Как Феденька массаж руки царю делал

Сидел государь всея Руси подле своего стола рабочего. Множество писем и грамот лежали небрежно по всей поверхности, бликами от свечей толстых переливаясь. Корпел Иван долго над письменами, измученно спину сгорбив. От этого тень жуткая бросалась на каменные стены. — Государь мой, — послышался за спиной негромкий мягкий голос. Вздрогнул царь от слов неожиданных. И как только подойти так тихо молодой кравчий умудрился? Неужто ли в работу он с головой ушел? Федор, мягкой поступью обходя Ивана, усаживается на край стола — совсем близко к царю — и склоняет голову едва набок. Упали на лоб белый смольные кудри. А полуулыбка хитрая так и мелькает, так и мелькает на лице. — Что ж ты, государь мой, работой себя все мучаешь, да мучаешь? Поди утомился, месяц мой ясный, руки болят? — и говорит таким ласковым голоском, точно лисица-плутовка. — Утомился, Феденька, — кивает Иван согласно, улыбаясь под стать Басманову, и откидывается на спинку кресла дубового, — и руки болят у меня. Надобно ли тебе что-то? — Надобно, царе, — говорит Федор с наглецой эдакой, какой любит обычно молвить всем, — надобно мне заботу проявить к тебе. Ведь негоже государю нашему в нездравии ходить. — Негоже-негоже, — покачал головой Иван, глаза прищуривая от любопытства, — и что же сделать со мной хочешь, а, Феденька? — А ты руку мне протяни свою, вот и узнаешь, — с вызовом игривым проговорил Басманов. Хмыкнул государь негромко, но руку свою в перстнях драгоценных протянул кравчему. Улыбнулся Басманов шире и обхватил пальцами тонкими ладонь чужую. Снял ловко все драгоценности, да начали поглаживать белые пальцы кравчего ладонь суховатую и прохладную. Слегка щекотно стало. Мнут кисти рук и косточки ощутимо. Больновато. Проводил по коже меж пальцами нежно своими. Приятно, очень приятно царю было. И не заметил Иван, как усталость потихоньку снимается, как нега начинает трепетать от ласки такой ни разу не виданой. А Федя смотрит из-под прикрытых ресниц очами ясными, будто небо, и сам чувствует, как сердце его неровно бьет. Ох, и Морфуня. Ох, и бесенок темнобровый. Не зря повелся он на речи манящие, сказанные невзначай, да искринки азорские на глазках карих. Ведает все, что дел любовных содомских касается, что сбегать по вечерам поздним к распутным девкам и юнцам никаким не надобно. Притянул ближе к себе царскую ладонь Басманов и коснулся устами своими в невесомом поцелуе. Наблюдает за ним внимательно Иван, следит как губы алые опускаются к запястью худому. Обхватывает несдержанно рукой скулы гладкие светлые и притягивает к себе кудрявую голову. И подрагивают огоньки рыжие на толстых свечах. И слились две разные тени в одну целую. Бегают эхом по холодным стенам вздохи протяжные. Шуршит ткань золотом и серебром пошитая следом за ними. Нескоро царь вся Руси оторвался от уст столь сладких как мед. Полыхает внутри огонь жаркий, обжигает уста искусанные дыхание неспокойное… Скрипит царская кровать всю недолгую майскую ночь. Слышатся краем уха стоны глухие от удовольствия. Мало кто спит этой ночью теплой. Не спит, да крестится украдкой, заслышав такое.