Золото Рейна

Есть на Рейне утёс, мхом-травой не порос, Гладкий камень на солнце играет — А в глубинах река, холодна, широка, Стародавние тайны скрывает. У великой реки с малых лет рыбаки Искони и трудились, и жили, И про то, что в краю встарь случилось, свою Быль-легенду когда-то сложили… …Старику рыбаку есть одно на веку Утешенье — и впору гордиться: Краше дочки его нет вокруг никого, Всё не так хороши молодицы! Обо всём позабудь, если держишь ты путь Мимо ней: не отвесть уже взоры! Злато дивное кос да глаза ярче звёзд — Вот богатство красавицы Лоры. А уж голос у ней чище вешних дождей — Соловей даже так не выводит! Сеть отцовскую шьёт, звонко Лора поёт, В сказку светлую песней уводит… Ехал граф молодой над рекою седой, Услыхал песни девичьей звуки. К Лоре он повернул и на Лору взглянул… О, любви зародившейся муки! О, чудесные дни! Беззаветно они, Граф и Лора, друг в друга влюбились, И рыбацкая дочь в звездопадную ночь В его замок бежать согласилась. И, не ведая страх, в заповедных лесах Неразлучною парой гуляют; Словно древний Орфей, Лора песней своей Даже диких животных пленяет, И подходят те к ней, чтобы слышать ясней, Про охоту и сон забывают, И, к зверям обратясь, добродушно смеясь, Граф лишь меч свой покрепче сжимает… Но за мрачной стеной лишь графине одной, Старой замка хозяйке, не спится: Мёрзнет в шёлке, в мехах, с тёплой шкурой в ногах, Разлучить сына с Лорой стремится, Ведь рыбачка бедна, хоть красива она, Злато кос не монетное злато! Должен граф молодой на невесте другой Быть женат — родовитой, богатой! И, чтоб волю сказать, сына требует мать, И приходит к ней рыцарь покорно. Её речь так горька! «Дочку ты бедняка Предпочёл первым дамам придворным! Брось её ты одну — иль тебя прокляну, Вот подарок мой свадебный будет!» Рыцарь к Лоре идёт — в сердце боль отдаёт: Слово матери он не забудет. А графиня теперь, глядя вслед ему в дверь, У камина, довольная, млеет. Зло уже свершено! Будто в прошлом давно, Пламя снова ласкает и греет… Как зазубренный нож, так по совести ложь Режет графа: мол, он на охоту Едет волка травить, в рог весёлый трубить — Не бери это, Лора, в заботу! Но тоска сжала грудь милой Лоры… Взглянуть На отъезд из окна дева хочет: Блещет факел внизу, как зарница в грозу, Да охотники громко хохочут… Но не к лесу они в предвечерней тени Скакунов направляют храпящих. Он неправду сказал: едет он между скал, Замок графа-соседа хранящих… И к рыбачке в покой непреклонной стопой, Точно Смерть, мать-графиня заходит. «Сын тебе мой солгал: он к невесте умчал, Уж на днях его свадьба приходит. Исчезай же ты прочь в эту самую ночь — Или, хочешь, у нас оставайся: Будь служанкой пока, Лора, дочь рыбака, Чистить к свадьбе столы принимайся…» Счастье рухнуло в прах. Помутилось в глазах У раздавленной, сломленной Лоры… Бросив жемчуг, как хлам, старой ведьме к ногам, Убежала в слезах от позора И всю ночь через лес под покровом небес Под рычанье зверей пробиралась. Их — свидетель луна — не страшилась она, Повстречать только графа боялась. Но отец и на ночь обесчещену дочь Не пустил и прогнал от порога: Ничего не сказал, только прочь указал Да нахмурился грозно и строго… А в разверстых ставнях, в освещённых дверях Уж соседки ехидно смеются: «Не графиня, знать, ты? Приласкал — да в кусты?» — И тоской их слова отдаются… И решилась она, выпив горечь до дна, С опостылевшей жизнью проститься: Боль свою собрала и на берег пошла, Чтобы в омуте там утопиться. Перед ней, как всегда, безмятежно вода Величавого Рейна гуляет И под полной луной серебристой волной, Как кольчугою рыцарь, мерцает… Но по глади реки вдруг пошли пузырьки, Забурлила поверхность, блистая — И из Рейна возник венценосный старик, Лишь брада всколыхнулась густая. Путь широк ручейкам по могучим плечам, В бороде есть где рыбкам резвиться… Рейна бог перед ней! Но не сводит очей С него Лора — чего ей страшиться? Без испуга глядит. И старик говорит, Проницательно взор её встретив: «Знаю горе твоё — но, поверь, и моё Велико, чтоб его не заметить. Слушай, дева: давно (было так введено) Люди волю мою почитали, Об улове молясь, низко мне поклонясь, В воды Рейна монеты бросали… А сейчас — посмотри! Все горды, как цари, Бога Рейна никто и не вспомнит! Все забыли меня. Ни в ночи, ни средь дня Ничья речь обо мне не напомнит… Но с тобой, моя дочь, навсегда в эту ночь, Коль согласна, союзники будем. Помогу отомстить, покарать, не простить, И ничьих мы обид не забудем! Наделю колдовской силой голос я твой, Ты волшебницей, девушка, станешь И, кто Рейном пойдёт, чья ладья подойдёт — Всех на гибель в пучину заманишь. Лишь условье одно я поставлю: нужно, Чтобы сердце своё ты закрыла. Пожалеешь кого — не спасёт колдовство, И река тебе станет могилой». И, не помня себя, жизнь саму не любя, «Соглашусь!» — ему Лора сказала. Вмиг её на утёс словно ветер вознёс, И вода под скалой взбушевала… И вдоль Рейна-реки попозли шепотки: «Лорелея — чаровница злая!» — Ведь бесчисленных слёз стал причиной утёс И певунья на нём молодая. Как броню и кинжал, ей забвение дал Рейна бог, колдовством наделяя. С безразличьем она, в песнях дивно-нежна, В омут жертву свою завлекает. Измождённым — покой, рыбакам — путь домой… Обещает, как сон, Лорелея, Всё, что алчет душа. И пловец, не дыша, Сбросить сеть колдовскую не смеет. На утёс смотрит он. А затем — только стон, Заглушённый волной, раздаётся… И опять, как всегда, мчится-плещет вода Да над мёртвым коварно смеётся. …От невесты домой вскоре граф молодой Возвратился, неладное чуя. Лоры в замке уж нет — затерялся и след… Что ж, любуйся теперь на другую! Обманул Лору ты! И былые мечты Всколыхнулись раскаяньем чистым… И теперь для него даже имя его Наречённой, как ад, ненавистно. «Сколь тогда неправы были, матушка, вы! Ах, зачем же вы Лору прогнали? И послушал я вас… Будь я проклят сейчас!» — Не кричит, только шепчет в печали… И, прислуге на страх, тихо в мрачных стенах — Голос девичий их не тревожит. Но, камин хоть горит, всё графиня дрожит, Никогда уж согреться не может! И в крестовый поход граф смятенный идёт, В палестинской воюет пустыне — Но в крови и в пыли злато рейнской земли Не забыл. Сердце помнит, как ныне. Он вернулся домой. Он старик молодой. В шрамах совесть от вечных укоров. Мать давно умерла. Ну и пусть, что ждала… Хочет слышать он только про Лору. Но колдуньей её кличут люди… Зверьё! Бессердечные, лживые твари! Он не верит! Мечом — не судьёй, палачом — Рыцарь мщенье обидчикам дарит. Сердце плачет в крови… И в безумье любви Он по лестнице замка сбегает. Мчится вскачь вороной. На дороге крутой Граф лишь пуще его погоняет. В пене загнанный конь. Уж заката огонь Перед рыцарем Рейн обрисует. Пламенеет река — и на ней, далека, Та, кто разум и сердце чарует… Но рыбак ни один — хоть богат господин — Его к Лоре везти и не хочет. Сбились робко в тени: иль безмолвны они, Иль молитву в смущенье бормочут. Промедленье — упрёк! Сам на вёсла налёг, Лодку вверх по реке направляет… То не волны бегут — звуки песни текут: Лора любит его, призывает! «Лора, Лора! Мой друг!» В упоенье из рук Бросил вёсла, стремнины не видя… Смерть пловцу, кораблю! «Лора, Лора, молю: Ты прости, что жестоко обидел! Лора!..» Скалы. Удар. О, убийственный дар! Лорелея замолкла, очнулась… «Зов знакомый… ко мне…» И она, как во сне, Посмотреть на пловца обернулась. Это рыцарь её! Взор прямой, как копьё, На неё устремлён с обожаньем. Волны жадны, грубы — он не мыслит борьбы, Он умрёт, не заметив страданья… И воскресли в ней вновь слёзы, страх и любовь! Лорелея — нет, Лора! — склонялась Ниже, ниже… спасти… «О, любимый, прости!» Вдруг скользнула — и в воду сорвалась, Пала вниз, как стрела, и его обняла, Волосами сокрыв золотыми… И, взвихрившись пеной, Рейн поднялся волной И навеки сомкнулся над ними. И тогда наконец бога Рейна дворец, Что на дне хрусталём возвышался, Как живой, застонал, словно гибель узнал, Зазвенел — и в осколки распался. …Велика Рейн-река, широка, глубока, Силу волн не любой одолеет. В блеске капель, как слёз, есть на Рейне утёс — Он зовётся скалой Лорелеи.