самаяхрупкаяранка

кто-то верит в глупости.

кто-то верит, что дед мороз существует. кто-то верит, что земля плоская. верит, что на зоне 51 есть пришельцы. что шоколадное молоко дают коричневые коровы. ваня верит в глупости. ваня наивно верит, что можно делать вид, что ничего не было, что ничего никогда не случалось, что всё это — неправда.

что не было у них с сережей никогда и ничего.

солнце неуклюже выходит из-за горизонта и слепит глаза, тучи катятся на запад, бессмертных умывается прохладой утренней в постели. недалеко — имя резвое из шести букв, коктейль из сумасшествия эмоций, лежит на пушистом коврике под батареей, замерз. ваня забрал одеяло во сне, а кудрявому нужно было немного тепла, прижаться к хрупкой спине себе не позволил — кости рыбьи полупрозрачные сломает.

— сереж, ты чего? иди на кровать.

— даже тут теплее, чем под пододеяльником твоим дебильным.

— мне просто было жарко, извини.

— поэтому ты забрал всё одеяло?

только смех добродушный у патлатого вызывает. только мягкую ласку рук требует осветленный пешков, только их мерцающую нежность шоколадной коровы.

***

ваня проливает вино на белую футболку — руки дрожат, бокал трескается о кафель и разлетается, в осколках свет перламутром переливается, а бордовые брызги, видимо, въедаются в ткань хлопковую.

— ты гребанный придурок, вань.

сережа поднимается, выжимая футболку, капли дорогого алкоголя на пол, в образовавшуюся лужицу, под звуки встревоженного русого, судорожно просящего прощения за испорченный предмет гардероба.

— да похрен на футболку, ты же пораниться мог.. сиди, я уберу всё.

бессмертных послушно замолчит, брови секундно приподнимая, смог лишь предложить помощь и получить категоричный отказ.

***

— лучше бы ты одевался..

— да ну, 38,5 это не так уж и много..

— ага, серег. это дохуя.

голова горячая и дурная смеется, откашливаясь фразами любви и извинениями за собственную слабость.

— котенок, я не виню тебя, что ты заболел, я злюсь, что ты не одевался теплее.

его лба касаются губы нежные с бальзамом вишневым(чертовски подходящим под его дурацкую газировку), оставляют еле заметный липкий след, пешков от ласки улыбается. задуренный и затасканный, больной, но секундно такой счастливый.

— сейчас сироп пить будешь, лежи ровно и не дергайся, у тебя постельный режим.

— а у тебя со мной?

— ну, иногда.

— ты же заболеешь..

— я буду с тобой хоть в маске, я просто хочу с тобой обниматься, я же тебя люблю.

— ты любишь меня??

— а ты бредишь, раз спрашиваешь. конечно люблю, блин, сережа, что за дурацкие вопросы? я тебя обожаю.

***

будто всё это приснилось: и «сережа, ты мой любимый фильм», и поцелуи нескончаемые на балконе под дождем. и то, как ване нравилось наблюдать за сережей: сережей в нестиранной толстовке, как у сережи кудри от ветра рассыпаются назад, как сережа целует ему руки, как смотрит в полночь сериалы, как сережа снимает джинсы, закатывает глаза и рот приоткрывает. приснилось, как вместе снимали однушку в центре и кормили птиц на подоконниках каждое утро. приснился виноград зеленый в капельках воды на тарелке из керамики самодельной, в жаркие дни бабьего лета, приснилась духота и нахождение рядом, совсем близко, в просторной комнате с единственным сломанным кондиционером. приснились поцелуи вишнево-лимонные, с привкусом булочек с яблоками. приснилось. и ссоры грусти особо не вызывали, ведь это боль от привычки, а боль от непривычки она всегда как-то больнее.

нам надо расстаться.

***

просыпаешься - грудь горит, просыпаешься - дом в огне. ваня пилит стримы с незнакомцами, не может смотреть с легким сердцем на пушистый коврик у батареи, и делает счастливое лицо, а при упоминаниях сережи уводит глаза куда-то влево и говорит, тихонько так:

— с сережей мы почти не общаемся.

не общаются, а в мыслях регулярно и без передышки. сидит на его трансляциях и ничего не пишет, смотрит так пусто и засыпает под голос — своеобразная привычка. бессмертных теперь как собака павлова: так привык засыпать с кудрявым безумием под боком, что теперь его личико и голос с хрипотцой клонят в сон как-то приятно, одновременно покалывая рьяно. сережа на своих стримах говорит, что хочет, чтобы всегда было лето и никогда не было зимы, не забывая скрыть причину его веской любви к этому времени года. как жаль, что лето перестало иметь значение в одиночку. младший смотрит зрителей, утыкается в телефон и что-то пишет.

вань, хочу с тобой увидеться.

и продолжает тему непринужденную и глупую, оставляя его самого главного зрителя в недоумении. где ты хочешь встретиться?

давай на нашем месте. мне нужно поговорить с тобой.

хорошо, как отрубишь стрим — решим время. так интересно смотреть за реакцией кудрявого на каждое сообщение. мимолетной, такой, которую он старается скрывать, но получается не очень. как и переключать внимание обратно на чат, на то, что происходит прямо сейчас. ваня не идет спать очень долго. ваня думает. ваня договаривается о времени и освобождает весь завтрашний день.

***

время близится к закату — у ребят всегда была дурацкая привычка встречаться поздно, да и доехать до «их» места не так уж близко и просто. сережа не отличается пунктуальностью и успел задержаться, обнаруживая патлатого, собирающего цветы. их место — рапсовое поле, так чудесно обширно цветет в мае. совсем недавно они расстались — примерно две недели назад. ваня умеет плести чудесные венки и надевать их на сережу. теперь приходится лишь плести их для себя и на стенку вешать сушиться. смысла от этого мало, потому что спустя пару дней он снимает их и скидывает в мусоропровод — грустная правда. опять видеть пешкова рядом — как в глубину с высоты прыгать, отдает прохладой и жаром пылающим, и ветер степной нихрена не помогает, только волосы на лицо сыпет. идут друг другу навстречу, ваня — переступая густые травы, сережа — пряча руки в карманы и глазами по сторонам блымая, лишь бы не встретиться взглядом с патлатым. раньше он в эти глаза засматривался, не отрываясь, наглатываясь их зелени почти болотной, теперь смотреть больно, потому что взгляд будет секундным, а секунды ему не хватит. ему и вечности рядом не хватит. под кроссовками продавливается тропинка, ткань джинс щекоча. желтые мелкие цветы, неловкое молчание длится, пока сережа не махнет рукой в сторону. надо присесть хотя бы на небольшую возвышенность.

— о чем ты хотел поговорить?

— много о чем, чувак.

впервые такое — пешков сам просит позволить ему выговориться. обычно приходится выгрызать хоть какую-то правду из него клещами, но тут всё слишком просто. снова подминается трава, они садятся, неловко и как-то по-подростковому держа дистанцию. как будто всё приснилось и ничего не было.

— ну, вообще, мне скорее нужно было твое присутствие.

он не заметил, как примерно три минуты они сидели молча, в полной тишине и с ветром, воющим в ушах. чувство дискомфорта отдается в колени адреналином, что они вот-вот сами, отдельно от тела, пойдут отсюда до москвы пешком. пешком. пешков, блять.

— серьезно? чтобы нам побыть рядом, нужно было тащить меня двести километров от мск?

— раньше для тебя это не было проблемой.

и взгляд такой вопросительный, брови машинально опускаются, что бессмертных даже стыдно становится, лицо в пол направляет и смотрит, как трава и растения от ветра колышатся неспокойно.

— мне так пусто, вань.

и от слов воздух трескается и газируется. как сережа произносит его имя — вань: широкое гладкое «ва», мягкое короткое «нь». прямо как тогда. только голос его затихающий и тоскливый отдается в поясницу прохладой — пробирает всю спину — тяжело. сидишь и не знаешь, что стоит сказать? мне тоже? или спросить почему, если, блять, очевидно, почему? или лучше избитое всё будет хорошо?

— что?

ответа не получает. ничего не кажется правильным. ваня после короткого вопроса молчит и не поднимает глаза, и ему так стыдно, до кома в горле стыдно, до боли нудящей. неприятно быть взрослым. патлатый решается снова добиваться ответа:

— почему ты молчишь?

— смотри, какой закат красивый начинается.

отвлекся, глаза поднял — в них отражается золото розовое, краденное у фифы у клуба. отражается кислинка гранатовая, отражается лимонная горечь, отражается румянец от поцелуя на холоде. сережа молчит, потому что взгляд на небо направлен и не отрывается, ровно, полувосторженно, поникше немного. и пока младший на закат смотрит, бессмертных направляет взгляд на сережу. сережа, лучами омытый, такой киношно-розоватый, как помидоры летом на даче у бабушки нюры, которые ты режешь в руках на салат, и сок стекает по пальцам. ты ещё ребенок и всё так безмятежно и легко. кудрявый отбрасывает в состояние ностальгии покруче старых пыльных фотографий. и кудри у пешкова, блин, с ветром играют. он — неиссякаемый источник любви, только для себя ни капли не оставил. поэтому ваня поделится своей: обхватывает одной рукой плечи и голову кладет безмятежно. глазами профиль обводит чуть волнистый, и не может избавиться от мысли: влюбился заново на рапсовом поле. так убеждал себя в обратном, чтобы отдаться целиком чувствам, что даже тяжело вспомнить: а почему расстались? и объятия вани теплые, как овсянка с фруктами, идеальной температуры, в идеальное время с утра. и фрукты в ней сладкие, сочные. и сережа весь такой сочный и многогранный, бесконечный и неизведанный. пешков вздрагивает легко, только старший замечает. и замечает, как отчаянно его в ответ к себе прижимают и в руках размякают молниеносно. ваня вдыхает, решаясь, что время ему говорить.

— ты очень теплый, ты знал?

а ещё кудрявый очень хрупкий, очень ветреный и просто космически классный.

— вань, вернись и не уходи больше никогда.

нотки хрипотцы в голосе, и голос этот дрожит. потому что сережа плачет. слезы от бессилия, и потому что любовь внутри копится — теперь сквозь ресницы льется на щеки, впитываясь в свитшот патлатого.

— малыш, я люблю тебя.

обращение нежное, а затем то, что так было нужно. три слова, десять букв, одно заново вспыхнувшее сердце.

— и я тебя, вань.

ждать его тысячу лет и утонуть в нем с головой — всё бросить и отдаться в бесконечности рапсовых полей. цветы желтые отдают не тревогой, а скорее солнечностью. бальзамические чувства разливаются по телу, когда пешков, всхлипывающий, ощущает поцелуй на лбу.

— всё будет хорошо, серег. мне.. не стоило уходить.

— тебе это было нужно, чувак, не ставь под вопрос свои же решения.

— ладно-ладно.

они вдвоем, над ледяной пустыней, по ту сторону зимы, головой в весне зарылись и друг друга навсегда сцепили жаром объятий. и все проблемы исчезают, рассеиваясь в волосах ровных и челке, лезущей в лицо.

— я всё исправлю, честно, хорошо?

— кудрявый, тебе не надо быть лучше. всё нормально и так.

поднимает лицо младшего на себя, убирая кудри с лица и протирая глаза влажные с ресницами длинными.

— а глаза у тебя какие красивые, ооооуууу…

аж улыбка на лице бессмертных сама собой появляется от вида каштановых радужек. круговые движения вокруг разума измученного вечной беготней от дела к делу, чтобы голова горящая остыла и утихла в ладонях старшего(нужного). большими пальцами щеки гладить, слыша смешки короткие от смущения. сережа коллекционирует комплименты, сколько бы он не слышал их от аудитории, не воспринимаются в упор. но когда это говорит ваня, говорит вслух, прямо ему в лицо, внутри водовороты и бардак, так клево на сердце болезненном, и музыка играет, типа пост-панка, но не грустная совсем. жаль, пешков совсем не понимает ничего: они снова вместе или нет? хотя, сейчас это не имеет значения. когда он в руках таких нужных, и от ситуации веет чем-то странным, это что-то: что-то светлое, что-то теплое. мускусное и родное. и кудрявый просто позволяет воздуху проходить сквозь него, под догорающим закатом и небом недосягаемым. и чувства вани сейчас слепы и откровенны, ваня и сережа сейчас о любви, о комфорте и остывающих облаках. в облаках сейчас голова сережи, где-то не здесь. его ласкает небесный ветер и пушистые громады обволакивают щеки, проникая в нос, в уши и забирая все переживания.

— я больше никуда не уйду.

— обнимай меня чаще, вань.

а впереди.. что же?