Но снова прорастёт трава

Оно живёт в нём давно. Иногда затихает, неделями не даёт о себе знать, иногда тихонько ворочается за рёбрами, поскрёбывая, напоминая: я здесь, ты мой, никуда не денешься. Изредка прорывается резкой, пронзительной болью, будто прогрызает путь наружу, и тогда главное — скрыться с чужих глаз, запереться у себя в комнате, согнуться над тазом, пережидая приступ кашля. Перевести дыхание, убеждаясь, что отпустило. Прополоскать рот, утереть губы, пригладить волосы перед зеркалом, проверить, не брызнула ли кровь на одежду. И возвращаться. Об этой хвори он слышал ещё в детстве от старой Нэн, когда он и Айрис сидели у камина, прижавшись друг к дружке, а глуховатый нянин голос, громко и грозно раскатывавший «р», рассказывал о рыцаре Скал, у которого от неразделённой любви в груди проросли камыш и осока. На самом-то деле, труды именитых съентификов добавили к нянюшкиным историям не так уж много, разве что Дику теперь известно, что этой болезни подвержены одни лишь эории. Говорят, что она была порождена проклятием Оставленной, решившей отомстить за своё разбитое чувство всем потомкам Абвениев. И ещё говорят, прорастает у каждого что-то своё. Что-то, связанное в воспалённом, отравленном лихорадкой разуме с недосягаемым предметом страсти. А лекарство за сотни лет создать так и не сумели. Дик ночами ломает глаза, пробираясь сквозь мудрёные строчки, жжёт свечу за свечой в библиотеке — благо, книг об искусстве врачевания бывшие владельцы особняка собрали немало. Некоторые трактаты написаны на незнакомых языках, но поискать кого-то, кто мог бы перевести, Дик не решается. Нельзя, чтобы о его хвори узнали, иначе анакс уже не сможет всецело рассчитывать на своего Повелителя Скал. Слова сплетаются в затейливую и бессмысленную вязь, строки рябят перед глазами. «Немочь оная проистекает паче из гордыни, нежели из любви, — пишет какой-то морисский лекарь с именем на полстраницы. — Не сразит она влюблённого, поющего о своём раненом сердце, но змеёй вползёт в грудь кичливого мудреца, силящегося стать неуязвимым для страстей. Так не тщись же задушить любовь в сердце своём, и она не задушит тебя…» Странно это. Разве он когда-нибудь пытался задушить своё чувство? Поначалу Дик твердит себе, что надо просто подождать. Он увидит Катари, услышит её голос, мягкий, чистый, полный признательности, и всё сразу пройдёт. К каким бы странным средствам ни советовали прибегнуть съентифики в надежде победить цветочный недуг, от ядов до ныряния в морской воде, все они сходились в однозначном выводе: взаимность в любви истребляет болезнь и возвращает больного к жизни. В конце концов, кашлять Дик начал именно после той ночи, когда он пытался отравить своего эра, чтобы спасти королеву. Кэналлийцы везли его к границе, связанного, он кое-как сплёвывал лепестки в ладони, силился перевести дыхание, и неоткуда было узнать, что с Катари — жива ли, на свободе ли… Вот тогда-то, думает Дик, его чувство к ней наверняка и превратилось в ту самую «хищную и злую страсть, душащую человека подобно повилике, душащей посевы». Так, вроде, тоже какой-то съентифик сказал — или это было у Дидериха? Наверное, он слишком долго цепляется за эту ниточку. Стоило бы гораздо раньше осознать: беда даже не в усталом, пустом взгляде, каким Катари смотрит сквозь него — будто он не герцог Окделл из плоти и крови, а Балтазар-призрак. Беда в том, что и у него под этим взглядом ничего не царапает внутри, не ноет. Дик убеждает себя, что всё ещё будет в порядке, что им просто надо привыкнуть друг к другу, довериться. Он навещает Катари в аббатстве, целует изящные бледные пальцы, пытается занимать лишившуюся престола королеву какой-то светской болтовнёй, в которой никогда не был силён, а выйдя во двор, подносит платок к губам, украдкой сплёвывает лепестки. Никак нельзя расхвораться и слечь: готовится суд над Рокэ Алвой, Альдо нужны рядом верные люди, на которых он может положиться. Пока длится слушание, Дика словно бы отпускает: кашель почти не напоминает о себе, изматывающая усталость сменяется горячечным желанием делать хоть что-то, что угодно. Дик листает протоколы и пишет несколько вопросов для обвинителя, Дик носится по столице верхом, отыскивая свидетелей-горожан, которые должны подтвердить, что Первый маршал не слишком торопился усмирять погромы в Октавианскую ночь. В зале суда Дик не отводит взгляда от лица Алвы, скучающего, безмятежного. Дик не знает, что его злит сильнее: то, что Ворон толком даже не пытается защищаться, или же то, что обвинение шатается и разваливается вопреки полному равнодушию обвиняемого. Наконец приходит пора выносить приговор, и Дик ни минуты не сомневается в том, что скажет за себя и за своих вассалов. Дело ведь не в судейском крючкотворстве, не в забытых гальтарских законах, а в том, что Алва — враг анакса, которому Дик клялся в верности. Мысли о клятве тянут за собой что-то колючее, прицепившееся, как репейник. Дик встряхивает головой, вдыхает поглубже, готовясь произнести свой вердикт — и грудь ему будто вспарывают острым крюком сверху донизу. Кашель рвётся сиплым лаем, локти наваливаются на стол, в глотке что-то булькает, и у Дика горлом хлещет кровь, заливая протоколы, и на них влажными блестящими комками сыплются ярко-красные лепестки. Робер смотрит с болью, с ужасом, бормочет «лэйе Астрапэ», Альдо отступает на пару шагов, уголки мягкого рта брезгливо поджимаются. Спрут приходит в себя быстрее всех, и, как ни странно, именно он не даёт герцогу Окделлу захлебнуться кровью, рвотой и лепестками. Тонкие холодные пальцы удерживают подбородок, не давая запрокинуть голову, пролезают в рот, вытаскивая цветочные комья, кровяные сгустки. Дик жадно хватает воздух губами, каждый вдох — как укол шпагой, и его всё ещё трясёт так, что стучат зубы. — Воды, — бросает Придд, и Робер трясущимися руками, расплескивая воду, подаёт кувшин. Придд пытается не то напоить Дика, не то прополоскать ему рот — глотать больно, невыносимо, так что почти вся вода льётся на пол. — Лэйе Астрапэ, — вновь выдыхает Робер, тянется к шнуру на стене, и Придд косится в его сторону: — Что вы хотите делать, эр Робер? — За лекарем послать, — Робер проводит ладонью по лбу, словно его мутит и лекарь нужен ему самому. Придд пожимает плечами: — Боюсь, увы, что лекарь тут уже мало чем поможет. За первым таким приступом обычно следует второй, и больной погибает или от кровопотери, или от удушья… А впрочем, хуже не будет, зовите. Худые крепкие руки осторожно выпускают Дика, и он валится в кресло. Колени всё ещё ходят ходуном, грудь режет ноющая боль, а из глаз текут слёзы — он не пытается их вытереть, только закрывает лицо руками. — Что это за дрянь? — доносится сверху недовольный голос Альдо. — Цветки граната, — невозмутимо отзывается Придд. — Гранаты произрастают в Кэналлоа и немного на Марикьяре, хотя более влажный климат… — Благодарю, довольно, — Альдо устало вздыхает. Прохладная ладонь сюзерена опускается Дику на плечо, легонько сжимает. — Да уж, задал ты мне задачу, Ричард. И, главное, как невовремя… Дик вздрагивает — уже не от телесной боли. И сглатывает. И отнимает ладони от лица.

***

Эхо шагов гулко раскатывается по узкому тёмному коридору, странным образом успокаивая, вселяя уверенность. Каблуки чеканят шаг размеренно, ритмично, как на войсковом смотру. Дик ни за что бы не подумал, что почувствует себя в безопасности в тюрьме, но здесь повсюду камни, старые, спящие много столетий, и они готовы поделиться со своим Повелителем дремотным спокойствием, непоколебимой уверенностью. Солдат с чадящим факелом в руке останавливается у двери, неуверенно смотрит на Дика, и тот слегка ведёт бровью. Ключ скрипит, проворачиваясь тяжело, неохотно, и солдат с усилием тянет тяжёлую дверь на себя, отступает в сторону. — Ежели он чего учинит, — пыхтит, — Ваша Светлость, кричите! Дик не отвечает, входит внутрь. За всё время, что Ворон провёл в Багерлее, Дик не побывал здесь ни разу. Робер как-то пытался рассказать ему о нечеловеческих условиях, в которых содержат бывшего Первого маршала — Дик отмахнулся, перевёл разговор. И вот сейчас, пока ехал ночными улицами, вслушивался в неживую тишину — успел навоображать про камеру Ворона всяческих ужасов, а здесь вполне себе просторно, и не холодно, и свечей довольно, и даже столик с письменным прибором стоит возле кровати… На этой самой кровати полусидя растянулся герцог Алва, смотрит в проём двери искоса. Взгляд Дика цепляется то за растрепавшиеся чёрные волосы, то за розоватый след от подушки на щеке, то за ступни, босые, белые, с выступающими косточками щиколоток. Хочется запечатлеть его в памяти как можно полнее, унести с собой, но, когда Алва слегка поворачивает голову и приподнимает бровь, глядя глаза в глаза, у Дика внутри что-то вздрагивает. — Эр Рокэ, — сипит он. Связки ещё не восстановились, лекарь просил Дика хотя бы пару дней провести в молчании — и отводил глаза. — Что я слышу, — насмешливо роняет Алва, промокает губы тонким кружевным платком, — вы так и не оставили ваши северные привычки, юноша? К тому же я ведь освободил вас от клятвы оруженосца. Дик не знает, как на это отвечать, и молча подходит ближе. Синие глаза оглядывают его цепко, внимательно. — Сядьте, герцог, если хотите, — Алва указывает взглядом на стул в углу. — Раз уж вы решили осчастливить меня визитом, может, поделитесь дворцовыми сплетнями? Я слышал, будто мой приговор не был вынесен сегодня по причине нездоровья одного из судей. В горле поскрёбывает, и Дик просто кивает, но даже от этого движения кашель царапает сильнее — приходится достать собственный платок, спешно прижать ко рту. Плечи вздрагивают. Дик пытается сидеть прямо, дышать глубже, ровнее, и ему удаётся не раскашляться — пока. Алва смотрит на него всё так же изучающе, задумчиво подпирает щёку костяшками пальцев. Видеть его без перстней всё ещё непривычно, пальцы кажутся хрупкими, странно беззащитными. — Не повезло, — негромко роняет Алва, и Дик молча дышит — вдох-два-три-четыре, раз-два-три-выдох — опасаясь даже наклонить голову. — Не знаю, за какими кошками тебя сюда принесло, когда ты должен лежать дома и дышать над травяным отваром, но, раз уж пришёл, запомни вот что: осудить меня ты должен в том случае, если и впрямь веришь в мою виновность. Если нет — откажись выносить вердикт, можешь сослаться на своё болезненное состояние. Иначе ты рискуешь навлечь беды не только на себя, но и на свою землю. Дик пожимает плечами, тихонько пробует голос: — Я уже не буду выносить вердикт. — Тебе так плохо? — брови вновь приподнимаются, но в голосе нет насмешки. — И ты всё равно разъезжаешь по ночам с визитами? Дик сипло усмехается. Он ведь потому и приехал, и Рокэ это знает. Ничего уже не изменишь, не вернёшь, и прощения просить нет смысла, как нет смысла и высказывать свои давние обиды, колючками засевшие в лёгких. Просто — посмотреть на Рокэ ещё раз и встретить его взгляд, услышать голос, пускай безразлично-насмешливый, как на суде, но обращённый не к гуэцию, не к обвинителю, не к анаксу. К нему, Дику. Воспоминания, должно быть, играют с ним злую шутку: кажется, будто Рокэ смотрит на него точно так — колко, остро, досадливо — как некогда рассматривал его укушенную крысой ладонь, готовясь надрезать горячую, натянувшуюся кожу. — Что у тебя? — спрашивает Рокэ, и Дик выдыхает: — Гранат. Пояснять не хочется — отчего-то он уверен, что Алва знает, чем он болен. Во всяком случае, удивления на бледном сосредоточенном лице не прочесть, Алва лишь слегка хмурится. — Не повезло, — повторяет ещё раз. Медленно спускает с кровати одну ногу, другую, сдвигается на край. — Мне вот повезло, ты успел меня отравить. Дик вздрагивает как от ожога хлыстом между лопаток. В груди давит тупо, болезненно. — Эр Рокэ… — Должен сказать, твой добрый друг эр Август весьма затейливо выбирает яды. Я провалялся в лихорадке ночь, зато мою прежнюю хворь как рукой сняло. Всё-таки занятно, как один яд влияет на действие другого. — Эр Рокэ, — Дик сжимает пальцы в замок, — вы же не кашляли. — Полагаю, это был вопрос времени, — Рокэ расслабленно поводит плечами, — сколько ещё я бы продержался. Я предпочитаю не проигрывать там, где выиграть невозможно, но — вы когда-нибудь пытались не проиграть самому себе, юноша? Стало быть, ваш яд уберёг меня от весьма незавидной участи — по крайней мере, мне долгое время так казалось. Однако, видимо, некоторые вещи никому не под силу вытравить до конца. Заведя руку за спину, Рокэ ощупью находит на постели платок и протягивает Дику. Дик принимает его подрагивающими пальцами, смотрит озадаченно — и бережно разворачивает. Рокэ смотрит на него, сложив руки под грудью, тонкие губы саркастически кривятся. На белоснежном кружеве подсыхает кровяная корка. Между оборок желтеют два лепестка камнеломки — точь-в-точь такие, какими поздней весной полны расщелины Надорских гор.

***

Снег сыплет медленно и тяжело, пушистые хлопья оседают на козырьке шапки, на плотном воротнике дублета, на ворсинках шерстяного плаща. Хочется дремать, наклонившись к шее неказистого надорского конька, покачиваясь в седле. Дик мотает головой, стряхивает влажной перчаткой снег с волос. Следит краем глаза, как начальник отряда подъезжает к капитану городской стражи, протягивает ему бумаги на выезд. — Не озябли, Ваша Светлость? — окликают из-за плеча, и Дик оборачивается. — В карету бы сели, погрелись. У солдата, обратившегося к нему, круглое открытое лицо, порозовевшее от холода. На Дика он смотрит со странной смесью смущения, снисходительности и опаски — как и почти все в отряде. Они знают, что герцог Окделл сопровождает низложенного самозванца Альдо в ссылку, известно им и то, что герцог Окделл вызвался на это добровольно, не дожидаясь суда. И как теперь прикажете с ним обходиться — как с государственным преступником или как с аристократом, путешествующим по своей прихоти? Дик усмехается, вновь качает головой. — Спасибо, старина, я привык. В Надоре сейчас наверняка намного холоднее, ветры свистят вовсю, заметая все тропки, все подъезды к замку. Может, весной туда удастся вырваться… да нет, ехать придётся через Ренкваху, так что в лучшем случае летом, и то если выдадутся засушливые недели, иначе будет легче лёгкого остаться навсегда в какой-нибудь топи, скрытой густым травяным ковром… и если, конечно, ему будет дозволено покидать место ссылки. Кое-кто в отряде заранее поминает Леворукого и всех кошек его, расписывая ужасы ренквахской зимы, морозную сырость, от которой не укроет и самый тёплый плащ, не отпускающую даже за толстыми стенами, у очага, вползающую в любую щель. Тихо-тихо, хоронясь ото всех, шепчутся, будто господин регент намерен уморить самозванца, потому и отправляет его в ссылку на север: не сегодня так завтра Та-Ракан де подхватит чахотку или сляжет с лихорадкой. Дик только кривится, когда до него доходят эти толки. Если герцог Алва хочет кого-то убить — он убивает, не оттягивая и не раздумывая. Сердиться на солдатню смысла нет, но если хоть кто-то из офицеров повторит при Дике хулу на регента, Дик проткнёт болтуна шпагой. И плевать на ссылку, плевать на то, что в нынешнем положении ни в коем случае нельзя ни с кем затевать ссору. Дику почти хочется, чтобы так случилось. Налетевший ветер взметает снежную порошу, шелестит бумагами в руках капитана, и тот неуклюже перехватывает их, стараясь не выронить, ругается сквозь зубы. Крепкий надорский конёк под Диком беспокойно фыркает, встряхивает мокрой тяжёлой гривой, и Дик легонько треплет его по холке: — Тихо, Гагат, тихо, всё хорошо… Позади по занесённой снегом мостовой несётся дробный стук копыт, солдаты оборачиваются. Сквозь ветер прорывается гортанный выкрик: — Дорогу регенту Талига! Люди, лошади шарахаются в стороны, жмутся к воротам. Кавалькада в черно-белых мундирах вырастает из снежной взвеси, и Дик выхватывает взглядом невысокую стройную фигуру, легко спрыгивающую с коня. Дик тут же спешивается сам — раньше, чем к нему обращаются. — Герцог Окделл, — роняет Рокэ Алва, безошибочно отыскивая взглядом во влажном мареве его лицо. — На два слова. Они заходят за угол серой каменной стены. Там, кажется, метёт ещё сильнее. На непокрытую голову Алвы, на дрожащие прозрачные капли в разметавшихся чёрных волосах Дику холодно смотреть. Алва, проследив за его взглядом, тянет руку к капюшону, набрасывает. Уголки тонких губ вздрагивают в улыбке, и Дик улыбается тоже. Поколебавшись, он приподнимает ладонь, расправляет сбившийся край капюшона Алвы. Пальцы касаются щеки, холодной даже сквозь перчатку, и Дик не успевает опустить их: ладонь Алвы обхватывает его запястье. — Ты здоров? — тихо спрашивает он. Дик кивает. Кашель не возвращался после той ночи в Багерлее, цветки и колючие листья будто растворились прямо у него в лёгких. — А ты? — Твоими молитвами, — Алва беспечно встряхивает головой. Молчит, улыбаясь вновь, легонько поглаживая пальцы Дика своими. Чёрная, расшитая серебром перчатка на узкой руке совсем тонкая, в такой подавать руку нежной даме на балу где-нибудь в Кэналлоа, а не беречься от холода. — Ты решил проводить меня? — бездумно спрашивает Дик. Высокие брови Алвы сдвигаются к переносице, на лбу чётче проступает недовольная поперечная морщинка. — Эпинэ остался, — напоминает он. — Принял назначение цивильным комендантом Олларии. А ведь он был с Альдо больше твоего. Дик переступает с ноги на ногу, влажный снег всхлипывает под каблуками. — Я дал клятву. — Какую? — хищный, резко очерченный рот насмешливо кривится. — Которая из твоих клятв тащит тебя в болота? Дик сглатывает. Крыть ему нечем — быть может, он и впрямь так отчаянно цепляется за свою верность Альдо потому, что ударил в спину человека, которому поклялся служить гораздо раньше. Дик вспоминает Альдо, бледного, сжавшегося в углу кареты. Белые волосы, длинные, неубранные, тревожный блеск глаз, запавшие скулы — он чем-то походит на маленькую Дейдри, прятавшуюся в комнате Дика от матушкиного гнева, доверчиво цеплявшуюся за его руку. И Дик не мог её оттолкнуть. — Мне жаль, — выдыхает Дик, — эр Рокэ. — Не эр, — Алва качает головой и вдруг подаётся вперёд, почти касаясь лба Дика своим. — Рокэ. От любых клятв, которые ты когда-либо давал мне, я тебя освободил. Так что выбор за тобой. Дик кивает. Рокэ смотрит ему в лицо долго и пристально, а потом усмехается. — Стало быть, твёрд и незыблем? Идём. Тебя заждались. Он выходит из-за выступа первым, Дик следует за ним, не сводя глаз с прямой спины. Сапоги на каждом шаге проваливаются в рыхлый снег, но Рокэ ступает по нему так же легко и пружинисто, как по дворцовому паркету. Он что-то бросает капитану, и тот рявкает: — Открыть ворота! Массивные проржавевшие створки расходятся с надрывным лязгом. Дик сметает ладонью снег с упряжи, вскакивает в седло. Он выезжает одним из первых, держится за начальником отряда. Ветер понемногу стихает, кони резво несутся вперёд, утаптывая тракт, туда, где блекло-серое снежное поле сливается с таким же серым небом. Оглядываться незачем, лучше смотреть вперёд и прикидывать, в какой деревушке устроиться на ночлег, как скоро удастся добраться до места — и куда же в итоге приведёт его, Ричарда, дорога. Говорят, Кэртиана кругла, как бусина на нити, подвешенной Создателем. Говорят, дороги порой возвращаются к своему началу.