянное лицо, с побледневшего полотна которого на рокочущее за окном небо испуганно и отчаянно смотрели два каре-кирпичных глаза в окружении белых ресниц. Кадзуха наверняка не мог узнать о намерении друга от кого-то другого, потому что Томо ему ничего не говорил, а больше неоткуда было и услышать. Но как он всё-таки чувствовал этот мир… Нет, Томо никогда не встречал таких людей. Он как будто был провидцем или старцем из забытых детских сказок и древних легенд. Возможно, от этого побелели его волосы ещё при рождении? Томо не знал. Но всё-таки что-то было в нём по-настоящему человеческое, настолько честное и оголённое, что никакая мудрость веков и дар предвидения не могли его защитить от остроты и переменчивости жизни. Он знал, хотя, скорее всего, предчувствие юноши охватывало куда большие вещи, чем просто сумасбродное решение его друга. Через минуту Томо присел перед притихшим Кадзухой, протягивая ему саке. - Ты поэтичен даже в моменты, когда говоришь о том, чего опасаешься. Но это нормально: бояться того, что ты не знаешь, что не встречал. Разве так не было всегда? Разве не каждый год обещает что-то новое? Ни один ещё не был ознаменован только счастьем или несчастьем. Даже если в этом ты познаешь новое горе, за ним придёт новое счастье. Даже страшные тени в детском театре отбрасываются с помощью тёплой лампы. И мне ли учить тебя этой мудрости? Белые ресницы Кадзухи дрогнули. За окном внезапно начался дождь. - Ты думаешь, мне кажется? – тихо спросил он. - Не хочу врать: я верю твоим предчувствиям и не думаю, что ты выдумал себе причины для опасений. Но даже если так. Мы с тобой уже не станем первыми людьми, пережившими какие-то тяжести: их было много до нас и будет ещё больше после. Ну, что же? Нам идти и помогать рыть могилу тем, кто хочет нас закопать? Взгляни на меня и послушай: как бы ни думал наш Архонт, нет ничего вечного, кроме этой самой истины. Беды, голод, печаль, тоска, боль – всё, что может показаться тебе страшным, кончается. Оно всё равно настигнет нас, зацепит и уйдёт. Слышишь? Ты ведь это знаешь. Не может человек, который настолько чуток к миру, этого не знать. Выпей. И Кадзуха, всё ещё изнывая душой от сомнений, всё-таки послушно принял предложение. Саке согревало и туманило голову. И в этом дурмане молнии вспыхивали не так ярко, чтобы резать глаза, а гром гремел не так громко, чтобы пугать. Но кожа всё ещё оставалась безумно чувствительной. Когда Кадзуха прикрыл глаза, отпивая ещё один глоток саке, тёплые пальцы коснулись его щеки. Ровно под глазом. Там, куда прилегли ресницы. - Прекрасно, - тихо пробормотал Томо, переводя руку с ресниц на белые волосы Казухи. - В вырождении великого рода нет ничего прекрасного, - Кадзуха отвечал спокойно. Он привык к прикосновениям Томо, привык к близости с ним и совсем его не чурался. Да и саке сделало своё дело. Блики тёплого пламени плясали на постепенно промокавших досках. - Ты всё ещё думаешь, что стал проклятием, прервавшим благополучие своего клана? Ответа не последовало. Кадзуха лишь утопил взгляд в недопитом саке. - Как мило, что они всучили вину за своё бездействие тому, кто никак не мог на это повлиять. Бедному ребёнку, который даже не понимал, почему солнце, которое любят все, его ранит, они оставили не только нищету, но и чувство вины. Но ты не проклятие, Кадзуха. Ты – последний дар погибающим. Отсюда этот белый цвет. Станешь и моим последним даром? – последний вопрос прозвучал так тихо и так внезапно, что из-за шума дождя Кадзуха едва расслышал его. - О чём ты? Но вместо ответа был поцелуй. Прозрачный и чистый, как саке, он пьянил ничуть не меньше. Томо всегда целовал порывисто, но в этот раз это было так вкрадчиво, так сбито, так отчаянно, что Казухе хотелось рыдать из-за того, чем наполнила его грудь эта обещанная близость. Хотелось думать, что это просто пьяное наваждение. - Если я постучусь, ты пустишь меня? – оторвавшись от чужих губ, пробормотал Томо, заглядывая в тёплые чайные глаза напротив. - Только если ты – друг. В эту ночь над долиной разыгралась небывалая гроза. Но именно перед общей пугающей катастрофой всё стало едино и целостно. Пальцы и ресницы Кадзухи дрожали вместе с ветвями кустов под окнами, когда Томо вдруг проходился ласкающими прикосновениями по влажным и припухлым соскам. Стон мира, вещей и человека сливался воедино. Под вспышками молний то и дело вырисовывалась то нога, то торс, то влажный валун спины Томо, нависшего над Казухой. Старая подстилка из соломы царапала чувствительную и дефектную кожу на спине юноши, но он не чувствовал этого, закатывая влажные глаза и цепляясь из последних сил за чужие плечи. Но даже если Кадзуха забывал себя, то Томо всегда о нём помнил. Он поднимал бледное влажное тело и усаживал его на свои колени, позволяя парню обнять себя, пока он сам стелил своё кимоно на землю. Оно ещё долго будет хранить слабый сладковато-терпкий запах, который потом не затмит даже ослепительный божественный свет мусоно хитотати. Крыша нещадно протекала, но каждый раз когда холодная капля падала на разгоряченное тело Кадзухи и он вздрагивал от холода, Томо губами собирал эту влагу, снова согревая его своим теплом. Он всегда был тёплым, и Казуха не мог даже представить того, что он сможет когда-нибудь охладеть, что когда-нибудь он коснётся родной руки и она больше не согреет. Никто из них не думал об этом. Никто и никогда по-настоящему не думает о потерях в минуты головокружительного счастья и безмятежного покоя. Случайность их связала. Случайность их свела сегодня. И, возможно, именно случайность проложила то множество нервущихся нитей, которые не в силах разорвать даже одно большое горе. И через многие годы, оглянувшись назад, Казуха вдруг поймёт, что случайности куда сильнее всех людских планов и операций, потому что они никогда и никому не подчиняются, но всегда оставляют самые чистые и яркие следы.