Гробовщик

18.05.2020. Гробовщик        Авторское предисловие       Для понимания устройства всего мира, разом с процветающей в нём мистикой, не требуется многого учить и становиться жертвой нескончаемых дум; перво-наперво, каждому необходимо иметь стойкий стержень, незапятнанный лихими помыслами, жизненными злодеяниями в отношении других, ибо только глупым и порочным не удаётся избежать скорой кары за попытку изучения мистического света с лиходейскими помыслами, порой, лишающей глупцов за это жизни. Другому классу людей, заинтересованного на получении мистического знания, достаётся последнее слово.       Если говорить о том, почему мы относим себя к роду настоящих мистиков и творцов всего необъяснимого – благодаря загадкам наших снов, видений, кошмаров, предчувствий, опасений и всевозможной передачи почудившегося с уверенностью можно заявить, что как бы не был устроен мир, всё-таки мы, люди, принимаем прямое (косвенное) участие в его естественных условиях, порой сами влияя на это истинно-неизведанное…       До наших дней всё тесно связанное с необъяснимыми аномалиями и странными существами лишается нам не досягаемо, а потому нам стоит надеяться на благое достояние наших накопленных замечаний, трепетно познавая загадки бытия. Конечно, кроме тех, что были выдуманы нами лично и пересказаны, приукрашены, ошибочно не поняты ни один десяток раз. *** Прорезая муть города С******, не менее нечистый ландолет¹, в бесцельном поиске бродил средь квартир порядочных панов, не столько не имевших прегрешений, сколько тяжких преступлений, а также хатын польских граждан, не обращая абсолютно никакого внимания на проходящих рядом серых пешеходов, ступавших с чистой совестью работать на честные предприятия. Быть может, население града С****** само не подозревает, благодаря чему или кому оно мирно живёт и каждый день ходят к благородному работодателю, бывшему или настоящему, однако более благосклонному барину, прослыв невероятно спокойным местом вначале по всей Польше, а позже – долетев слухом до ближайших соседей. Тем не менее, каждому желавшему прокатиться господину, кучер либо наотрез объяснял, мол тот уже заказан, либо молча, не останавливая поездку, уезжал, растворившись за мгновение на очах потенциальных, но совершенно не интересовавших его потребителей. И вот, кони, остановившись на месте, учуяли дымящими ноздрями грешника. Машина, готовая к любому путешествию, потихоньку поскрипела, казалось, полупрозрачными колёсами в сторону Эдварда, – высокого, угрюмого мужчину, со светлой, соломенной макитрой, что впитывала фонарные огни, разгораясь подобно добротной свече среди непроглядного тумана окружающей губернии. Удивительно, как такой внешности мужчина может творить настолько ужасающие поступки, и кой на полном ходу влетает в распростёртые объятья аппарата, заранее настроившись хранить молчание всю поездку. Неделя у мужчины не задалась, – много чего нехорошего с ним произошло, и тот, глухо хлопнув дверцей, снял с головы цилиндр, зачем-то с обидой шаркнувши плащом, предварительно кинув сердитый взор на прикреплённую позади ржавую лопату. – Отчего ни одной машины в округе не видать, иль поиздыхали все? Ты ещё как на иной конец света отправился. – Ох, если бы…— покуривая, хрипло ответил кучер, — куда прикажете отчаливать? – На вокзал. Подберём одного моего знакомого и двинемся по обговоренному пути, — негромко буркнул надутый мужчина, с каждым предложением посматривая то на , то обратно на квартал. – Значит на вокзал.. но! — крикнул тот лошадям, ринувшись по гладко разложенному асфальту из разного вида камней. По всей улице раздавался звонкий цокот подкованных копыт резвых коней, коих торопили рассекающие воздух погонялы кучера. Эдвард грустно смотрел на проезжающие мимо телеги, лишь изредка поглядывая на небо и снова на пожилого возничего спереди, будто имея желание в чём-то сознаться, а вроде продолжая молчать. Словно неразборчивые тени, глаза сумуюшего скользили по многолюдимым улочкам и скатывались по просёлочным фонарям. Заметив кислое выражение лица клиента, возничий в тайне от прозрачного взгляда незнакомца немного поджал губы, поправив торчащие усы, успевшие продрогнуть от навалившейся стужи ноябрьского ветра. Подумав, он спросил осевшим басом, еле выдавив из себя задорный мотив слова: – Куда путь держите, господин? – Эка, дурак, а с какой целью посещают уездный город С****** приезжие? Окончательно поникнув, кучер лишь всей положенной ему скорбью посмотрел на него, что-то аккуратно стряхивая со спины. – Ну, чего язык проглотил? Кучер, как всегда, не ответил на вопрос. – Ну, не молчите, я вас прошу, и без того тошно. Заморозки эти треклятые вам уста сковали, что ли? И вот, медленно облизав губы, молчун заговорил, переведя тему: – Мне не шибко стыло, а что по вам? Накрыть повозку крышей? – Нет, нет, оставьте.. понимаете, вот, делаешь, делаешь всё как требуется, а тот тебе всё по голове норовит вдарить. – Кто? – непонимающе спросил собеседник. – Случай, кто ж ещё! А мне волноваться нельзя, у меня сердце с рождения слабое, понимаешь? А они вот только просят и просят, просят и просят. – Позволите ж узнать, кто просит? – Крестьяне мои.. — тот опустил голову, явив несколько добротно-откормленных подбородков под шеей, поблёскивавшей отросшей щетиной, как скошенной пшеницей на поле. Потирая стенку, мужчина спросил: – А я представился, али как всегда забыл, коль при незнакомых? – Забыли.. — холодно ответил кучер. – В таком разе я – Эдвард Хуамцайский, помещик и, по-совместительству, владелец небольшого предприятия по пищевому производству. – Меня Клаусом величать. Можно просто Николаев. – Это прозвище? – Нет, – это фамилия, господин. – Погодите, что за глупость? Что вы меня путаете? – Кто же путает, господин? Сиротой я родился, мать при родах померла, отец спился с горя. Не захотел бороться за жизнь то бишь, сплавив меня перед собственным повешением в детский дом; этот жалкий человек даже имени не умудрился написать при трусливой отдаче опекунам. Что им оставалось делать? Назвали в честь святого духа, праздник котрага совпал точно с моим обнаружением у стен приюта. Клаусом. – Dobrze, Klausie. Miło cię poznać², — улыбка на лице скорбящего, после истории жизни Николаева, резко упала ниже некуда. Тем не менее, заинтересованный в разговоре, он тут же скрестил обе ноги, закурив сигарой, задавая вопросы. — А откуда у тебя, дядя, такая машина чудная? Что-то я не припоминаю таких нынче на улицах наших скудных и убогих. – Да вы что, таки совсем ни разу не видали? – Нет, не видал. Похоже, не наших краёв повозочка-то, а? — Хуамцайский игриво подмигнул товарищу, затянув табачного дыма. – Вы правы, господин, не моя эта чудная повозка. Мне её один немецкий знакомый продал задёшево. Ну, он уезжал и решил долго не медлить с продажей этого великолепия. И вот, я уж на ней всех наших катаю. – А он её откуда взял? – Кого? – прокашливая, молвил Клаус. – Не бесите меня своей недоговорчивостью. Повозку эту. – А, так из самой столицы Германии привёз. Бес его знает как, но это точно оттуда. – Ладно, так и быть, поверю. Останови тут, – приехали. — Как только карета остановилась, мужчина выскочил на дорогу и пошёл встречать неизвестного с чемоданами у вокзальных скамей. Не торопясь и невзирая на зовы Клауса, вдоволь обнявшись, Эдвард достаёт из кармана своей шубки портмоне, вынув несколько крупных купюр, скрытно протянув те другу. После двое направились к извозчику и, разложив свои баулы, сели по местам. – Куда теперь, уважаемые? – Наш путь через *** губернию лежит. Ты бы, Клаус, лучше ускорился! Мы должны прибыть туда как можно быстрей. – А чего торопиться, пан? Ведь дорога сама-то не близкая, а через дремучие леса распростёрлась. – А нам чего тех лесов остерегаться? — удивлённо улыбаясь, спросил Эдвард. – Слухи о тех местечках не дюже слыхивал. Разбойников полным-полно, убивающих с одного точного выстрела на полном ходу телег; дорогу будто сам блуд³ проклятый охраняет; а про возницу-фантома слыхивали? — сделав акцент на последней истории, он незаметно улыбнулся. – Кто ж не слышал эту старую страшилку для детей. Добже, старче, так и быть, расскажу по отъезду, что за спешка. Трогай! — пригрозил Хуамцайский, потерев от усталого разговора свои покалывающие глаза. — О, чуть не забыл, как сам добирался, Андрейко? Сложен ли путь выдался? — повернулся тот до рядом сидящего. Баранов, протерев очки, заговорил в ответ, заостряя в разговоре особое внимание на «г», произнося как «гэ»: – Никак нет, дорогой Эд. З нашей Беларуси, знавашь ли, дорога не близка сюда к вам, у Польшу. Ну, бог из ним, лучше ответь: яким лихом именно меня позвал быть адвокатом? Не мог пригласить каго ближче? – Не мог, приятель. Ты, кажись, единственный свободный юрист, какой согласился вести дело. Мистика, честное слово, – один, чтоб ему пусто было, захворал тяжело; Игнат, наш с тобой одноклассник академии, Старозубов который, куда-то в Тернополь уехал за тяжбой. Сам понимашь, – каким бы не был человек, а в тюрягу не желает попасть. — Эдвард начал шептать, — тем более, если этот человек – он сам. – Ох, а чаго, собственно, тебя засудили? – Ах, чёрт. Я ж не один проживаю на весь участок: сосед, гнида навозная, рядом со мной живёт; половину своих крестьян распустил, другую половину лелеет словно детей собственных, а только увидал, как мой урожай-то простаивает на поле, решил оклеветать, мол я своих рабочих содержу в скотских условиях, не даю тем средств на сбор части урожая, что по-идее им на прокорм пойдёт. – Так я ж сам у цебя был с месяц тому назад и всё видал. Разве то, о чём «слух» пошёл – не правда?.. — заслушавшись, удивлённо, но тихо спросил Андрей. – Ты!.. закрой пащегу; скульки раз говорил, – при посторонних, а тем боле служащих недоступному обществу – ни-ни о личном! — таким же шёпотом, как говорил его оппонент, пригрозил Эдвард, дёрнув того за плечо. – Что ж, пожалуй, я вовсе помовчу. Выехав за пределы города, повозка прибавила ход, а сидящий на управляющем месте возничий поторопил рысаков, развесив уши для обещанной информации из жизни попутчиков, будто ожидая смены настроения Хуамцайского. – Ух, как шатает повозку-то; али не по силам им могучие да великие дороги наши? Своего производства в стократ лучше будут поди. Кучер, решив промолчать, только загадочно пожал плечьми. Подумав, он задал встречный вопрос: – Когда история обещанная услышится? – Ты ба, какой жук ушастый. Ладно, значит так, Клаус, этот рыжеватый мужчина, Андрей Баранов, – мой друг, работающий в областном суду Бреста, — приятель растерянно глянул очами на кучера, кивнув головой. — Стряпчим устроился, и, стало уж говорить – профессионал своего дела! — Эдвард хлопнул товарища по плечу кожаных одежд. — А едем мы в Старый город, архитектура коего выражает множество долгих, тяжёлых столетий. – Стало быть, в Варшаву собрались?.. по делу, али прокатиться? – По делу, дядь, по делу. Причём важному, как солнце летом. Судить меня будут, — после этих слов, сказанных Эдвардом, Андрей осторожно подёргивал того за рукав, пытаясь перебить или заткнуть Хуамцайского. – А за что ж, голубчик? Разбойник-какой? — Спросил извозчик, хитро прищурясь. – Типун тебе на язык, холоп! Не разбойник я! Земли имею большие, урожайные больно. Как ни сезон, а посевы взрастают; как только доходит до крестьян, так их корми и корми, в то время как средств лишних не имею. И где в таком разе продовольствие взять, коль самому еле хватает? — растревоженный сказитель надел свой цилиндр и расстегнул плащ. – Охо-хо, прямо таки совсем денег нет? А как живёте до сих пор? – В каком плане? — приподнял брови Эдвард, злобно поглядывая на Баранова, переведя взор снова на кучера. – Да так, был тута давеча у меня один пассажир, такие же сказки рассказывал, мол не он подопечных своих истязал, позже отпускал в лес, а за ними через время собак посылал охотничьих, для забавы, для азарта мол; когда скучно, – говорит, – отпускаю пару-тройку на пробежку, всё одно слабые работники. Этому-то и выдумывать не пришлось, выдал всё, как было на духу. Хуамцайский, недовольно хмыкнул, перебив: – Это что же я, вру, получается? Андрейко, ты слышал? Ещё какой-то возничий меня будет клеветать, стыдить при знакомых! Знай своё место, дурак полозий! – А вы-то чего взъелися? Я про другого рассказывал. Это всего-навсего моя работа, — устало, словно на последней капли терпения, ответил Клаус. – Ладно, ничего уж. Что этим глупым лошарям доказывать, верно? — обратился тот к Баранову. Кончив, Эдвард гордо потирает чреслами в сидении за своё превосходство над обслугой, покуда что-то не попадает под колесо, заставив его подлететь до самой крыши. – Кажись иностранщина, а трясётся, точно нашего производства! Поглянь, – так развалиться на полпути. Клаус пропустил недовольство мимо ушей. Так трое и просидели остатки дня, каждый за своим делом. Баранов раскрыл свой портфель и осторожно принялся прочитывать припрятанную книжонку, культурно достав перед процедурой старенькие, видать ещё отцовские окуляры. Вскоре, он уснул. Хуамцайский же всё смотрел в темнеющие широты и что-то бубнил себе под нос. Засыпая, его голова с волнисто-соломенными, русыми волосами не спеша поскользила по дверце. Сгущались сумерки. Тёплые краски дня вдруг за несколько минут сменились мрачной пеленой; одна за другой проявились неясные звёзды. Ветер носил отпавшую листву лесных полчищ. Кучер, хапающий свежий воздух, даже ухом не повёл от холода, сидя поджимая плечи, сутулившись как горбун, всматриваясь в чёрные силуэты ночного перелеска с дальними полями, освещающихся луной. Не запомнив и части проеханного, как свободные участки переменились на высокие тернии зелени и массивных древ, заслоняющих и заметающих своей темью всё поле зрения. Не прошло часа, как кони сбавили свою скорость, а колесо подпрыгнуло под большеватым камнем. От неожиданного скачка, Андрей нырнул головой на противоположное, пустое сиденье, а Хуамцайский рухнул на пол, предварительно поцеловав лбом ручку дверцы. – O cholera! Jakie transakcje się tu odbywają?⁴ — растерянного прикрикнул сонный Эдвард. – Przepraszam pana. Jakieś śmieci wybiły koło, teraz rzucę okiem.⁵ — Клаус спустился со смачными брызгами от сапог на промокшую дорогу, принявшись осматривать повреждения. — Kto czeka na kłopoty, zawsze na nie doczeka⁶, — протянул спустившийся, поглядывая на погнутую спицу. — Починка не сложная, одначе може позаимствовать часу. – На кой ты так гнал, спрашивается? Долго починка займёт? — взвыл продрогший Хуамцайский, выйдя из повозки. – Нет, около получаса. В этом деле важна ровность, а до время суда вашего успеем, — прокряхтел дядька, потянувшийся за свёртком инструментов, — если вам скучно, дорогой, можете пока во лесочке прогуляться. Городские извозчики поговаривают, тут деревенька должна быть недалече, пока я чиню телегу, вы доберётесь, инда чаю отхлебать успеете, а оттуда я вас забрать смогу, если понадобится; однак, это ежели вы не боитесь сумрачной дремучести. – Бояться? Леса? Успокойся, дед, ты представить себе не можешь, где я только не бывал. Далеко, говоришь, деревенька? – Нет. Сейчас по этой стороне пройдёте и по тропинке. Где-то дальше ручья она расположилась. – Годится. Я прогуляюсь тропами, а ты давай это, скорее! — крикнул помещик, переместив на голове свой цилиндр и снабдившись фонарём, — Андрейко, идёшь? — обернулся уходящий. – Никак нет, ступай. Я луче отосплю. Дорожка от проезжей части леса уже слегка стёрлась и проросла травой. Яркий ночничок горел ровно, задевая порой отдалённые, неизведанные места, куда простому глазу не достать до пустынного. «Если отчётливо видишь окружение, нет шанса нарваться на неприятности» – этот девиз следовал за обеспокоенным Эдвардом, но это не спасало от непонятной тревоги, сжавшей сердце, от мурашек, пробежавших по телу, судорожно дрожащего, будто не несущего на себе стопку утеплённой одежды. Поняв, что через время это либо должно закончиться, либо ему придётся вернуться, герой съежился до конька-горбунка, смотря под ноги, со стороны походя на одичалое чучело, бродящее вокруг степи. Не то зверь, не то птица спугнуло бедного и тот, вовсе потеряв свою храбрость, бросился назад. Пробежав почти то же расстояние, что обратной дорогой, Хуацайский не замечал тропу, словно та уползла гадюкой. Изрядно выругавшись, он обошёл несколько кругов возле единой сосны в том лесу и, сорвавшись, бросился наугад. Пренебрегая жутким порывом ветра, отбросив весь героизм за тридевять земель, отправив последние остатки души в пятки, Эдвард уже чуть ли не плакал. То ли от обиды, то ли от ярости. Разумеется, не сам он был крив на ориентировку, определённо, что-то было не так с самой пучиной, куда он ступал. Тоска, полностью завладевшая заблудшим, метала его по всей округе; сознание несчастного Эдварда во всю разыгралось, вырисовывая ему страшную картину собственной кончины от неприветного медведя или иного обитателя леса. Наконец, помещик присел на колени и искренне стал молиться, чтоб эта чертова путаница поскорее окончилась, не терзая нервы. Закончив прошение, он падает головой на землю, сам не заметив того, разбив хрупкое стекло фонаря возничего. Нахлынувший ветер моментально загасил сопротивляющийся огонёк надежды, свет которого так старательно оберегал мужчина. Тяжко вздохнув, Хуамцайский привстал с колен, посмотрев на небо. Единственные и несгибаемые хладом огонёчки сейчас находились далече-далече от его лица. Местами казалось, они всё это время беспокойно следили за ним, стараясь помочь. Высмотрев в пелене тумана самую заметную звёздочку, уставший почувствовал каплю холода не щеке. Потрогав её, пальцы обрели мокрый след дождя. Глянув с полным отчаяньем, вскоре тот почувствовал град капель. Свернувшись под широкой елью, Эдвард сжал пальцы и продул их тёплым дыханием для согреву. Обильно собравшаяся роса на плоском листе лопуха отразила малый, едва заметный отблеск мягкого света сзади. Возрадовавшись, довольный помещик тут же бросился в сторону дивного свечения. Забыв про всё на свете, даже про головной убор, Хуамцайский бросился к огниву. Кликнув появившемуся очертанию деревни, спасённый тут же вышел за двор первого попавшегося дома. Забежав под защитное крыльцо, герой постучал в дверь. Глухо. Похоже, что все спят, но что-то горящее в комнате говорило об обратном. Полупив в проход, Эдвард подбежал к ближнему окну и заглянул во внутрь. Постояв мгновение, ошарашенный увидел небольшую кровать и лежащего на ней парня. Присмотревшись, Хуамцайский не засёк явных признаков какого-либо движения. Похоже, парень действительно лежал мёртвым. Испугавшись, переполошенный утёк до следующей хижины. Дверь была открыта и мужчина с лёгкостью вошёл. По всей хате не пролетело ни звука. Он будто очутился в гробу. Пройдя до обеденной, изучавший вышел до спальни. Всё та же картина: обездвиженное тело девушки неподвижно и безразлично разложилось на простыни. Вся кожа побелела, а некогда нежные руки ссохлись до старческого начала. Потрогав её лоб и запястье, Эдвард ужаснулся, – температура всего тела не превышала и того предела, при котором можно отличить покойника от живого. Оставшись совсем одним среди умирающих, сильнейший ужас сковал сознание плутающего, как тот вылетел из этого дома в надежде покинуть весь этот проклятый мир. Очередная крыша и очередной кошмар – люди, застрявшие в объятьях комы, не жалеющей их души. За промежуток, пока Хуамцайский рыскал по дворам, на холме послышалось странное пение. Эдвард ринулся туда. Огни, калитки, сараи, – всё это уже помелькало через его очи как секунда, и не более. С приближением, голос становился всё искажённее, а песня превратилась в корявую молитву на непонятном языке. Первое, что пришло на ум Эдварду: «какого дьявола там вызывают?» Неожиданно, неуклюжий спотыкается, выкручивая ногу, упав перед железными вратами; подняв голову, его взору припало целое полчище могил. Кладбище. Такого пожирающего страха Хуамцайский ещё не испытывал. Неизвестная материя поджала горло, а тело само зашагало вперёд. Деревянные, неровно сточенные кресты, рыхлым мелом на коих еле-еле угадывались различимые, недолгие года жизни и знакомые имена. Все, как один, кончались на идущем в настоящее время роке. Из нагрянувших гостей, помимо Хуамцайского, кругом стояли расставленные свечи, горение которых не прерывалось благодаря голым веткам древ. Чутье не желало этого видеть, стараясь отвлечь трепетное сердце и, не думая о худшем, убежать не оглядываясь, но мужчина не собирался уходить, лишь приближаясь в центр издаваемого пения. Выйдя на небольшой холмик, Эдвард увидел какое-то слабозаметное движение со звонким шорохом на вершине. Немного поднявшись, на месте шума стояла невысокая фигура, копающая яму. Вдруг, копающий поворачивается и вся скрытность рассеивается: перед героем стоял дед с длинной, седой и запутанной бородой до пола. Свою ржавую, потрёпанную лопату тот положил на спину, уставившись на путника. У Эдварда затряслись руки, отчего остолбеневший не осмеливался приблизиться к нему. Старик сам не стал надвигаться, лишь указав дряхлой кистью на западную часть погоста. Хуамцайский, повернув голову по направлению знака и обратно, прозрел исчезающего без следа гробовщика, словно провалившегося под землю. Направившись на метку, Эдвард, не ожидая того, прокатил сапогом по земле. Просмотрев вниз, упавший обнаружил остро-выточенный кол, судя по всему – осиновый, и маленький крестик на восковой верёвочке. Оставив вещи в их исходном положении, сбившийся пошёл на мету загадочного в накидке, в последний раз обернувшись на деревню, след огней которых погас по неизвестным причинам. Позже, когда мужчина спустился вниз по холму, на самом краю кладбища вдоль забора, он высмотрел смятый листок бумаги. Подняв её, дрожащий смог рассмотреть расплывчатое и неестественное для человека написание, старающееся скопировать подчерк Хуамцайского. Тем не менее, ему удалось прочесть всё письмо. – Я, Эдвард Серафимович Хуамцайский, прошу проявить милосердие и смягчение моего наказания. Каюсь, и всем сознанием понимаю, что совершил непосильный грех, погубив собственной алчностью и упрямством десятки невинных душ крестьян. Своими против человечными поступками, я не определил достаточной суммы денег для сбора крестьянского урожая, собранного бы на их пропитание. Также, прошу помиловать моего товарища, подговорённого купить суд, потому как верховный судья был предупреждён об этом, нам лишь оставалось разыграть сцену на заседании, дабы всё разрешилось в мою пользу. Дальше слова вовсе были смазаны и исковерканы до неразборчивых загогулин. Выбросив письмо из рук, Эдвард не выдержал и закричал: – Я этого не писал! Такого быть не может! Я никого не убивал, это ложь! Эй, есть тут кто-нибудь? Клаус! – после этих слов, завыл ветер и грянул грозный ураган. Вершины деревьев раскачивались и трещали, небо разразилось молнией, а окружающее пространство заполонил густой туман. Перешагнув камень с листком, герой заметил свежую могилу и надгробный камень с его именем, датой рождения и смерти. Конец его жизни был описан сегодняшним месяцем и днём, включая ночь. Хуамцайский хотел было оглянуться и дать дёру, однако резкий удар по всей голове громко отразился в его ушах, отчего потерявший сознание пал прямиком в яму. Открыв глаза и дёрнув спиной, Эдвард понял, что развалился на полу ландо, пролежав несколько минут. С гулкой болью по всему телу ему удалось встать. Спрыгнув с педали, он шагнул на сиденье кучера, как там никого не оказалось. Кругом пробивались лучи солнца и рисовались яркие цвета рассвета. Сжав руками лицо, Эдвард вспомнил про поломку и оглянул карету со всех сторон. Первые три колеса были более чем готовы к поездке, а на спицах четвёртого, у самого первого колеса левой стороны торчал кусочек папируса. Развернув, Хуамцайский узнал его подделанную роспись из виденья, подрагивающими пальцами принявшись читать донельзя знакомый стиль: – Господин Хуамцайский, я спешил починить колесо и не заметил, как по моей наводке ваш товарищ Баранов покинул нас, пока вы решили остаться. Только осознав это, я бросился по предположенному пути, чтобы догнать его. Схватившись ладонью за рот, Эдвард за секунды залез на сидение возничего, чувствуя дикое и неугомонное биение своего сердца, с поднятой пылью помчавшись куда подальше от злополучного леса и его секретов, не думая о том, кем на самом деле был их кучер и чьё наваждение Хуамцайский видел при дрёме, догадываясь при этом, чью смерть он мог бредить. ¹ Ландолет (ландо) – лёгкая, четырёхместная повозка со складывающейся крышей в переднюю и заднюю стороны. ² Добро, Клаус. Очень приятно. (польск.) ³ Блуд (укр., русс., польск.) – нечистая сила, сбивающая с пути. ⁴ О, чёрт! Что за промыслы тут происходят? (польск.) ⁵ Простите, пан. Какая-то дрянь колесо подбила, сейчас гляну. (польск.) ⁶ (Польская пословица) Кто ждёт неприятностей, тот всегда их дождётся.