Не/мы

Лена каждый вечер роняла себя на кровать и проваливалась, как летела со скалы. В голове взрывались галактики, а ладонями удавалось сгрести все звёзды во Вселенной. Она чувствовала, как в ушах свистит и беснуется вечно спешащая Москва. И чувствовала, как каждую такую ночь рядом падает Саша. Она врывалась в её сны и, обнимая ей руки, заставляла висеть где-то на самом краю. Лена всегда бессознательно тянулась к ней за теплом, но глаз не открывала. Луна бесстыже подглядывала в окно спальни, а Саша, как благородный рыцарь, прикрывала от той Ленину наготу — всё начиналось с плеч. Лена по инерции часто спрашивала: - А как дети? — Сашина рука в эти моменты двигалась дальше, не замечая препятствий: тело Лены открывалось ей навстречу. - Спят, как младенцы, — усмешка растекалась по губам Саши и капельками падала на губы Лены. Затем туда же обрушивался фатальный поцелуй, от которого Лена забывала, что хотела спросить ещё. Саша всегда целовала с нажимом, с напором. Движением губ вниз, к шее и ключицам, она пыталась говорить о том, что, может, однажды весь мир будет их ненавидеть за их любовь. Неправильно правильную любовь, которая кипятит кровь в венах. И оставляет долгие дороги от ногтей на спине. Лена дышала сбивчиво, глотая слова, которые даже обдумывать не успевала. Саша отбирала возможность высказывать мнение, проводя поцелуями по рёбрам. Она пересчитывала их поистине математически, а Лена сбивалась уже на тройке. Под прикосновениями кожу жгло, и Лена вспышками представляла, как утром будет прикрывать следы очередного преступления. Саша жалила губами, пальцами и не жалела Лену, выгибающуюся ей навстречу от каждого неосторожного дыхания. Мысли растекались по подушке, желание разрывало на части, электризуя молекулы воздуха. Лена была вынуждена командовать голосом, смешанным со стонами. И Саша — редко за всю свою жизнь — подчинялась. Её движения вызывали дрожь. Во всём теле, разбивающемся о горизонт после заката, не было ничего, кроме Саши. Она накрывала Лену собой вместо холодного воздуха, который вдруг зачем-то крался через прихожую к спальне. И Лена принимала её, прижимая, впитываясь в неё, словно от этого был толк. Сознание кричало. Оно вопило так, что Лена собиралась зажимать уши. Безлюдный город стоял прямо над ними, смотрел на их постель, но молчал. Он был тихим свидетелем того, что Лена уже лет пятнадцать себе объяснить не могла. Саша не хотела знать, что там себе думает Лена и как называет «их», если они вообще у себя были. Настольная игра их жизни не имела правил. Они встречались вот так, под градом поцелуев и со стонами, застывшими на влажных губах. Это кололось, но хотелось так, что по вечерам Саша без стеснения скидывала концертное платье в Лениной спальне. Саша любила целовать её, любила гладить ей волосы, а потом до восхода солнца стоять на балконе, боясь обернуться назад. Саша не знала, что она творит. Думала о губах Лены и не могла себя контролировать. Ей дарили цветы, а она мечтала прикасаться к Лене всё чаще. Она пела для всех, но, на самом деле, только для неё. И этот бег по лужам в продрогшем платье мог бы быть бесконечным, если бы однажды у Саши не родились строчки. Она в тот вечер легла рядом с Леной и была абсолютно равнодушна. Сознание двигалось руками по изгибам прекрасного тела, срывало с натянутых струн стоны, давило на больное, но приятное. А сама Саша боялась вздохнуть. Боялась лунного света, который вычерчивал её тонкие запястья. - Нам нужно закончить всё это, — Лена вздрогнула от слов, приставленных к горлу. — Нужно закончить «нас». Я ухожу из семьи и от тебя, — сердце Саши стучало так, что слышали обе. Ленино в тот вечер разбилось, но — слышала это только она одна. Саша тогда так и пролежала до утра ужасно далеко, хотя и на соседней подушке. А луна всё смотрела и смотрела, как медленно умирало что-то хорошее между двумя самыми близкими людьми. Лена никогда больше не падала на ту половину кровати, где от Саши осталась лаванда и дикий холод, до костей царапающий душу. Несчастная, но гордая, она всегда засыпала рядом, думая, что среди них всех самый большой предатель — вечер, когда показалось, что у Саши действительно была любовь. А у Саши давно были лишь угольки.