Тыквенный фраппучино

Иккинг чуть не взрывается, когда слышит хруст пальцев и скрежет стула. Астрид сладко потягивается, довольно жмуря глаза. — Пойду, смочу горло. Тебе что-нибудь принести? — спрашивает она, поймав его мрачный взгляд. — Не знаю, — бормочет тот и утомленно пропускает сквозь пальцы взмокшую челку. Не до этого сейчас… Пожав плечами, девушка встает из-за стола — стул снова пронзительно скрипит, — и направляется к барной стойке. Иккинг никогда не понимал, почему среду называют серединой недели. Третий день из семи никак не может быть центром! Скорее уж, четверг… Во всяком случае, среда как ничто другое оправдывала своё название. День вышел ни рыба ни мясо, и настроение Иккинга было ей под стать — такое же средненькое. Пыльные солнечные лучи слепят окна придорожной забегаловки. Но это уловка — «наружу» пронзает промозглый ветер. Осень всегда погружала Иккинга в какую-то грустную, мечтательную отстраненность. Наверное, за это он её и любил… Но, так как сегодня среда, вид на заправку и автомойку был довольно слабым утешением. Иккинг в задумчивости кусает карандаш. Его растерянный взгляд проплывает по стопке учебников, конспектам, разбросанным линейкам, переносному ноутбуку Астрид. М-да, а ведь семестр только начался… Они с Астрид встречались здесь, в этой пошарпанной, многолюдной забегаловке каждые выходные. Подолгу целовались и сидели в обнимку под усмешки завсегдашних пьянчуг, ибо в обычное время приходилось довольствоваться лишь мимолетными поцелуями в перерывах между лекциями. А после — либо снова погружались в учёбу, либо наворачивали отвратную луковую похлёбку, попутно обмениваясь новостями. Не сказать, что Иккинга устраивало такое положение дел, но он не жаловался. У них своя романтика. «Черт побери, эти эскизы должны были соответствовать образцу…» И Иккинг терпел. И Астрид, конечно, тоже. Хотя, как ему казалось, ей это давалось куда проще. Иккинг слышит знакомый скрип стула, прежде чем перед ним возникает стакан с пряно пахнущим пойлом. — Да ладно тебе! Я думал, его исключили из меню! — восклицает он и, спрятав нос за запястьем, отодвигает от себя стакан. — Думал или надеялся? — фыркает Астрид, размешивая ложечкой тыквенный фраппучино. — Только не начинай. Это всё, что осталось. — Терпеть не могу тыкву. Серьёзно, как ты можешь пить эту гадость? — с раздражением спрашивает тот. Пригубив напиток, девушка устремляет в него колкий взгляд и многозначительно вздергивает бровь. Иккинг понимает, что сболтнул лишнее. — Прости. — Проблемы? — с прохладцей спрашивает та. — Нет, нет… Извини, мне не стоило… — он замолкает, не зная, что тут ещё можно сказать. — Наверное, я просто не распробовал. Этот напиток, он… Слишком странный, не находишь? Фраппучино — это же кофе, по сути? А тыква — это овощ. Она как-то не вписывается… Губы Астрид мешают Иккингу закончить. Ошарашенный таким порывом парень инстинктивно напрягается в её объятиях. Хофферсон настойчиво углубляет поцелуй, пробивая стену оцепенения. Растерянные взмахи ресниц становятся заторможенными, и парень расслабляет губы, притягивая её к себе. Нотки тыквы и сладкий сливочно-кофейный привкус на её губах сводит его с ума. Хм, а это не так уж и отвратительно… Пропустив сквозь пальцы шапку отросших каштановых волос, Астрид отстраняется так же внезапно, как и целует. — А может, за это я её и люблю. Она, как ни в чем не бывало, возвращается к ноутбуку. А Иккинг прячет улыбку за стаканчиком тыквенного фраппучино и решительно захлопывает учебник. Карандаш начинает выводить эскизы, и Иккингу уже плевать, что они не соответствуют образцу. Астрид украдкой улыбается и звенит ключами от машины, закрывая ноутбук. — Закончишь вечером, зануда. Допивай эти тыквенные помои и за мной. Пора разукрашивать эту осень.