Весточка

Каждое утро дома начиналось одинаково: чашка черного кофе, чтобы отогнать похмелье и взбодрить сонный разум, рассветный луч, подсвечивающий клочья грязновато-серых, как дым от костра, облаков, и иногда пачка писем. Ворох безликих конвертов, приносимых к порогу — хотя в холле дома и были ящики, — ответственным почтальоном, которого Леон ни разу не видел. Время от времени он слышал шорохи на лестничной клетке, когда тот просовывал письма в дверной проем.       Сегодняшнее утро не было исключением: пока на плите закипал кофе, Леон перебирал пачку писем.       Он удивленно приподнял брови, остановив взгляд на выделяющемся среди прочих конверте. Изрядно помятый, посеревший, со смазанным адресом получателя — он будто прорвал несколько линий обороны, прежде чем достигнуть конечной точки своего путешествия в вашингтонском многоквартирном доме.       Откуда? Черт знает. С самого заселения в эту квартиру Леон не получал ничего, кроме счетов. Счетов и рекламного мусора: брошюры непонятных контор, предлагающих ненужные услуги; скидочные купоны магазинов, в которые он никогда не ходил и, вероятно, не пойдет; пестрые листовки с помпезными лозунгами, кричащими о борьбе за экологию, вреде сигарет и алкоголя — персональная насмешка, не иначе, — или спасении для грешной людской души, которое можно получить, совершив небольшой благотворительный взнос в фонд безызвестной церкви.       Да и едва ли почта сейчас пользуется большой популярностью — сентиментальные чувства проиграли битву неумолимой скорости, с которой меняется мир, и почти ни у кого больше нет желания месяцами трепетно ждать конверт с рукописным посланием, пусть в послание это и будет вложена душа.       Поэтому таинственное письмо по-житейски обескуражило Леона и вызвало у него наивный интерес. И прилив теплых чувств — повидав на своем веку немало непостижимо-ужасного, он не утерял способность удивляться. Его это радовало. Беспокойство маленьким зверьком привычно заскреблось внутри, но Леон одернул себя.       Отправителем значилась некая Ева Дирн из Хилсборо.       Сначала в заспанном мозгу Леона мелькнула мысль, что он совершенно точно не знал никого с таким именем, а потом буквы покачнулись на строках и, всколыхнув воспоминание трехлетней давности, сложились в другое имя.       Догадка была абсурдна, — но мало ли в жизни Леона было сюрреалистического?       Ева Дирн. Дарвени. Рыжая девочка из убогой коммуналки, от страха прятавшаяся в шкафу. Леон хорошо помнил ее усыпанное веснушками острое личико, грозно сведенные к переносице брови и сердито поджатые губы. Перед мысленным взором предстала картина, как Дарвени сжимает в подрагивающих руках кухонный нож. Тогда Леон подивился, как быстро она, — напуганный ребенок, — остановила слезы и оправилась от шока. Все в ней, от внешности до хлесткой манеры говорить, предполагало дерзкий нрав.       Прошло больше трех лет, но никто так и не узнал правды о случившемся. Даже Ханниган. Отчет Леона исключал всякий намек на субъективное отношение и гласил, что в тот вечер между агентами и их целью — хакером по прозвищу Ирландец, — произошла перестрелка. В результате погибли двое: старший агент и объявленный в розыск террорист. Второго, соответственно, пришлось убить из-за оказанного сопротивления.       Не было никакой девочки и не было поступка, который военный суд приравнял бы к государственной измене. Леон не обходил квартиру, чтобы убедиться, что в комнатах не осталось детских вещей и не выбрасывал нож с девичьими отпечатками в канал с мутной водой, потому что никакого ножа тоже не было. Всякий раз выбираясь из ожившего ночного кошмара почти невредимым, Леон иронически называл себя счастливчиком, но в тот раз всерьез надеялся на удачу.       Леон нередко был единственным, кто возвращался с задания живым, поэтому особых вопросов у начальства не возникло. Отчасти это объяснялось профессиональным доверием к нему, отчасти ненадобностью — главное, что задание выполнено, углубляться в подробности не имеет смысла. Он готовился к вопросу о том, зачем высадил в террориста всю обойму, но его об этом не спросили. Поступок, казавшийся Леону непростительной жестокостью, руководство посчитало необходимой мерой. Поэтому, видимо, ублюдка-Эшби так высоко и ценили: он делал свою работу — грязную работу — и, в отличие от Леона, не отягощал себя мыслями о нравственности, долге и благородстве.       Безразличие начальства к деталям было Леону на руку. Отдел увяз в работе и про дело Ирландца больше не вспоминали, а рапорт вскоре канул в лету, как Леон и рассчитывал.       Теперь же прошлое прислало агенту Кеннеди весточку.       Леон вскрыл конверт и вытащил из него свернутый вдвое тетрадный листок, исписанный неаккуратным мелким почерком, по которому можно было предположить либо пылкую натуру его владельца, либо большую спешку. Для Леона эти кривые острые завитки, прыгающие по строкам, стали подтверждением диковатой догадки, хоть прежде он почерк Дарвени и не видел. К тому же, он усмехнулся ее изобретательности: анаграмма на конверте достойна какого-нибудь закрученного шпионского романа. Но была в этом и доля горечи — жизнь вынудила Дарвени соблюдать осмотрительность даже в таких мелочах.       Выключив не успевший закипеть кофе, он уселся на подоконник и стал читать.       Леон,       Раздобыть твой адрес оказалось просто, особенно после шести лет, проведенных с Кэмми (ты знаешь его под другим прозвищем). Волей-неволей я наблюдала, что́ и как он делает и кое-чему научилась, хоть сейчас все это уже и в прошлом. К счастью.       Надеюсь, ты вспомнишь меня, а мое письмо тебя не обескуражит и не принесет проблем. Сначала я сомневалась, а нужно ли оно тебе вообще? Не знаю. Но точно знаю, что оно нужно мне — так мне просто будет спокойнее. Два года назад я была ребенком, который изо всех сил храбрился перед незнакомым взрослым. У меня не сразу получилось осознать, чем был мотивирован твой поступок и насколько высокой может оказаться его цена. Я поняла это, лишь много раз прокрутив в голове тот вечер. Сейчас, всякий раз оглядываясь назад, я хочу отблагодарить тебя. Не как маленькая напуганная девочка, а как взрослый человек.       Наше короткое знакомство спасло меня не только от пули твоего напарника. Кэмми — навязанное обстоятельство, при котором моя жизнь никогда не была бы нормальной. Могу сказать честно: оправившись от шока, я ни секунды не горевала по этому ублюдку. Позже я даже начала радоваться, что его присутствие меня больше не обременяет. Наверное, так нельзя — радоваться чьей-то смерти, но это правда. Затея с тетей оправдала себя наполовину. С одной стороны, она была добра ко мне и не стала спрашивать, почему я приехала и что случилось с Кэмми. С другой — через несколько месяцев пребывания в Орегоне я поняла, что не хочу задерживаться здесь надолго. Жизнь на ферме спокойная и размеренная, там всегда есть чем заняться, но мне нужно двигаться дальше. До совершеннолетия это было невозможно, поэтому пришлось ждать.       Наконец, завтра я уезжаю в Мичиган, а оттуда попробую перебраться в Канаду. Будет тяжело, но я не хочу оставаться в Соединенных Штатах — несмотря на то, что никто, кроме нас, не знает о случившемся, я все равно постоянно ощущаю опасность. Будто кто-то не сводит с меня глаз. Это чувство надуманно и ни разу себя не оправдало, а Кэмми был опекуном неофициально, так что никакой связи с ним нет, но мне все равно неспокойно. Даст бог, переезд сотрет ощущение тревоги окончательно.       Пока писала, поняла: притом, что я почти не знаю тебя, твой поступок тогда сказал мне о многом. Лучше рискнуть, чем пойти неверной, но легкой дорогой.       Мы никогда не увидимся снова, поэтому, пожалуйста, прими это письмо как благодарность. Надеюсь, ты в порядке и надеюсь, оно найдет своего адресата. Доверить эти слова я могу только бумаге.       Риск был оправдан, все было не напрасно. Я обязательно использую подаренный мне шанс. Я двигаюсь к свободе.

Дарвени

      Леон сложил листок и, не выпуская его из рук, уставился в мутное окно, за которым чернела грозовая туча. Письмо было датировано ноябрем, подумал он, а сейчас — май. Если все получилось, она давно уехала и живет, не оглядываясь на прошлое.       Было рискованно оставлять прямое доказательство собственной лжи, но Леон не мог ни выкинуть письмо, ни сжечь. А ведь это так просто: включить горелку, поднести листок к пламени и — пока закипает многострадальный кофе, — смотреть, как оно пожирает вязь из слов. Но он не станет.       Леон улыбнулся. Несмотря на все тяготы и время от времени накатывающие приступы беспросветного отчаяния и бессилия, пока ему еще есть за что сражаться.       Все было не напрасно. Я двигаюсь к свободе.