Никогда не признаешься

Когда Лухан возвращается домой, на часах начало десятого. Он обещался быть в семь, но – дополнительные часы съемок, долгие разговоры с фотографом, излишне требовательный заказчик, словно не шампунь производит, а что-то жизненно важное. И нужно быть очень, очень терпеливым и понимающим. Большие деньги зачастую такие капризные. Последние шаги до лифта требуют невероятных усилий, ноги тяжелые, неподъемные. Лухан упирается спиной в хромированную стенку и бессмысленно таращится на табло, не способный даже понять, на каком он сейчас этаже. У него сегодня такие проблемы с числами. Сжимая электронный ключ от входной двери, Лухан отчаянно надеется, что эти проблемы останутся самым плохим событием за этот день. Потому что вот оттуда, из призрачно молчащей тишины квартиры, ему действительно может прилететь. Аккуратно стягивая мокасины и выставляя их на этажерке носочек к носочку, Лухан бесшумно проскальзывает внутрь. Панорамные окна превращают потолок в переплетение далеких неоновых огней, пока не опустишь жалюзи – в комнатах светло, даже ночью, и Лухан ощущает себя как под оптическими прицелами. Сердце гулко стучит в горле, мгновенно влажнеют ладони. Даже глупо как-то. Вроде ничего особенного и не произошло, они же с Чондэ постоянно лаются по пустякам, а все равно страшно. Как было в детстве, когда он в пылу ссоры наговорил матери глупостей, а потом боялся посмотреть в глаза. Чтобы посмотреть в глаза Чондэ, его для начала надо бы найти. Он не в первой спальне, не во второй, не в музыкальной комнате, не в гостинной. В груди медленно разворачивается предвкушение: что такого можно делать на кухне в полной темноте? Да, конечно, майские ночи в Пекине светлые до прозрачности, но не настолько, чтобы можно было заняться чем-то полезным, не включив при этом свет. Затаив дыхание, Лухан подкрадывается к дверям и застывает на пороге с осознанием, дурацким и внезапным, как все самое важное: мне так тебя не хватало. Чондэ спит, сложив руки на столе и уронив сверху голову. К сольному камбэку его снова выкрасили в темный, вернули привычную длинную челку, и теперь Лухана время от времени накрывает флешбэками додебютных времен, когда Чондэ ходил с родной стрижкой, вечно лез к Лухану со своим “гэ, а как будет на китайском…” и очень стеснялся целоваться в зале для практик, даже когда все уже разошлись по домам. Тогда еще казалось: это временное, возраст, гормоны, их бросало из “отвали от меня уже” до “прикинь, вообще не могу без тебя” – такое погорит и перебесится с годами. И вот эти годы прошли, и она, эта больная юношеская влюбленность, действительно перебесилась и теперь тлеет в груди, тепло и надежно. И как бы их ни разбрасывали графики, как бы ни разводили по континентам гастроли, Лухан всегда носит в себе эту, подхваченную как простуда по весне, безусловную влюбленность. Возможно, это все еще возраст. Но тогда Лухану бы хотелось себя – в этом возрасте – навсегда. Потому что он не готов отказаться от того, как внутри все щемяще замирает, стоит коснуться кончиками пальцев волос. Чондэ глубоко вдыхает, жмурится, сонно ведет носом вдоль предплечья, стараясь проснуться, а Лухан… Лухан, очевидно, лыбится, как идиот, потому что у него начинают болеть щеки. – Привет, – говорит он почему-то шепотом. – Привет, – отвечает Чондэ и наконец открывает глаза. – С возвращением. – Ага. Извини, я поздно. Несколько секунд Чондэ не говорит ничего, и время, и весь город, и вся жизнь проходят мимо них, не касаясь, как бывает всегда, когда они остаются вдвоем. Но потом Чондэ моргает, и это ощущение, растворенное в его глазах, исчезает. Он выпрямляется на стуле и резко хлопает в ладони. Загорается свет. Жаль, Лухану хотелось бы еще немного посидеть с ним в темноте. – А ты сегодня… – Чондэ сам себя обрывает. – Нет, неважно. Хочешь чай? – У меня съемки задержали. – Я не спрашивал. – Я знаю. Считай, я сам захотел рассказать, – Лухан плюхается за стол и тянет в рот первое, что попадается на глаза. Ммм, соленые крекеры. У него в доме водятся соленые крекеры? – Заказчик попался с прибабахом. Мне показалось, он сам до конца не понял, чего хочет. То побольше общих планов, то лицо ближе в кадре, то просто смотри в сторону, то поменьше секса, то наоборот – дай мне секс. – И что ты? – А что я? – Дал ему секс? – Ага, сто раз. А тебе-то нормально секс дать не могу, а тут еще на всяких этих распыляться. Чондэ фыркает и поднимается со своего места, отворачивается, чтобы включить чайник, но Лухан успевает заметить, как у него покраснели бескровные после сна щеки. Чондэ вообще бледный настолько, что хочется уложить в постель и не выпускать до лета, но это все из-за выматывающей записи альбома, потом промоушена, потом бесконечной нервотрепки из-за вечно не стыкующихся расписаний, плюс четыре часа перелета ночным рейсом, два часа в такси по пробкам и глупый срач с утра пораньше. Проспится и будет опять суперзвезда с обложки. Не факт, правда, что это как-то повлияет на желание не выпускать Чондэ из постели. Усталость отходит на второй план, и Лухан медленно выдыхает, заставляя себя успокоиться. Пальцы трогает ощущением тепла, и приходится сжать их в кулак, чтобы не дрожали. Он так соскучился. Он так бесконечно соскучился. Но все никак не может понять, можно ли врезаться в Чондэ прямо сейчас или с утра он конкретно так облажался. – Так ты будешь чай? – переспрашивает Чондэ. В попытках приклеить себя к стулу Лухан как-то упускает момент, когда закипает чайник. – Да, – отвечает он растерянно. Это действительно так важно сейчас? – Наверное. Насчет утра… – А какой? Я нашел у тебя черный, зеленый, белый, всякие разные специи и еще банку с пуговицами, но я не уверен, что это можно заваривать. – Это от сценических костюмов. – Ты хранишь пуговицы от своих сценических костюмов? – Чондэ оборачивается с той самой банкой в руках. На лице – недоверие пополам с восторгом, эмоции такие яркие, что хоть мемы рисуй. – Ну да. – В банке? – Типа того. – На кухне? – Если я должен чувствовать какой-то подвох, то у меня пока не получается. А вот теперь умиление и брови домиком. Охренеть как Лухан обожает эти брови. – Ладно, пофиг. Так какой тебе чай? – О-о-о, – Лухан со стоном вытягивается на столе. – Не знаю. Любой. Завари что-нибудь на свой вкус. Чондэ смотрит на него с таким концентрированным скепсисом во взгляде, что еще немного – и будет совсем обидно. Но ничего не говорит. Отворачивается и начинает греметь банками, зачем-то достает молоко из холодильника и кофейник из мойки. Обижается или нет? От желания прижаться губами в голой шее в растянутом воротнике горят губы, но Лухан все еще не уверен, что ему разрешены обнимашки и поцелуи. Ладно, сейчас быстренько наплюхается чая, дальше будет проще: Чондэ любит готовить и еще больше любит, когда хвалят то, что он приготовил. Даже если это просто чай. – Если что, я могу попить и прямо очень горячий, – осторожно предлагает Лухан три минуты молчания спустя. За это время не то что чай – рамен можно было заварить, чего он там возится? – Не говори ерунды, я проверю температуру. Когда будет готово. – А еще не готово? – Еще нет. – Мне казалось, ты предлагал чай, а не том ям. Что ты там так долго готовишь? – Масалу. – Э… круто? Ладно, круто, не дуйся. А скоро будет готово? – Минут через пятнадцать. – Что? – Лухана аж на месте подбрасывает. Он подходит ближе к плите, на которой происходит что-то булькающее и ароматное, совершенно забыв, что за попытку подойти со спины Чондэ вполне может прописать ему… что это у него? лопаточка? вот прямо это лопаточкой промеж глаз. Но Чондэ только напрягается и, кажется, ненарочно сдвигается в сторону, увеличивая дистанцию. – Ты обиделся, да? – догадывается Лухан и касается его медленным, очевидным жестом, чтобы Чондэ мог среагировать, если ему станет неприятно. Что тот и делает, сбрасывая его ладонь со своего плеча. – Ничего я не обиделся. – Ты обиделся, – констатирует Лухан. И, видимо, звучит настолько обреченно, что Чондэ оборачивается к нему, но тут же растерянно опускает взгляд. Как будто он хоть в чем-то виноват. – Я не обиделся, – говорит он, продолжая помешивать свое варево. – Ага, именно поэтому, вместо того, чтобы приготовить обычный чай, ты готовишь тот, который варится полтора года. – Да потому что ты опять начнешь распинаться, какой я офигенный чай завариваю. А я у мамы идиот, мне от твоих комплиментов вечно голову срывает, хоть я и пытаюсь над этим работать. И вместо того, чтобы поговорить, мы опять тупо потрахаемся. Возможно даже на кухне. Снова. А то я не знаю твой план. – Не было у меня такого плана! – Чондэ даже ничего не возражает, только хмыкает, и Лухан переобувается в полете. – Ладно, возможно, именно такой план и был. Но с каких это пор тебе нужен предлог, чтобы со мной просто поговорить, а не придумывать вот это вот все? Ты же… не?.. Голос все-таки садится, слова не получаются, хотя Лухан и сам не знает, что хотел спросить. Собственный вопрос застает его врасплох, приколачивая к полу. Чондэ тоже замирает – спина прямая, лопатки сведены, а лицо такое растерянное, что это заметно даже по линии челюсти и кончикам дрожащих ресниц, которые Лухан видит, стоя за его плечом. – Ты же это не взаправду? – уточняет Чондэ таким тоном, которым обычно говорят “ну пожалуйста”. – Ты же не веришь, что мы с Минсоком действительно… Он такой уязвимый, такой болезненно раскрытый – ну пожалуйста, скажи, что ты это не всерьез, – что Лухана просто бросает к нему. – Конечно, я не верю, – Лухан обнимает ладонями его напряженные плечи, прижимается со спины, хочет спрятать его от всего мира и от себя в первую очередь, ведь, кажется, ни от кого Чондэ не получает столько проблем, как от него, идиота. – В смысле, я верю тебе и не верю, что между вами с Минсоком что-то есть. Я ведь знаю его, я знаю тебя. Но блин, еще я знаю о том, что было между вами. – Это было до тебя, – торопливо вставляет Чондэ. – Но это ведь было по-настоящему, и я… Я просто ревнивый придурок. Пока ждал тебя с аэропорта полез смотреть фотки с твоего фанмитинга, а Мин там ведущий, и в комментариях сплошной писк, как вы охрененно смотритесь вместе и какой ты хрупкий – отвратительное слово, блин, – рядом с ним. Ну я и сгорел. Я не хотел тебя обидеть, правда. Я так боюсь. – Дурак, что ли? Чего ты там боишься? – Я боюсь тебя потерять. – Фу, как сопливо. – Вот только не надо прикидываться, что тебе не нравится. Лухан ладонями чувствует, как колотится сердце у Чондэ в груди. Осторожно, придерживая его сердце одной рукой, вторую он запускает под футболку, впаивается в сухую горячую кожу на животе. Губы все-таки касаются шеи – так, как хотелось, чужой отчаянный стон резонирует на языке, и Лухану этой дрожью перешибает последние предохранители. – Не говори так больше никогда, – просит Чондэ. Он откидывает голову Лухану на плечо, поворачивает, касается уха губами, и теперь каждое его слово оседает прямо в мозгу. – Вот то, что ты сказал с утра. Никогда не говори. Если я когда-нибудь все-таки решу от тебя уйти… Я достаточно сильно тебя люблю, чтобы сказать тебе честно обо этом. – А я достаточно сильно тебя люблю, чтобы пристрелить тебя, если ты решишь от меня уйти. – У тебя есть пистолет? – И это все, что тебя волнует? – Нет. Еще твой стояк, который упирается мне в задницу, но сначала давай про пистолет. – Нет, у меня нет пистолета. Но я подготовлюсь к нашей следующей встрече. Чондэ смеется и позволяет себя развернуть, потом усадить на столешницу, а потом на нее же уложить. Лухан задирает на нем футболку и проходит губами вдоль ребер, пытается сосчитать бесконечные разбросанные по коже родинки, но каждый раз сбивается, ловя себя на мысли, что ничего красивее в жизни не видел. Чондэ вздыхает плаксивым голосом: – Ну же! И боже, какой он капризный, ну какой же он капризный, когда дело доходит до секса. От него нельзя отворачиваться ни на секунду, иначе ему будет недостаточно прикосновений, ласки, любви. Как-то Чондэ признался, что считает Лухана настолько прекрасным, что до сих пор иногда не может поверить, что это все прекрасие досталось именно ему. А Лухан однажды, в пылу очередной ссоры, как-то ляпнул, что устал доказывать, что любит его. Это был очень поганый вечер. Именно тогда выяснилось, что Чондэ бесконечно сомневается в себе и своей нужности, и с тех пор Лухан старается не давать поводов сомневаться в себе. Конечно, кроме тех моментов, когда ведет себя как круглый идиот. Кожа под губами плавится и дрожит от стонов, Чондэ скребет пальцами у Лухана за ухом, вплетается в волосы и тянет ниже. Перед глазами оказывается широкая резинка спортивных штанов, а стоит опуститься еще – напряженный член, четко очерченный тканью. Если сжать его губами – Чондэ начнет кричать и задыхаться, и тогда от него ни на секунду отрываться нельзя. Поэтому Лухан отрывается сейчас: выпрямляется, сбрасывает толстовку куда-то в сторону двери, хлопает в ладони, погружая комнату в темноту, разбавленную неспящим свечением уличных огней. По стенам разлетаются длинные голодные тени, и Лухану бесконечно нравится, как его собственная тень втекает в тень Чондэ, как они спаиваются, со стонами, влажными выдохами, липкими прикосновениями кожи к коже. Посреди этого бесконечного движения в горле рождается крик, и Лухан прижимается губами к изломанному криком рту Чондэ и проливает его на чужой раскаленный язык. Все чувства, все ощущения, которые никогда не удастся описать словами – он отчаянно надеется, что все они однажды дойдут до Чондэ, и он перестанет бояться, перестанет сомневаться, просто поверит тому, как Лухан сходит рядом с ним с ума, и никогда никуда не уйдет. Потому что, честно говоря, Лухан понятия не имеет, где искать в Пекине пистолет. * – Там из-за тебя все наверняка выкипело. Иди и убирай теперь. – Не-ет. Ну нет. Я нес тебя на руках до спальни и очень сильно устал. – Я не просил меня нести. – Да ты бы весь пол залил. – Потому что не надо было в меня… Что ты делаешь? – Мою тебя. – Ты же в курсе, что чище я от твоих слюней не стану? Просто признай, что тебе… просто… нравится вылизывать меня… там-м-м… – Очень нравится, ты меня раскусил. – Сделай так еще раз! – Так? – Да-а… – Или так? – О боже. – Или пойти плиту прибирать? – Да я успел все выключить, прежде чем ты начал меня лапать. – А я уж думал, ты никогда не признаешься.